Текст книги "Лишний"
Автор книги: Анатолий Азольский
Жанры:
Шпионские детективы
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)
Глава 24
Она убила его через пять дней, в бильярдной, и в минуту убийства обер-лейтенант Шмидт в офицерском клубе коротал вечер за картами. И на Анну тоже не пало подозрение, хотя находилась она рядом с бильярдной, в столовой офицерских курсов.
Как и прежде – два выстрела, обе пули вошли в череп и застряли в нем. Гильзы найдены были в коридоре, оттуда она и стреляла.
Выждав неделю, я посетил бильярдную, поднялся в столовую и попытался понять, каким образом ей удалось задуманное. В тот вечер столовую сделали банкетным залом. Курсы – двухмесячные, очередной выпуск, на банкет пригласили командиров частей, кое-кого из штаба гарнизона, присутствовали и офицеры, отозванные с фронта в экзаменационную комиссию. Мобилизовали служащих женского пола, девиц из учреждений и вспомогательных войск, всех обязали быть официантками, к тому же после банкета намечались танцы под радиолу. Анна приняла приглашение какого-то майора и сидела с ним за столиком, «пукалку» же принесла в сумочке. Что дальше – это уже варианты, почти фантастические предположения. Могла пойти в туалет, увидеть на вешалке курточку служащей вспомогательных войск, набросить ее на себя, метнуться по лестнице вниз, выстрелить, спокойно выйти из бильярдной, юркнуть во двор, взлететь по запасной лестнице на второй этаж и там уже прошествовать в туалет, сбросить с себя курточку и у зеркала начать вглядывание в губы, ресницы и брови. Наверное, так и было. Потому что всех девиц из вспомогательных войск загребли в гестапо и допрашивали там до утра. А может, и по-другому было. В любом случае выходило, что туалет, выстрелы и возвращение к столику занимало по времени полторы-две минуты. Но в том-то и дело, что отлучалась она от майора всего на несколько секунд, и этот факт был зафиксирован во всех перекрестных допросах. Даже по цирковым нормативам это был феноменальный номер.
Так и не догадался я, как удалось совершить ей эту эквилибристику.
Полет под куполом без лонжи, стрельба за спину по отражению в зеркале – как ни называй, а объяснение одно: война, страх смерти и жажда жизни.
Немцы расстреляли двенадцать заложников, о чем оповестили расклеенными объявлениями. Возвращая «браунинг», Анна Шумак презрительно сказала:
– Уголовную шпану прикончили, на рынке взяли в прошлую неделю… Береги Петра!
Глава 25
Трудолюбивой пчелой летал Петр Ильич, задерживаясь на цветках, благоухающих свежими данными. Он ухитрялся быть сразу везде, голова его держала тысячи цифр и наименований. К нему пришла зрелость, та самая пора в творчестве артиста, когда одинаково хорошо удаются и роли мальчиков, и образы классических старцев. У него, иными словами, выработался почерк, стиль. Высунув от натуги язык, выводит первоклашка фамилию свою на тетради как бы нелепо связанными буквами. С годами буквы сливаются в четкое слово, понятное родителям и педагогам, а потом единый росчерк пера образует вязь, доступную не каждому глазу, хотя первую букву фамилии угадать еще можно. А еще через несколько лет вязь начинает выдавливать из себя вроде бы лишние буквы, тасует их, обретая смелую вычурность; рука затвердевает, выработав решительную финальную завитушку. Когда же человек становится мастером, смелость и непринужденность его поступков отражаются в подписи, в почерке, и над подписью вырастают полукруги, частоколы, фигурные башенки, меняя свое расположение от случая к случаю, по настроению.
Такими вот фигурными пассажами и обрамлял поведение свое Петр Ильич.
Однажды, в июне это было, притопал в «Хоф» сутуловатый, низкорослый, длинноносый и неуклюжий лейтенант, явно проездом, явно с фронта, оглохший от близких разрывов и потому говоривший громко и дребезжаще. При одном взгляде на него у многих офицеров рождалась мысль: «Ну, этого сильно пощипали иваны!..» Пощипанный лейтенант этот предъявил официантке прошлогодние талоны, а на предложение обменять их в комендатуре на настоящие – вспылил. На мятом-перемятом кителе – ни медальки завалящей, ни орденской ленточки, ни значка. Но чувствовалось – везде побывал, вдоволь настрадался. Один из тех недотеп, которых задевает шальной осколок или выстрел наугад.
Талоны его прошлогодние я приказал принять и поспешил в кабинет. Мне показался знакомым лейтенант этот: длинный острый нос, выпиравший из-под сближенных глаз, сварливые интонации дребезжащего голоса… Где-то определенно видел я его, и не в «Хофе». Думал, вспоминал, отвечая невпопад бравому артиллеристу, который настырно интересовался, где можно быстро и дешево оформить посылку на родину. Дверь приоткрылась и закрылась, я уловил взгляд Петра Ильича и все понял. Да это же бригадир проводников, тот самый мерзкий тип, что не пускал меня в поезд на Ангальтском вокзале! Надо ж – такое совпадение! Вот тебе и война! Вот тебе и хаотическое перемещение многомиллионных людских масс!
Что делать? Что?
От артиллериста я избавился, послал его в магазин на площади. И спокойно прошествовал к столикам. Успел позвонить Игнату, дал сигнал опасности. Все варианты неожиданного опознания перебрали когда-то втроем, все вроде бы предусмотрели, все возможные встречи, абсолютно нежелательные, учли й разработали меры защиты, но мимолетные контакты на Ангальтском вокзале упустили.
Что делать? Что?
Семнадцать часов с минутами, не все столики заняты, легкий шум людей, занятых приемом пищи. Зачуханный лейтенант сидит в одиночестве, никто не захотел портить себе аппетит, у всех в ушах его скандал из-за талонов. Похоже, о талонах он уже забыл. Не ест. Томительно думает о чем-то.
– Все в порядке? – участливо спросил я.
Он поднял на меня глаза сумасшедшие, нездоровые, слезящиеся.
– Я вас знаю! – вдруг выпалил он и встал.
– Конечно, конечно… – улыбнулся я. – Мы беседовали о том о сем недавно…
За столиками уже прислушивались.
– Я вспомнил! – торжествующе воскликнул он. – Вспомнил!.. Вы не немец! Вы русский!.. Коммунист!.. Большевик!.. Это вы хотели проехать без билета! Ну да же! Ну да! На Ангальтском вокзале! – надсадно перечислял он.
Красноречивый взгляд, брошенный мною на бутылки перед крикуном, намекал на источник буйного словоизвержения. Впрочем, всего две бутылки пива, и лейтенанта уже не остановить. Происшествие на Ангальтском вокзале было до ведено до сведения всех сидящих за столиками, и мне оставалось только вежливо улыбаться – как хозяину, вынужденному терпеть пьяные откровения гостя.
– Приятель, ты ошибся!.. – попробовал кто-то успокоить брызгавшего слюной лейтенанта, но тот отбрыкнулся свирепо:
– Я не ошибаюсь! У меня прекрасная память на лица! Я всех всегда помню! У меня служба такая!
Тишина. Все молчали. И в тишину вполз ленивый голос обер-лейтенанта Шмидта.
– Момент… Один момент… Сейчас мы проверим вашу память… Посмотрите-ка на меня, лейтенант… А может – и я был в том поезде?
Затрепыхался кончик длинного носа, маленькие глазки уставились на Шмидта. Долгая минута узнавания – и злорадный возглас:
– Да, вы тоже там были!
Легкий шум прошел над столиками. Кое-кто заухмылялся. Шмидт ласково смотрел на лейтенанта.
– А вон тот господин… Он тоже был в поезде? – и Шмидт пальцем указал на майора Фуса, медика, невропатолога.
– Господин майор в поезде не был! – отчеканил лейтенант, на что Шмидт ответил с нескрываемой насмешкой.
– А жаль, – протянул он. – Он бы понадобился…
Все рассмеялись, потеряв интерес к явно рехнувшемуся недоумку. Да и до лейтенанта дошло наконец: такого быть не может, чтоб случайная встреча, мимолетная и слепая, повторилась через два года. Ну, двое могли столкнуться вновь, в жизни всякое бывает. Но трое? Это уже не вмещалось в границы, разрешаемые разумом.
Настоящий художник никогда не удовлетворяется произведением, созданным в озарении. Разум подвигает его на последний мазок кисти или тщательно выверенное слово. Петр Ильич бросил скомканную салфетку на стол, поднялся, подошел к обескураженному лейтенанту. Глянул на офицеров, призывая их к милосердию.
– Не волнуйтесь, друг мой, случаются вещи и пострашнее… Не узнать старого фронтового товарища – это много хуже. Куда, если не секрет, направляетесь сейчас?
Лейтенант неохотно рассказал, что на фронтовом распределительном пункте ему вручили предписание – 26-й полк 45-й дивизии, но – подрыв машины на мине, потом освидетельствование, а сейчас в резерв…
Немец – домосед и семьянин, и семья немецкого офицера – его полк, и воинским братством сильна немецкая армия. Дружеский тон Шмидта, его участливые расспросы увечного воина заставили офицеров как-то по-иному глянуть и на него, и на лейтенанта. Обо мне же было забыто, и я повел размягшего лейтенанта к себе, быстренько соорудил ему посылочку, сунул в карман его бутылку водки и сдал, можно сказать, с рук на руки Игнату. Лейтенант побрел к вокзалу, сопровождаемый им. Часто приостанавливался и пугливо озирался. Он так и не понял, что с ним произошло.
Глава 26
Наступила – так казалось мне – полоса удач. Игнат, уехавший с занудою в одном поезде, представил даже скальп, документы психа. Обер-лейтенант Клаус Шмидт восстановил свое доброе немецкое имя, а Петр Ильич Халязин не горевал уже о том, что забыт Москвою.
Как-то по-другому стал он смотреть на нас. Бывали часы, когда он дотошно расспрашивал меня о детстве: где учился, как учился, почему ушел из семьи отец и по чьему недомыслию пропал внезапно братик мой – все его интересовало, и он обещал после войны поговорить с матерью моей, которую считал виновной в уходе отца. Сокрушенно покачивал головой, раздумывая над судьбой братика.
Игнат откровенно врал, когда Петр Ильич и его стал донимать расспросами. Отвечал анкетно: родился в панской Польше, с детских лет вступил на путь борьбы за освобождение рабочего класса, неоднократно арестовывался продажным польским правительством, воевал в Испании, готовил кадры в школе партизанского движения, владею всеми европейскими языками, холост, беспартийный, гражданин СССР, в оппозициях не состоял, родственников за границей не имею. Однажды он, Игнат, взмолился:
– Ну что он ко мне пристает!.. Ему же нельзя ничего говорить! Он же совершенно не знает никакой жизни, кроме закордонной!
Это была правда. Петр Ильич как бы заслонялся от жизни на родине, не вдумывался в нее и не желал вдумываться.
И меня тоже поражал вспыхнувший в Петре Ильиче интерес ко мне и к Игнату. Пока не осенило: да мы для него – все! Единственные люди на земном шаре, которые продолжают считать его живым и честным! Которые удостоверят: да, капитан РККА Петр Ильич Халязин присягу не нарушил и до конца дней своих сражался с врагом. Нам поверят, а не этой Шумак, которая ночует у него.
Когда я сказал об этом Игнату, тот побледнел.
– Не поверят мне, не поверят! Ты себя береги – ради него. А я – святые мне помогут – спрячу его в Польше, во Франции!
И на фронте удача за удачей. Эпопея на Курской дуге завершилась. Обер-лейтенант Шмидт получил из Варшавы четкое указание: незаметно вывозить в Германию все действующее оборудование. Фронт катился на запад, темпы продвижения опрокидывали все наши расчеты, вставал вопрос: а что дальше? Отступать с немцами или уходить в лес? А куда девать Петра Ильича? Что делать ему вообще? Прятаться в городе до прихода наших или уходить в неизвестность, в Европу, которая уже простреливалась насквозь? Исчерпаны ли его возможности оставаться обер-лейтенантом Шмидтом?
Тьма вопросов – и ни одного ответа. Гарбунец, полтора месяца не дававший о себе знать, вдруг обратился с подобострастной просьбой: ему нужны деньги, большие деньги, дайте мне, пан управляющий, возможность заработать их. Он, видите ли, хочет упрочить статус свой, обосноваться в генерал-губернаторстве, а там другие порядки, надо пройти легитимацию, и. чтоб задобрить полицию и родственников, нужны деньги, большие деньги.
Подумать только: Игнат Барыцкий и Юзеф Гарбунец – одной крови! Неужели этот слизняк полагает, что Красная Армия остановится на границах 39-го года? Не войдет в никем не признанное генерал-губернаторство?
– У вас там родственники?
– Пан управляющий, бедняки есть везде, даже в Австралии, и раз ты поляк, то родина твоя там, где беднякам живется чуть получше…
Он дурачил меня, этот пройдоха. Попугивал даже, нагло демонстрируя униженность свою, зависимость от меня… Мутно и нехорошо стало от разговора с ним, и обдумать его не удалось.
Громом среди ясного неба прозвучало известие из Варшавы: арестован Сергей Александрович Тулусов!
Весть эту привез варшавский связник Игната, парень скромный, с робкой улыбкой, с мечтательными глазами на бледном лице. Не поверив ушам своим, Игнат позвал меня, и парень, по-военному вытянувшись, доложил: да, взят контрразведкой абвера, увезен под Варшаву, в абверовскую школу, содержался там в карцере, на допросах, видимо, молчал и на сотрудничество не пошел, потому что вчера утром переведен в тюрьму Павяк, а оттуда одна дорога – на аллею Шуха, в гестапо.
Парня отправили в Варшаву, наказав не спускать глаз с Тулусова. И рассказали Петру Ильичу про белогвардейца. Он сник как-то, долго молчал. Да и нам не хотелось говорить. Надо было еще осмысливать эту невероятную новость.
– После войны я найду его могилу, – пообещал Петр Ильич.
Ни у меня, ни у Игната никакой жалости к Сергею Александровичу не было. Что-то вроде благодарности, скорее. Арест его означал: немцы расшифровали все радиопереговоры отряда с Москвою. Им теперь многое известно о нас. Они знают о разведгруппе в городе и о связях ее с Варшавой. При всем своем монархическом и антисоветском прошлом Тулусов ни слова не скажет о нас. Смущало только одно обстоятельство: вслед за Тулусовым арестовали его знакомых и тех, с кем он контактировал в Варшаве, русских преимущественно. Неужели и впрямь княжеский сынок работал на нашу разведку?
Еще не свыклись с варшавскими новостями, как получили из отряда записку: «Миша заговорил». Долго гадали, что это значит, пока не прозрели. Заговорил мальчик, тот самый немой, что пригрет был Петром Ильичом. Мыкал у нас, спотыкался на звуках, когда силился сливать их в слово, а в отряде заговорил. О чем? Да о том, что так хотели услышать немцы о составе разведгруппы. Игнат получил задание: отправиться в отряд, скрытно переговорить с начальником разведки, предупредить его о перехвате и расшифровке и что-то придумать насчет мальчика.
Глава 27
Семь дней пропадал Игнат. Ощущение опасности – реальной, с кровью, с выстрелами – коснулось и Анны. Она примчалась как-то, сухие потрескавшиеся губы ее прошелестели: «Вы что-то скрываете от меня…» А я вспоминал совет Игната: «Надо естественно вести неестественную жизнь». Все тот же «Хоф», все те же разговоры с немцами, все та же денежная канитель с Химмелем. Была какая-то вязкая, засасывающая неопределенность. Петр Ильич опять сошелся с гарнизонными забулдыгами, до поздней ночи резался в карты. К Анне он охладевал все больше и больше, и это уже становилось заметно по ней.
Все разрешилось веселеньким свистом Игната. Разбрасывая польские прибауточки, он ворвался ко мне вечером, обнял.
– Есть работа! – оповестил он и помахал пакетом. – Зови Петра.
Пакет как пакет, чуть больше канцелярского конверта, чуть потолще письма. Но прилагались к конверту особые слова, ради них и послали Анну разыскивать Петра Ильича.
Ждали. Молчали. Света не зажигали. На город уже трижды налетала авиация, почему-то английская, воздушные тревоги были эффектными, с двигающейся колоннадой прожекторных лучей, поэтому и ввели светомаскировку. Окна кухни завесили плотным зеленым брезентом, включили для проверки свет, но оказалось – электричества нет. Тогда зажгли керосиновую лампу. Игнат сел на пол, вытянул ноги, положив автомат перед собою. Задремал.
Петра Ильича привела Анна, было уже одиннадцать вечера. Он зашуршал плащом, раздеваясь, вошел в кухню, приглаживая волосы, протянул руку вскочившему Игнату, коротко приказал Анне: «Уходи!» Та возмутилась: «Имею же я право!..» Посовещались и признали: имеет. И заперли в комнате. Зажгли вторую лампу, чтоб на столе не было теней, сели втроем.
– С богом! – торжественно произнес Игнат и ножом вспорол пакет. Из него посыпались фотографии.
Стали рассматривать их по одной, передавая друг другу. Потом свели их вместе, разложили на столе. Групповые снимки более чем полусотни людей, разных людей. Кто в штатском, кто в форме офицеров вермахта, несколько человек – в эсэсовских мундирах, присутствовали и женщины, две из них – в вечерних туалетах, одна улыбалась прямо в объектив. Красной тушью обведены кружочками те, на кого нас нацеливали: шесть человек. Из этой шестерки двое отмечены особо. Один – фамилией (Арним фон Риттер), второй – воткнутой в него стрелкой, и второго, надутого и важного, Игнат немедленно окрестил по-польски: Врубель, воробей.
– Фотографии надо сжечь, – напомнил Игнат.
Глянули еще раз, запомнили, протянули Игнату. Тот поднес их к стеклу лампы, поджег. Запахло так остро и ядовито, что Петр Ильич расчихался на всю квартиру, и услышавшая чих Анна вскрикнула: «Что с тобой, Петя?..» Жест Петра Ильича и поджатие тонких губ его говорили нам: не обращайте внимания, бабы есть бабы…
Игнат изложил: завтра в краковском вагоне Львовского поезда в город прибывает эта обозначенная тушью шестерка во главе с Арнимом фон Риттером. Задача: организовать покушение на них и сделать так, чтобы кто угодно мог уцелеть, но только не Риттер и этот пухленький Врубель. Представить покушение на шестерку делом самих немцев – финальный эпизод скрытой борьбы, не один год ведущейся в недрах службы безопасности. После акции всей группе уходить в лес, в квадрат 41-8.
Петр Ильич не забыл еще того, что последовало за некрологом. Поэтому и спросил недоверчиво:
– А чей это приказ?.. Санкционирован ли Москвою? Передан как – по радио? Если да, то грош цена приказу, текст его лежит сейчас на столе руководителя абвера.
Игнат тоже не забыл того приказа.
– Связи с Москвой нет. И рации уже нет. Я ж говорил – в отряде полный развал. Ночью кто-то швырнул гранату в землянку с радисткой. Наверное, Москва знает о расшифровке. Потому что этот приказ, последний, пришел от другого отряда, из-под Мозыря, а туда он попал прямиком из Москвы, парашютиста выбросили…
Кое-какие сомнения были еще у Петра Ильича, да и мне приказ казался несколько странным. С другой стороны, нам-то какое дело? Большая политика всегда делалась руками мелких исполнителей, тактика подчинена стратегии. Мы убираем Риттера и Врубеля, кого-то двигают на их место, и все ходы фигур подчинены высшим интересам.
Решили: с шестерки – глаз не сводить, но делать это так скрытно, как никогда ранее. Главное – не спугнуть.
Глава 28
Утром сам поехал на вокзал, Игната оставил на подстраховке, самому хотелось посмотреть, как встречают эту шестерку. И был немало удивлен. На перроне – никого из городских тузов, патрули и наряды не усилены, полиция рвения не проявляет. Помалкивал о прибытии важных гостей и помощник военного коменданта вокзала. Через него Химмель выколачивал своим интендантам места в поездах, поручая мне переговоры с ним, – это-то и дало мне возможность появиться на вокзале, не вызывая подозрений. Весь затянутый разговор с помощником велся в угловой комнате на втором этаже, откуда хорошо просматривалась средняя часть поезда, а немцы обычно туда вцепляли важные вагоны. Из краковского вагона выглядывали какие-то девицы, но покидать его никто не торопился. Да и шестерых мужчин с изученными внешностями там не наблюдалось.
И вдруг я их увидел, краем глаза, переговариваясь с помощником коменданта. Они, видимо, ехали в разных вагонах и теперь сошлись на перроне. Тот, кого Игнат назвал Врубелем, оказался не таким уж важным и надутым. Выше среднего роста, в сером костюме. Держался просто, никакой спеси. Впрочем, все они чувствовали себя свободно, встречи не ждали, помахали ручками девицам, вели себя так, будто приехали на рыбалку, сейчас поднесут им удильные принадлежности – и до утра понедельника можно полеживать на травке да посматривать на поплавки. Наконец, простились с девицами и стали серьезными. У двоих обнаружились, кажется, повадки телохранителей, эта парочка отличалась выправкой и высоким ростом. Арним фон Риттер, легко узнаваемый, передал саквояж одному из телохранителей и повел всех к площади. Шествие замыкал лейтенант ВВС с портфелем, самый молодой. Были они шагах в тридцати от окна, но путь им преградила тележка с багажом, они свернули влево и очутились прямо подо мной. Сейчас бы гранату, всего одну, «эфку», – и не надо уже ничего придумывать. Швырнуть вниз, в открытое окно. От Врубеля перышка не осталось бы, Риттера по кусочкам собирали бы для отправки в Берлин. А помощника уложить наповал, закрыть труп в кабинете – и в квадрат 41-8. Ваше здоровье, оберштурмбаннфюрер Валецки!
Скрылись. Куда поехали, что делали – это уже вечером рассказал Игнат. Никаких телохранителей нет – так считал он. И вообще тут какая-то нелепость, уж очень дико ведут себя визитеры. Верзилы на роль телохранителей явно не тянули, пространство на две полусферы не делили условно и мысленно не обшаривали попавших в полусферы людей. Врубель дважды прикладывался к самогону, вживаясь в местную экзотику. Риттер вовсе не аристократически ругал всех подряд и даже заорал однажды, что немедленно уедет из этого города. Правда, поводов к отъезду было у него предостаточно. Документы, предъявленные ими в двух гостиницах, оглушительного действия не производили, на них вообще не обратили внимания, а уж отдельные номера шестерке не полагались, что, конечно, нас не могло не радовать. Город, короче, не был оповещен о прибытии группы лиц с какими-то важными полномочиями, но то, что полномочия есть, обнаружилось тогда, когда шестерка оказалась без крова над головой. Лейтенант с портфелем отправился в штаб гарнизона, оттуда последовал грозный окрик, и военная гостиница приняла под крышу свою шестерых гостей, устроила в трех номерах. Ужинала шестерка в гостиничном буфете, потом верзилы откололись, спустились в ресторан и едва не попались, предъявив пачку талонов на спиртное. Их приняли за спекулянтов, позвонили в комендатуру. Та, впрочем, не пожелала связываться со штатскими. Прибыла местная уголовная полиция, ни одного немца в ней, и верзилы поиздевались над полицией всласть, предъявив наконец документы, потрясшие блюстителей порядка. Набив карманы бутылками, верзилы поднялись к себе, но пить не стали: в гостиницу прикатила на автобусах компания старших офицеров из Ровно, и шестерку решено было выбросить на улицу, потрясшие полицию документы почему-то не сработали. Тогда лейтенант, портфель таскавший так, будто он ему надоел до чертиков, поплелся в гестапо. И машина закрутилась на нужных шестерке оборотах. Им отвели две квартиры, причем Врубель ухитрился познакомиться с телефонисткой штаба гарнизона и пригласить ее в кино, на сеанс прямо там же, в штабе, и в штаб попал без пропуска. К концу сеанса Риттер или кто другой послал за Врубелем телохранителей, его вытащили, посадили в «Майбах» Валецки, повезли спать. «Зиг хайль!» – пискнула на прощание телефонистка.
Все то, что рассказывал мне Игнат, решительно не входило в привычные нам правила поведения немцев, а мне вообще все казалось пересказом какой-то дешевой пьесы. Хотя и нельзя было внятно объяснить себе, в чем фальшь ее.
И весь следующий день творилось что-то непонятное. Шестерка к чему-то готовилась, к чему – установить не удавалось, даже предположительно. А варшавский связной Игната привез тяжкие новости: Тулусов начал давать показания, из Павяка переведен на аллею Шуха, арестованы несколько немцев, всем предъявлено обвинение в связях с врагами рейха.
Мы продолжали естественно жить в неестественных условиях, по вечерам сходились, думали, спорили. Шестерка никак не хотела собраться на несколько часов в полном составе, но, если бы вдруг и собралась, у нас не было бы времени подготовить покушение. Петр Ильич мрачнел с каждым часом, у него возобновился нервный тик. Мы никогда не влезали в дела Игната, но на этот раз спросили, как и какими силами ведется за шестеркой наружное наблюдение. Оказалось – не ведется, Игнат нацелил свою агентуру на лейтенанта с портфелем, намекнув, что в нем – золото, Все остальные сведения сами собой попадают в уши Игната, поскольку шестерка ведет себя шумно, хотя до сих пор так и не ясно, зачем припожаловала она в город. В «Хофе» поговаривали: некие персоны прибыли с некоторой ответственной миссией, но пока просто-напросто дурачатся, вырвавшись из Берлина на волю. – Не по-немецки это… – проворчал Петр Ильич. И был прав. Настоящий штатский немец всегда привязан к учреждению, фирме, резервному полку, к которому приписан. С другой стороны, такое поведение служило прикрытием какой-то важной операции. Спросили поэтому Игната, что представляет собой его агентура, и Игнат честно признался, что его поляки – люди без всякой политической ориентации, им бы только немцев скинуть.
Через сутки обстановка прояснилась. Из штаба группы армий Центр прилетел подполковник, немедленно связался с лейтенантом из шестерки, в военной гостинице очистили третий этаж, намечалось какое-то совещание, где – неизвестно. Определилась и роль верзил: всего-навсего – шифровальщики. Карточные партнеры Петра Ильича преподнесли свеженькое: на совещание уже прибыл некий майор, привезли его, стащив с койки фронтового госпиталя, и по дороге так растрясли, что майору в здешнем госпитале обновляли гипсовую повязку. Восемь или девять офицеров отзывались с разных участков фронта на совещание, и никто пока не мог сказать, какова цель его и где оно будет происходить. Проговорился Химмель, при мне сказав кому-то по телефону: «Где я им достану свежего пива? Да еще требуют светлого мюнхенского!.. Бочку!..» И пояснил мне: «Прикатили какие-то бонзы, устраивают совещание послезавтра, жажда их мучит, на шестнадцать человек – бочка настоящего немецкого пива. Смешно! До настоящего пива – девятьсот километров, оно скиснет, пока доедет…»
Наконец установили: шестерка собирается послезавтра, начало – в 10 утра, в полдень – скромненький обед, после чего фронтовики будут предоставлены самим себе, а шестерка отбудет из города самолетом.
Собрались и мы накануне, в полдень. Расстелили карту города. Для совещания шестерка выбрала особнячок на Пястовской, до сегодняшнего дня пустовавший. Комендантский взвод стащил со второго этажа вниз кое-что из мебели, расставил в гостиной. Обед намечался во флигельке, посуду уже завезли, бочка светлого мюнхенского нашлась, ресторану при гостинице дали заказ: шестнадцать персон. Кое-кто еще не прибыл с фронта, их ожидали ночью или утром. У особнячка выставили охрану – часовой с винтовкой, смена через четыре часа. Улица тихая, по соседству такие же особнячки, заколоченные, незаселенные, утопающие в садах. Никаких признаков того, что совещание опекается службами безопасности, обнаружить не удалось. Шестерка сама лезла нам в пасть.
Была во мне вялость… Какое-то упорное нежелание думать. И нарастающее беспокойство. Уж очень все мы изменились за какие-то два дня. Петр Ильич обязан был профессионально дознаться, какова цель совещания. Но – не интересовался, как-то погас его интерес к таинственной встрече, а интерес эта необычная встреча представляла. Игнат не осыпал нас польскими своими прибауточками, все думал и думал. Одна Анна горячилась, призывала, пылко потрясая кулачком: «Взорвать их! Всех взорвать!»
Ее нельзя было держать в неведении. Ей надо было – при провале – срочно покидать город. Даже если труп обер-лейтенанта Шмидта и не будет опознан, через несколько дней спохватятся: а где уполномоченный Штаба Восточного Экономического Руководства? Шансов уцелеть было мало. И никто из нас не хотел признавать это прямо, стесняла женщина.
Вариант напрашивался – примитивный и верный. Примыкающий к особнячку сад обтекал беседку и обрывался оградой, железным забором.
За ним – два жилых дома, фронтонами выходящие на параллельную с Пястовской улицу. Сюда и подъезжаем на машине в 10.30 и оставляем Игната, который перелезет через ограду и займет пост в беседке. Отсюда он и будет прикрывать наш отход. Мы – я и Петр Ильич – пешком возвращаемся на Пястовскую и подходим к особнячку. Оба – в форме, оба якобы вызваны на совещание и опаздываем – объяснение, годящееся для часового. А потом в ход пойдет оружие. Кто где сидит – неизвестно, поэтому огонь сосредоточить на шестерке, она в штатском, я беру Врубеля, Петр Ильич – Арнима фон Риттера. При первом же выстреле Игнат автоматными очередями прижимает всех в гостиной к полу и не дает уцелевшим преследовать нас. Рывок к ограде – и в машину.
Если офицеры в гостиной окажут жесткое сопротивление (фронтовики все-таки!), то Игнат забросает гранатами окна и ворвется вовнутрь.
Что ж, все казалось грамотным и продуктивным. Возражений быть не должно.
Их и не было. Петр Ильич – в кресле, нога на ногу – курил, фигурно пуская дым, всаживая колечко в колечко. «А что, сойдет, – промолвил он безмятежно… Сидевший на полу Игнат готовил оружие, разбирал и собирал пистолеты. По поводу услышанного ограничился польским выражением, означавшим равноценность любого варианта.
И тем не менее нельзя было не уловить скрытое неодобрение. План ни к черту не годится – вот что висело в комнате. Но раз иного нет – это тоже висело, – то пусть будет так. Пойдем, постреляем, повзрываем. Да и выслушивали меня так, будто я не с ними пойду на акцию, а с другими.
Вдруг подала голос Анна, сказала, что пойдет вместе с нами, иного выхода у нее нет. Да оставить одного Петю она не может.
Это уж было слишком. Петр Ильич рассмеялся: «Ты меня уморила!..» Я ждал, что он скажет любимой женщине о квадрате 41-8, туда надо ей пробираться, туда! Но Петр Ильич молчал, и думалось поневоле, что разлюбил он ее до бесчувствия. Или всерьез полагал, что живым перелезет через ограду, уничтожив Риттера и Врубеля? Может, он и впрямь родился под счастливой звездой?
Выкраденный «Хорьх» Игнат обещал поставить во дворе дома Петра Ильича. Обговорили кое-какие детали. Сбор назначили на восемь утра.
