Текст книги "Прокурор"

Автор книги: Анатолий Безуглов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Гранская сама хотела бы узнать, что же все-таки произошло на самом деле, и, в свою очередь, спросила:

– Кто вам сообщил это?

– Глеб Артемьевич. Наш директор. Ему звонил из облпрокуратуры какой-то Авдеев. Меня разыскивал. Просил мне передать. Понимаете, мы ведь с Захаром Петровичем тогда вместе ехали в поезде... Ну, он на конференцию в Рдянск, а я – сюда...

– И что же произошло? – не удержалась Инга Казимировна.

– Ничего особенного, – сказал смущенно Павел Васильевич. – Обычное путевое знакомство...

Из его слов Гранская только и поняла: в поезде в одном купе с Измайловым ехала какая-то женщина. В дороге все перезнакомились, и она пригласила своих попутчиков к себе домой якобы на день рождения. Захар Петрович и двое других мужчин приглашение, кажется, приняли, а он, Грач, спешил на южноморский поезд. А посему, что произошло на квартире этой женщины, знать не может...

– Так и попрошу вас передать товарищу Авдееву, – закончил Павел Васильевич, вытирая платком пот, обильно выступивший не то от волнения, не то от жары.

– Вы сами все расскажете Владимиру Харитоновичу: Я-то тут при чем? удивилась следователь.

– А разве вы здесь не по этому поводу? – растерянно спросил Грач.

– Нет, – ответила Инга Казимировна, приведя собеседника в окончательное замешательство. Павел Васильевич некоторое время молчал, не зная, как выкрутиться из щекотливого положения. Он полагал, что, возможно, наговорил лишнего, и боялся: если разговор со следователем дойдет до Измайлова, как это может обернуться для него, Грача. А портить отношения с прокурором ему, естественно, ни к чему...

– Я здесь совсем по другому случаю, – прервала затянувшееся молчание Гранская. Ей не хотелось обсуждать дела Захара Петровича. – А вам здесь как отдыхается?

– Великолепно! – воспрял Грач, радуясь, что тема разговора сменилась. – Всем буду рекомендовать Азовское море. Категорически!

– Вы по путевке?

– Да. В "Зеленом мысе". Это дом отдыха местной сувенирной фабрики. Ну, скажу я вам, лучше, чем в любом санатории. Прекрасный отдельный домик, телевизор... А питание! – Павел Васильевич восхищенно закатил глаза. – Не говоря уже о том, что у нас прекрасный пляж. На городском яблоку негде упасть, а в доме отдыха свободно! Между прочим, хотите понежиться милости прошу. Ко мне в гости...

– Спасибо...

То, что заместитель директора зорянского завода пребывает в доме отдыха сувенирной фабрики, насторожило Гранскую. Она вспомнила сведения, добытые старшим лейтенантом Коршуновым. А не были ли роскошные условия, предоставленные Грачу, платой за какие-то услуги? За отходы металла?

– Я слышала, ваш завод чем-то связан с сувенирной фабрикой? спросила она осторожно.

– У нас тесное сотрудничество, – ответил Павел Васильевич. Полезное. – В его голосе даже прорезалась гордость. – Мы поставляем им всякие отходы, а они взялись оформить нам стенд на заводской Аллее героев. Когда закончат – ахнете! Представляете, сплошная чеканка! Барельефы погибших на войне работников... Вы сколько еще пробудете здесь? неожиданно спросил Грач.

– Не знаю. День. Может быть, два.

– Могу устроить вас в дом отдыха фабрики. Не пожалеете, честное слово!

– Благодарю, – сказала Инга Казимировна. – У меня хороший номер в гостинице "Азов". Удобно: в центре, все рядом...

– Ну смотрите, – назидательно сказал Грач. – Упускать такую возможность... У меня прекрасные взаимоотношения с директором фабрики.

– Фадеем Борисовичем?

– Вы его знаете? – удивился Павел Васильевич.

– Познакомились, – уклончиво ответила Гранская. – А вы обычно с кем еще имеете дело, кроме Зарембы?

– С главным художником... Очень толковый. Боржанский. Знакомы?

– Нет.

– Автор эскиза нашего стенда героев, – охотно рассказывал Грач. – Сам фронтовик...

– А Марчука вы знаете?

– Григория Пантелеймоновича?

– Пантелеевича, – поправила следователь.

– Знаю, как же. Он иногда наведывается к нам в Зорянск.

– По каким вопросам?

– Отбирает нужный для фабрики материал. Я имею в виду те самые отходы.

– И часто приезжает?

– Когда как.

– В прошлом месяце, например?

– Был, был, – подтвердил Павел Васильевич. – Ко мне даже заходил...

– Вы не припомните, в каких именно числах?

Грач задумался.

– А это что, важно? – спросил он тревожно, сообразив, наверное, что любопытство следователя далеко не праздное.

– Важно, Павел Васильевич.

– Боюсь соврать... Где-то во второй половине июня. Числа девятнадцатого – двадцатого. Точнее сказать не могу, просто не помню. Но, если нужно, можно уточнить у наших товарищей. Когда вернусь домой.

– Хорошо. Возможно, мы там снова вернемся к этому... И еще один вопрос. Деликатный, но все же я попросила бы на него ответить.

– Разумеется, – пробормотал замдиректора. – Если это в моих силах...

– Не предлагал ли Марчук вам лично или кому-нибудь еще из работников завода подарки? Например, какой-нибудь дефицит?

– Ну, знаете! – искренне возмутился Грач. – Мы с вами, Инга Казимировна, кажется, знакомы не один год! Как вы могли подумать такое?

– Я же не говорю, что вы взяли, – заметила следователь. – Я спрашиваю: предлагал или нет? К сожалению, ведь встречаются и такие.

– Да посмей он только заикнуться! Духу его больше не было бы на заводе! – с негодованием воскликнул Павел Васильевич и долго вытирал платком взмокшее от пота лицо, шею, руки. – Я хочу спать спокойно.

Гранская посмотрела на часы:

– Простите, Павел Васильевич, вы тут на отдыхе, а я с малоприятными вопросами...

– Ничего, ничего, – поспешно сказал Грач. – Понимаю, служба. Чем могу помочь – с радостью...

Но особой радости следователь у него не заметила. Зато ясно было видно, что он хочет поскорее избавиться от нее.

Они поднялись со скамейки. Грачу надо было на автобус, который останавливался у гостиницы "Азов". Пошли через акациевую аллею вместе. Поколебавшись некоторое время, Инга Казимировна все же пригласила Грача подняться в ее номер, где она оформила их беседу относительно Марчука как протокол допроса.

Расставаясь, Грач почему-то не напомнил следователю о приглашении в дом отдыха.

После ухода Павла Васильевича Инга Казимировна позвонила домой Марчуку. Трубку никто не брал, значит, его жены еще не было дома. Гранская вышла на балкон.

И ей вдруг опять так нестерпимо захотелось очутиться там, среди загорающих и купающихся, что она решила на полчасика спуститься к морю.

Быстро переодевшись, Инга Казимировна захватила с собой полотенце, темные очки, которые купила вместе с купальником, и вышла из номера.

Сердобольная дежурная встретила ее улыбкой:

– На пляж?

– Да как-то неудобно быть в вашем городе и не искупаться, – ответила Инга Казимировна.

– А ты не лезь в толчею, – посоветовала дежурная. – Садись на "двойку" и ехай четыре остановки. Там народу поменьше...

Гранская так и сделала.

Автобус "двойка" довез ее до окраины города. Здесь, как объяснила Инге Казимировне сидевшая с ней рядом словоохотливая девочка с авоськой, набитой продуктами, располагался дикий пляж.

Людей на нем оказалось тоже предостаточно, но все-таки это было не такое столпотворение, как у гостиницы.

Инга Казимировна нашла свободное место, быстро разделась и тут же бросилась в море. Хотелось сразу нырнуть, но было мелко. Прежде чем она погрузилась в воду по грудь, пришлось изрядно отойти от берега.

Раздумав нырять, она легла на спину, закрыла глаза, медленно шевеля руками и ногами.

Какое это было наслаждение! Едва заметная волна убаюкивала, как в колыбели. Жаркое дыхание солнца гасилось мягкой обволакивающей влагой, пахнущей водорослями. Из расслабленного тела выходили усталость, напряжение. Время остановилось. Ни о чем не хотелось думать.

Мысли пришли потом, когда Инга Казимировна растянулась на песке. И прежде всего – об Измайлове. Она еще и еще раз возвращалась к разговору с Грачом.

Павла Васильевича приглашал на беседу Авдеев – старший помощник областного прокурора по кадрам. И если Грач знает точно, что это связано с какой-то сомнительной историей в поезде, выходит, слухи, бродившие по Зорянску, имеют под собой реальную почву.

Гранская вспомнила, что действительно в последнее время Захар Петрович выглядел не лучшим образом, а в поведении нет-нет да и проскальзывало нечто необычное для него – был рассеян, часто раздражен, озабочен без видимой причины.

"Неужели замешана женщина?" – спрашивала себя Инга Казимировна, глядя в светло-синее безоблачное небо.

Она всегда считала, что с Измайловым подобное произойти не может, хотя и знала: Галина Еремеевна ревнует мужа. А ревность без причины?..

Теперь же Гранская решила взглянуть на своего начальника другими глазами и постараться разобраться.

Что и говорить, Измайлов – мужчина интересный. И вполне мог кого-то увлечь. Пусть прокурор, пусть на виду, но ведь по сути – такой же человек, как и все. Со слабостями и страстями, которые не улетучиваются, естественно, когда человека назначают прокурором.

Да и сама Инга Казимировна чувствовала себя обыкновенной женщиной, из живой плоти. Ей тоже было приятно, что в эти немолодые годы она еще имела успех у представителей мужского пола. И хотя счастьем обделена не была (Кирилл у нее был замечательный), все-таки радовало, что на нее иной раз заглядывались незнакомые мужчины.

Может быть, и с Захаром Петровичем так же. Тем более служба его, прямо скажем, не из сладких. Постоянная ответственность. И не только за себя, но и за других. Так почему бы не расслабиться? Это в Зорянске он прокурор, а в поезде – просто пассажир. В другом же городе и вовсе свободный человек.

"Ну а как же семья?" – задала себе вопрос Гранская.

Свою семейную жизнь она не помнила. Вернее, постаралась поскорей забыть. Слишком поспешным было замужество. Встретились, вспыхнули оба, но так же быстро и остыли.

И теперь, спустя двадцать лет, в душе осталось лишь смутное чувство равнодушия и безразличия, которое воцарилось в их отношениях с мужем. Оба надеялись, что с рождением сына появится что-то связывающее их, объединяющее. Но все напрасно. Когда это стало очевидным – расстались. Без взаимных упреков и обид. Самое удивительное – он буквально через полгода женился снова и, как слышала Инга Казимировна, счастлив до сих пор. А вот она, боясь повторной ошибки, не решалась выйти замуж, хотя предложений было много. Не решалась, пока не появился Кирилл. Однако у него слишком много сложностей. Прежде всего две почти взрослые дочери, у которых еще слишком крепка пуповина, связывающая их одновременно с отцом и матерью. Пока они не заживут своей самостоятельной жизнью, им, вероятно, трудно представить рядом с отцом какую-то чужую им женщину.

Правда, в семье Захара Петровича все было как будто проще. Измайловы жили дружно, слаженно. Во всяком случае – на сторонний взгляд. Однако, по утверждению Веры Самсоновой, это вот спокойствие может донять своим однообразием.

Гранская вспомнила статью в "Литературной газете", где рекомендовалось супругам отдыхать отдельно, ездить на разные курорты. Разлука-де обостряет любовь, привязанность, обновляет чувства.

По мнению Гранской, автор статьи в какой-то степени был прав. Но, с другой стороны, сама курортная обстановка толкала, создавала условия для флирта, а возможно, и для более серьезных отношений. Безделье, раскованность, прогулки по романтическим местам, танцы, наконец, ненароком вырвавшееся нежное слово, прикосновение...

"Да, слаб человек. И мужчина, и женщина", – должна была с грустью констатировать Гранская. И почему-то подумала о Кирилле. Он рассказывал, что изредка с товарищами по экспедиции ездит в Пицунду, Гудауту, Новый Афон или Сухуми, чтобы немного встряхнуться, отвлечься от своих пещер.

Хорошо, если эти "встряски" не кончаются любовными похождениями...

От этих мыслей Инге Казимировне стало не по себе. Но она решила не давать воли подозрениям. И снова вернулась к размышлениям об Измайлове, о приключившейся с ним истории, связанной с женщиной. Причем она вспомнила, как год назад Захар Петрович намекнул Гранской, что знает о ее отношениях с Кириллом. Не обсуждая тогда этого вопроса, Измайлов только заметил: пусть она не забывает о том, что работает в прокуратуре, ибо это ко многому обязывает...

"Неужели Измайлов из тех, кто проповедует воду, а сам пьет вино?" ужаснулась Инга Казимировна, потому что считала ханжество отвратительнейшим из пороков.

Эта мысль, как нудная, утомляющая душу и тело зубная боль, не покидала ее. Когда Инга Казимировна ехала с пляжа в гостиницу, когда сидела в номере, время от времени звоня домой Марчуку (ей по-прежнему никто не отвечал).

Нелегко было вот так, как говорится, в один прекрасный день переменить в корне мнение о человеке, с которым связано семь лет совместной службы и, сказать откровенно, дружбы и доверия. Все ее существо протестовало против этого. В конце концов, она сама за полтора десятка лет следственной работы научилась разбираться в людях. И опыт давал ей основания предполагать, что услышанное сегодня от Грача – просто сплетня.

Инга Казимировна предположила, что кто-то хотел оболгать Измайлова преднамеренно, из чувства мести. И сделал это, видимо, человек, преступивший закон и поплатившийся за это. Преступники способны и не на такое. Сколько раз ей самой угрожали по телефону, в подметных письмах...

У Гранской разболелась голова. То ли от этих невеселых мыслей, то ли от того, что перегрелась на пляже. Добравшись до гостиницы, она прилегла на постель и незаметно задремала. А когда проснулась, вспомнила: по плану у нее было намечено зайти сегодня в прокуратуру города, поставить отметку в командировочном удостоверении, поговорить с коллегами...

Там она познакомилась с прокурором Южноморска Вадимом Лукьяновичем Труниным. Загорелый, как, впрочем, почти все жители этого южного города, с бородкой и густой каштановой шевелюрой, Трунин, узнав, что она из Зорянска, поинтересовался:

– Как там поживает Измайлов?

– В трудах и заботах, – ответила Гранская. – Уж вам этого объяснять не надо...

– Да уж знаю, – кивнул Вадим Лукьянович. – Интересный он человек, своеобразный. Мы познакомились в Москве, в Институте усовершенствования...

Трунин был одних лет с Гранской. Правда, в его петлицах сверкали две звезды советника юстиции, а у нее лишь четыре звездочки юриста первого класса.

– Впервые в Южноморске? – неожиданно спросил прокурор.

– Впервые, – подтвердила Инга Казимировна.

– Нравится?

– Еще бы! – воскликнула Инга Казимировна.

– Я очень люблю наш край, и особенно весну. Сколько у нас птиц! Лебеди, гуси, цапли, утки. Сонмы! Между прочим, водится здесь интересная птица. Утка-пеганка. Знаете, где она выводит птенцов?

– Понятия не имею.

– В лисьих норах.

– В заброшенных, что ли?

– Да нет. Вместе с хозяйкой, рыжей проказницей...

– Ну и ну! – покачала головой Инга Казимировна. Она все больше удивлялась тому, что сообщал ей Трунин. – Так ведь даже дети знают, что лисичка-сестричка особо охоча до курочек и уточек...

– А вот пеганок и ее детишек почему-то не трогает. – Вадим Лукьянович развел руками: – Загадка природы. Ученые ломают головы, а понять сей парадокс не могут...

Гранская, как зачарованная, смотрела в распахнутое окно, на лиманы, которым, казалось, не было конца и края, и, думая о чем-то своем, вдруг резко повернулась к Трунину и спросила:

– Вадим Лукьянович, а что можете сказать о вашей сувенирной фабрике?

Трунин рассмеялся.

– Что в этом смешного? – спросила Гранская.

– Следователь есть следователь, – продолжал улыбаться прокурор.

– Я понимаю, может быть, не к месту... – оправдывалась Инга Казимировна.

– К месту, – серьезно сказал Трунин. – Знакомо. Сам начинал в прокуратуре со следственной работы... Значит, подцепили кого-то из зарембовских?

– Подцепили. Но рыбка с крючка сорвалась. Впрочем, может, это вообще ложный ход...

И она коротко рассказала об истории обнаружения в Зорянске чемодана с дефицитом, гибели радиомастера Зубцова и непонятном поведении Марчука.

– Понимаете, пока что бесспорно одно: целлофановые сумки, найденные в том чемодане, производятся на вашей сувенирной фабрике, – закончила Гранская.

– Ну, что я могу сказать о фабрике, – выслушав следователя, сказал прокурор города. – На всех совещаниях, собраниях и заседаниях Зарембу хвалят.

Инга Казимировна вспомнила по ассоциации: у них, в Зорянске, говоря о машиностроительном заводе, тоже прежде всего называют директора. Самсоновский завод, самсоновские рабочие...

– Даже ставят в пример другим, – продолжал Трунин. – И дисциплина на высоте, и культура производства. Пьянства вообще не наблюдается. Не говоря уже о том, что план перевыполняется ежемесячно.

– А хищения, мелкое воровство?

– Насколько я знаю, в этом отношении спокойно. Никаких сигналов от ревизоров, народных контролеров... Впрочем, я бы посоветовал вам поинтересоваться в городском управлении милиции. Может быть, что-то прошло мимо нас...

– Да, – заметила Инга Казимировна, – прямо идеальное предприятие...

– Наверное, свои проблемы есть. И нарушения тоже, уверен. Только их меньше, чем на других. Буквально в прошлом месяце с администрацией фабрики конфликтовал один рабочий. По поводу незаконного увольнения. Обратился к нам. Предъявили иск... Суд восстановил его на работу. – Вадим Лукьянович помолчал и добавил: – Но самое странное, после восстановления он вдруг сам ушел с фабрики, по собственному желанию...

– Главное, доказать свое, что ли?

– Не знаю, что произошло. Может быть, понял, что лучше уйти. Насильно, как говорится, мил не будешь...

Из дальнейшего разговора Гранская поняла: ничего конкретного из того, что ее интересует, Трунин сообщить не может...

Вернувшись в гостиницу, Инга Казимировна еще долго сидела на балкончике, овеваемая бризом, настоянным на запахах моря, смотрела на лунную дорожку и слушала шелест прибоя.

* * *

– Час от часу не легче, – сказал Зарубин своему помощнику Авдееву, когда тот вошел в кабинет прокурора области, и протянул бумагу. Ознакомьтесь.

Владимир Харитонович хотел было тут же ее прочесть, но Степан Герасимович спешил куда-то и попросил забрать бумагу, а мнение доложить потом.

Вернувшись в свой кабинет, Авдеев бегло просмотрел написанное. Затем прочитал еще раз – теперь уже с напряженным вниманием.

Это было новое заявление Федора Белоуса в обком партии, пересланное оттуда в облпрокуратуру.

Белоус гневно возмущался тем, что до сих пор к Измайлову не принято никаких мер. Сразу видно, что начальство покрывает своего...

В выражениях Белоус не стеснялся.

Но главным в жалобе было то, что против зорянского прокурора выдвигались обвинения куда более серьезные, чем прежде.

Белоус писал:

"Измайлов скрыл от всех, что в свое время постыдно бросил соблазненную им девушку, оставив в беременном положении. В дальнейшем его совершенно не интересовала судьба собственного ребенка. Дочь Измайлова выросла, не зная ни ласки, ни внимания отца. За всю свою жизнь она не получила от него ни копейки денег на содержание. Воспитали и вырастили ее с помощью честных других людей. Я не хотел бы ворошить эту историю, если бы чувство возмущения и гражданской совести против несправедливости не заставило меня пойти на этот шаг. Измайлов нанес мне непоправимый урон в семейной жизни. Это мне-то, который долгое время поддерживал его дочь материально, даже помогал внуку Измайлова..."

Когда Владимир Харитонович прочел эти строки, первое, что пришло ему в голову, – Белоуса занесло. Пахло явной клеветой.

Авдеев мог многое предположить, но чтобы Захар Петрович соблазнил и бросил девушку...

Уже потом, тщательно разобравшись в заявлении – а за главной мыслью Белоуса действительно было трудно проследить, – Авдеев понял: речь шла о событиях двадцатипятилетней давности. А покинутая женщина не кто иная, как теперешняя жена Белоуса Марина Антоновна.

Помощник облпрокурора понимал – единственный человек, который может подтвердить или опровергнуть чудовищный навет, была именно она, Марина Белоус.

Авдеев схватил трубку, набрал номер, который уже знал наизусть. В общежитие медицинского училища он звонил ежедневно, и каждый раз ему отвечали: Марина Антоновна еще не приехала...

– Слушаю, – раздался незнакомый женский голос.

– Марину Антоновну можно?

– Это я... – тихо ответила женщина.

От неожиданности (а он был уверен, что и на этот раз звонит безрезультатно) Владимир Харитонович не знал, как поступить: пригласить ее в прокуратуру или встретиться в общежитии.

– С вами говорит старший помощник прокурора области по кадрам Авдеев. Хотел бы побеседовать...

– Пожалуйста...

Авдееву показалось, что она тоже растерялась.

– Где вам было бы удобнее? – спросил он.

– Все равно. – Белоус помолчала и добавила: – Только не дома...

– Понимаю... Не возражаете, если я подъеду к вам на работу?

– Хорошо. Но я освобожусь только через час.

Владимир Харитонович не стал брать машину, а отправился городским транспортом. До свидания с Белоус имелось время кое-что обдумать и сопоставить.

Буквально накануне у Авдеева состоялся разговор с заместителем директора зорянского машиностроительного завода Грачом. Тот возвращался домой с курорта и зашел в прокуратуру по его, Авдеева, просьбе. Грач пока являлся единственным свидетелем того, как вел себя по отношению к Марине Белоус Измайлов. Других спутников Авдеев найти не смог. Однако Грач не был в тот злополучный вечер на квартире у этой женщины. Но одна деталь в его рассказе насторожила Владимира Харитоновича. Грач уверял, что как Марина Белоус, так и Измайлов вели себя в поезде, словно до этого не были знакомы.

Он спрашивал себя: зачем понадобилась эта инсценировка? Кому из них не хотелось, чтобы кто-то знал о прежнем их знакомстве, если оно действительно имело место?

Марине Антоновне вроде бы скрываться было незачем. А вот Измайлову?.. Особенно в свете того, что написал во втором заявлении Федор Белоус.

Правда, Захар Петрович говорил, что сначала не узнал свою первую любовь.

Не узнал или не пожелал узнать?..

Перед глазами Авдеева все время стояли слова из жалобы: соблазнил, бросил дочь...

"Нет, – открещивался Владимир Харитонович от этого, как поп от черта. – Не может быть! Если не верить в порядочность Измайлова, тогда чему верить..."

Найдя комнату коменданта, он постучал. И, услышав "Войдите", зашел.

Казенная комната с казенными шкафами, столом и стульями. На полу почему-то стояло штук пять чайников. Новеньких алюминиевых. На него смотрела увядающая пожилая женщина с заметно проступающей сединой в каштановых крашеных волосах. У Белоус был усталый, изможденный вид.

"Боже мой, – мелькнуло у Авдеева, – она и Измайлов!.. Как он мог в нее влюбиться?.."

И тут же вспомнил: ведь прошло четверть века. А сам подумал: разве можно сравнить его, теперешнего Владимира Харитоновича, с тем Володькой, который наповал убивал окрестных девчонок казацким чубом из-под кепки-восьмиклинки! А сейчас у него едва наберется волос "на одну заварку", как сказал популярный конферансье...

Представились. Марина Антоновна предложила Авдееву сесть.

– Вы знаете, по какому я поводу? – спросил Владимир Харитонович.

Белоус сцепила пальцы рук и, вздохнув, кивнула.

Можно было говорить с ней, так сказать, протокольно. Вопрос – ответ. Но Авдеев понимал: до правды так добраться нелегко, если вообще возможно.

– Марина Антоновна, пожалуйста, расскажите о том, что происходит в вашей семье? А также о себе и об Измайлове. Понимаете, о чем я говорю?

Она снова кивнула.

– Поверьте, – добавил Авдеев, – я хочу разобраться чисто по-человечески. Ведь решиться на развод – значит, надо иметь очень серьезные основания... Простите, вы сами желаете расторгнуть брак?

– Нет-нет! – встрепенулась Белоус. – Ни в коем случае! – И сразу сникла. Немного помолчав, она спросила: – С Федором вы говорили?

– Беседовал.

– Понимаете, я ведь дома не живу... И с ним после этого не виделась... Пыталась звонить, он бросал трубку... Нас вызывал нарсудья Центрального района. Для беседы. Может, хотел примирить... Федор не захотел, чтобы мы там встретились. Не явился...

– И вы считаете, примирение не может состояться?

– Федор – он упрямый...

– По-моему, в таком деле речь не может идти об упрямстве или уступчивости. Главное, какие у вас взаимоотношения, – заметил Авдеев. Чувства, что ли...

– В чужую душу не заглянешь...

– А раньше у вашего супруга не было подобных намерений? Простите, конечно, что я вторгаюсь в такую область.

– Нет. Размолвки были. Без этого, наверное, невозможно. Но чтобы до развода...

– Давно вы в браке?

– Порядком. Нашей дочери вон уже десятый год...

И Марина Антоновна рассказала, что жили они с Федором, в общем, неплохо. Зарплату всегда приносил домой, не как другие – пропивают с дружками. Конечно, муж у нее тоже не святой, иной раз позволит себе грамм двести. Но только дома. И о дочери заботится – пальтишко, там, туфельки, другие подарки. И гордится, что дочь будет балериной.

– А вашей старшей он тоже помогает? – спросил Владимир Харитонович.

При упоминании о ней Марина Антоновна, как показалось Авдееву, насторожилась.

– Собственно, мы вместе с Федором поддерживали ее. Особенно когда Альбина родила. Муж ее бросил... Теперь, правда, посылаем реже. Заработок у нее хороший, но все-таки помогаем. То деньжатами, то одежку внуку... Им знаете сколько надо!

– Значит, Федор Михайлович принимает в этом участие? – уточнил Авдеев.

– Деньги ведь в семье общие. – Она, подавив вздох, добавила: – Были.

– А ваш первый муж?

– Он умер, когда ей не было и годика.

– Ясно, – кивнул Авдеев. – А с Измайловым вы давно знакомы?

Белоус словно сжалась от этого вопроса.

– Марина Антоновна, – мягко сказал Владимир Харитонович. – Поймите, если бы не известные вам обстоятельства...

– Понимаю... Захара я знаю давно.

– Ну, сколько?

– У нас с ним была хорошая, чистая дружба... Расстались мы двадцать пять лет тому назад. Давно...

– А когда встретились после этого?

– Ну... Тогда, в поезде. – Она почему-то опустила глаза.

"Пока подтверждается то, что говорил Измайлов", – отметил про себя помощник облпрокурора. А вслух произнес:

– Расскажите, пожалуйста, подробнее о ваших отношениях.

Белоус сначала робко, потом все спокойнее поведала Авдееву, как она, медсестра в больнице, а Измайлов – студент лесного техникума, познакомились в Дубровске. Ходили, как все, в кино, на танцы. Иногда Захар Петрович даже заглядывал к ним домой. Мать Марины всегда усаживала его за стол, короче – привечала. А потом Измайлова призвали в армию...

– А расстались как?

– Хорошо, – поспешно ответила Белоус.

И за этой поспешностью Владимир Харитонович почувствовал нечто такое, которое Марина Антоновна открывать, возможно, не желала бы.

– Значит, говорите, хорошо... – повторил он. – А жениться не предлагал?

– Да все молодые предлагают...

– Так уж и все.

– Он, во всяком случае, намекал.

– Погодите, Марина Антоновна, – настойчиво добавил Авдеев. – Вы уж постарайтесь точнее вспомнить... Конкретно просил вас Измайлов выйти за него замуж или так, для красного словца? Неужели не понимали, где серьезно, а где нет?

– Да как можно серьезно, когда впереди три года армии?

– Вполне возможно. Разве не женятся до армии?

– Женятся, – вздохнула она. – А сколько таких, кто там других находят.

– Или она.

– Бывает и так... – Белоус с мольбой посмотрела на Авдеева. – Зачем ворошить все это? Жизнь, считай, прожита. У меня своя, у него своя...

– Увы, Марина Антоновна, есть зачем ворошить. Видите, какое дело... Ваш муж обвиняет Измайлова, что он бросил вас, когда вы были в положении, и ребенок этот якобы от Захара Петровича.

Марина Антоновна словно вся сжалась от этих слов.

– Так это или нет? – настойчиво спросил Владимир Харитонович. Знайте, от вашего правильного ответа зависит очень многое.

И вдруг она, всхлипнув, уронила голову на стол, подставив под лоб руку.

– Господи, и зачем это ему надо было? – тихо запричитала она. – Ведь ничего теперь не изменишь... Ничего не вернешь...

Авдеев огляделся, ища графин с водой. Но такового в комнате не оказалось.

– Прошу вас, успокойтесь, – произнес он растерянно. – Возьмите себя в руки...

Он не мог понять, кого и что имела в виду Белоус. И не инсценировка ли все это? Если да, то зачем?

Марина Антоновна достала откуда-то платочек, промакнула слезы. Растрепанная, заплаканная, с красными потухшими глазами, она сейчас выглядела и вовсе старухой.

– Неужели Федор Михайлович так зол на меня? – спросила Белоус, впервые назвав мужа по отчеству. – Неужели он хочет ославить меня на весь мир?

– Прошу ответа на мой вопрос, – настаивал Авдеев.

Она взялась обеими руками за свою седеющую голову и кивнула.

– Первая дочь от Захара. Это правда.

– Та-ак, – выдохнул Владимир Харитонович, не зная, как повести дальше разговор. Он вдруг почувствовал, что почему-то не доверяет этой женщине, не верит. Ему нужны были доказательства.

– Это очень серьезно – то, что вы сейчас сказали. – Он пристально посмотрел на Белоуса. – Слышите, очень...

– Вы не верите... Я вижу... Вы знакомы с семьей Захара? – неожиданно спросила Белоус.

– Да. А что?

Марина Антоновна не ответила, полезла в стол, достала старую дамскую сумочку, долго рылась в ней и, наконец, протянула Авдееву немного пожелтевшую от времени фотографию.

– Пожалуйста, – тихо произнесла она.

Владимир Харитонович взял фото, с которого смотрел на него ребенок лет восьми. С чуть вьющимися темными волосами, ярко очерченным рисунком бровей и родинкой у правой мочки уха. Приглядевшись хорошенько, Авдеев вдруг вспомнил, как впервые попал в дом Измайловых. Они с Галиной и Захаром Петровичем пили чай, а Володя пыхтел над трудной задачей по арифметике, которая ему явно не давалась. Авдеев так и запомнил сына Измайловых – сосредоточенного, серьезного, с испачканными чернилами пальцами.

На фотографии был Володя тех лет.

– Откуда это у вас? – спросил Владимир Харитонович, не понимая, зачем Белоус дала ему снимок.

– Храню, как любая мать...

– А при чем тут вы? – Авдеев был совсем сбит с толку. – Это же Володя Измайлов.

– Это моя старшая дочь. Альбина, – тихо ответила Марина Антоновна. Когда ей было семь с половиной.

– Как? – вырвалось у Авдеева. Ему на мгновение даже показалось, что Белоус его разыгрывает. Но он тут же отбросил эту мысль – уж больно неподходящий случай.

Марина Антоновна пожала плечами, мол, видите сами.

Авдеев снова взглянул на фотографию. Сходство было поразительное.

– Измайлов знает, что у него есть дочь? – спросил напрямик Авдеев.

– Если честно, я поняла, что беременна, только через месяц после ухода Захара в армию.

– Ну и что?

– Написала ему письмо. – Она полезла в сумочку и вынула старый истрепанный конверт. – Но оно вернулось назад...

– Почему?

– Не знаю... Захар, уезжая, просил писать сначала до востребования, пока не будет точного адреса.