Текст книги "Мир под лунами. Начало будущего(СИ)"

Автор книги: Анастасия Петрова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Многие годы музыка была важной частью моей жизни. Сопровождала меня всюду: я любила просыпаться под Вима Мертенса и засыпать под Mandalay, мои рабочие часы проходили под попурри из Милен Фармер, Сезарии Эворы, Хью Лори, Dream Theater, Massive Attack, Cafe del Mar... А пару лет назад я заболела латиноамериканскими танцами. Задорные ритмы бачаты, сальсы, регетона окружали меня со всех сторон, даже сны с ночи до утра были пропитаны ими, и чуть не каждый вечер я ходила танцевать...

О том, что мы расстаемся, Юра сказал между двумя танцами. Помню, я настолько была поражена тогда, что просто отказалась понимать его и с удовольствием кружилась в сальсе с приятелем по танцевальной школе, а Юра терпеливо сидел за нашим столиком, ожидая, когда я вернусь и что-нибудь скажу. К концу танца до меня дошло наконец. После этого до самого падения в туман от любой музыки мне становилось дурно – сразу вспоминался полумрак клуба, запахи мяса, сладостей и мужской туалетной воды, мое глупое безразличие к только что услышанным словам и внезапный испуг, когда я поняла, что они означают.

Но все это было теперь так далеко! И до чего же мне не хватало музыки в Высоком доме! Нельзя сказать, что нанья к этому искусству равнодушны. Достаточно вспомнить ту дивную песню, которой Теи успокаивала меня в первый день на корабле. Но больше она не пела, а те мелодии, что по моим просьбам Териваг время от времени включал в своей тарелке, мне не нравились. У нанья другое восприятие времени, они живут и мыслят большими периодами. В их стихах строки состоят из десятков слов и рифмы отсутствуют; и музыка у них такая же: нужна очень большая голова, чтобы понять форму этих произведений, отследить их конструкцию и отдельные фразы. Танец под мелодии нанья невозможен в принципе – с таким же успехом можно пытаться вальсировать под песни китов.

Тишина давила на меня, давила так сильно, что музыка стала рождаться изнутри и рваться наружу. Вот почему я обрадовалась, услышав однажды барабан в поселке лулу, куда мы прилетели за инструментами для лаборатории.

Кособокие, крытые шкурами шатры сгрудились в тени вечнозеленых деревьев. За рощей начинались поля, правее располагался знакомый мне сад. Шатры стояли полукругом, на образованной ими площадке дымились три костра и женщины разделывали поросенка. Половина мужчин была на охоте в дальних лесах. Остальные, завидев катер, степенно вышли нам навстречу и, отдав честь многочисленными поклонами и ползаньем по земле, затем преспокойно разошлись кто куда. Мы прошли на площадь. Мастер – его высокое положение в племени подчеркивали татуировки на предплечьях и несколько ожерелий – вынес господам их заказ. Териваг внимательно осмотрел каждый инструмент: аккуратно отшлифованные каменные ножи длиной всего лишь с мою ладонь, деревянные палочки с костяными крючками на концах, моток тонкого эластичного шланга, сделанного вроде из целиком снятых с веток и аккуратно соединенных кусков коры. В лаборатории есть и настоящие медицинские инструменты из легких прочных металлов и искусственных материалов, но для простых операций предпочитают пользоваться этими самоделками, которые местные лулу делают безупречно. Осмотрев инструменты, Териваг одобрительно поднял брови, осторожно уложил их в маленький чемоданчик и о чем-то заговорил с мастером.

Мы с Парьеге стояли в сторонке, ожидая Теривага. Я была удивлена тем, насколько мало внимания уделяют лулу своим господам. Подростки, что крутились вокруг, разглядывали меня, а не нанья. Взрослых рядом вообще не осталось, лишь женщины у костра да пара стариков, что, похоже, с раннего утра сидели у одного из шатров, грея кости на солнце. И те, и другие занимались своими делами. Старики плели пояса из кожаных шнуров и вполголоса беседовали. Женщины тем временем с руганью и смехом разрубили свиную тушу на крупные куски и сложили в стоявший на раскаленных углях глиняный котел, в котором уже кипела вода. (Надо же, мне-то казалось, керамика еще не изобретена. Наверняка это племя прогрессирует благодаря повышенному вниманию нанья. А археологам когда-нибудь придется в очередной раз спорить из-за датировок!) И пока одна неспешно собирала в подол кожаной юбки потроха, две другие затеяли горячую перепалку прямо над котлом. Точь-в-точь как русские бабы, что, уперев руки в бока, крикливо выясняют, кто из них кошка драная.

Признаться, я сначала решила, что это какой-то спектакль, может, даже обряд в нашу честь. Но бабы, разругавшись, разошлись в разные стороны и пропали. Третья женщина куда-то унесла потроха, а вернувшись, села у котла и принялась помешивать варево деревянной лопаткой, не обращая на нас никакого внимания. Старики все плели пояса, и только мальчишки нарезали вокруг нас круги, не сводя с меня бойких глазенок. Один вдруг унесся к дальнему шатру, сверкая розовыми пятками, и тут же вернулся с маленьким барабаном. Уселся на корточки и принялся стучать по своему тамтаму, а трое других пустились в пляс, согласно ударяя ногами в землю и подпрыгивая. Я постояла, послушала, посмотрела... и не утерпела: подошла к барабанщику и застучала по-своему. Эти ритмы звучали в моей голове постоянно, отвлекали от повседневных дел, заставляли тосковать! Барабанщик понял, подхватил, я убрала ладони с барабана, и ноги задвигались сами. Раз-два-три-четыре влево, раз-два-три-четыре вправо. Качнуть бедрами, повернуться... Териваг оглянулся, улыбнулся. Я поманила его, раз-два-три-четыре вперед... К моему удивлению, он с готовностью подошел, подал руку, я показала как ставить ноги. И мы танцевали бачату под одинокий барабан, я кружилась вокруг своего великана, которому хватило ума спокойненько топтаться на месте, в то время как Парьеге хлопал в ладоши, а мальчишки показывали на нас пальцами и подбадривали громкими криками.

Но никто из взрослых так и не появился, а повариха больше смотрела в котел, чем на нас. Отчего же так? Я спросила об этом, когда мы возвращались в Высокий дом. Ведь нанья для лулу – отцы и правители! Как это безразличие не похоже на поклонение египтян, строивших для своих богов огромные храмы, или майя, проносивших им кровавые жертвы! Териваг ответил не сразу; похоже, его поразил мой рассказ о том безудержном поклонении, которое ждет нанья в будущем. Он не стал спрашивать подробности, помня, что отец Анту запретил мне рассказывать о событиях, которые еще не произошли. Он признался, что поведение лулу никогда не казалось ему странным. Да, лулу знают, что жизнью своей обязаны нанья, сказал Териваг, и они признают за нанья право решать их судьбу, казнить и миловать по собственному разумению. Однако местные племена уже несколько десятков лет живут рядом с нанья. Для них это долгий срок. Они привыкли служить своим господам, беспрекословно выполняя все приказания, и вместе с тем в силу этой привычки не считают нужным проявлять больше рвения, чем требуется. Совсем по-иному ведут себя те лулу, которые никогда не видели нанья, а только слышали от других о повелителях неба или видели корабли, проносившиеся мимо них в высоте. Для них инопланетяне-великаны становятся таким же объектом поклонения, как незримые духи природы, в существование которых лулу верят уже около двадцати тысяч лет. Он, Териваг, сам был тому свидетелем, когда Высокий дом только прибыл на побережье Индостана: некоторые из впервые увидевших нанья аборигенов были так поражены, что повредились рассудком и ушли в лес умирать; остальные долгое время не смели даже смотреть в сторону корабля. Большого труда стоило приучить лулу к работе на полях и в садах. Люди были покорны нанья, но так трепетали перед ними, что просто не могли понять, чего хотят повелители ...

– И твои первые друзья в тундре чуть не умерли на месте, когда увидели меня, – сказал он. Я удивленно подняла голову. Териваг улыбнулся. – Я нашел их, чтобы узнать координаты тумана.

– Это было просто?

– В тех краях лулу очень мало, а один из твоих друзей не расстается с красной шапкой. Понадобились сутки, прежде чем он пришел в себя настолько, чтобы показать место, где нашел тебя.

Тем же вечером я увидела других нанья – тех, что живут в Америке. Обитатели разных континентов общаются друг с другом посредством видеосвязи, как мы по скайпу. Перед тем, как включить экран в большом зале и парящую над ним видеокамеру, Бьоле попросил меня уйти – чужие не должны меня видеть. Но я упросила его наладить прием видеопотока через мою тарелку. Так я могла стать свидетельницей общения нанья, оставаясь для них невидимой. Бьоле было в общем-то все равно. Он выполнил мою просьбу и выставил меня вон, так что я с удобством устроилась на кровати в своей комнате, положив тяжелую тарелку на колени.

Обитатели южноамериканской Крыши мира вышли на связь не с корабля. Они собрались на площадке перед каменным зданием, одновременно монументальным и изящным. Камни, из которых оно было сложено, создавали изысканный узор, что-то вроде картины в стиле кубизма: прямоугольные, треугольные, трапециевидные и шестигранные блоки были уложены так плотно, что швы между ними почти не были заметны, и были эти блоки все из разных пород камня – розовые, темно-красные, желтые, серые... Смотреть на него было очень приятно. Больше всего это строение походило на храм: для дома – слишком большое, для дворца – слишком простое. Храм стоял посреди ярко-зеленого луга, и, судя по окружающим его горам, это место находилось где-то в Андах. На высоте второго этажа прямо в пустоту выходила деревянная дверь; она была распахнута, виднелись ведущие наверх ступени, а под дверью вплотную к стене висел точно такой же, как у Теривага, катер.

На лугу тут и там из травы выступали камни. На их прихотливых уступах нанья разложили еду, расставили большие кувшины с вином, а воду зачерпывали золотыми чашами прямо из протекавшего у их ног ручья, от которого через все разделявшие нас тысячи километров веяло прохладой. Я решила, что это место – их летняя вилла.

На другой стороне видеомоста собралось множество народу. Не меньше пятнадцати нанья смотрели на меня с экрана! Они были одеты, как и мои знакомые: одни в красивых платьях из шелка мягких светлых оттенков, другие в шерстяных бриджах или полосатых юбках. Все босые, с непокрытыми головами, практически без украшений, зато в окружении золотой и серебряной посуды. Среди них было несколько женщин, совсем не похожих на Теи и все же прекрасных, как богини. Лица мужчин тоже различались, и мне не составляло труда отличать одного нанья от другого, хотя у них было много общего: все под два с половиной метра ростом, крепкие и широкоплечие, лица исполнены благородства, неспешные грациозные движения... Белая кожа и волосы сияли в утреннем свете, сверкали улыбки, и, как всегда, мое сердце затрепетало при звуках нежной песни их голосов.

Они со смехом приветствовали Бьоле и Льесте, почтительно осведомились о великом Анту и пожелали ему доброго сна. Просили передать привет Теи, когда она проснется. Потом они долго обсуждали с Льесте новую поэму, созданную в честь великого Амелу одной из его приближенных, а с Бьоле говорили о добыче какого-то камня или вещества – я не поняла – в Андах.

Им прислуживали женщины-лулу, пухлогубые, широконосые, с темно-коричневой кожей и курчавыми черными волосами. Они были хороши по меркам нанья, однако впервые со дня падения в туман я самодовольно улыбнулась: по сравнению с этими служанками богов я писаная красавица! И дело не в цвете кожи и волос – у меня сложение гармоничнее, ноги длиннее, талия тоньше, руки изящнее... Правда, долго заниматься самолюбованием не пришлось, потому что я вдруг вспомнила, что на дворе – сороковое или около того тысячелетие до настоящего, а первые достоверные свидетельства пребывания человека в Америке относятся к гораздо более поздним временам. Ну что ж, значит, нанья время от времени похищают из обитаемых мест красивых женщин, а может, специально завезли в горы целое племя прислуги.

Незаметно пролетел час; Индостан отворачивался от солнца, и оно все выше поднималось над Америкой. Нанья быстро попрощались, без привычных мне бесконечно-нудных "Ну, до свиданья, еще увидимся, до встречи, давай пока..." Просто произнесли стандартную формулу, что-то вроде "Счастливого года!" – и отключили связь. Я вернулась в салон, где Бьоле и Льесте продолжали беззвучно что-то обсуждать, и спросила у них:

– А почему их там, на Крыше мира, так много? Намного больше, чем вас в Высоком доме!

Как всегда, Льесте сделал вид, будто я ничего не говорила и вообще в салон не заходила. Бьоле вежливо сказал:

– Спроси об этом великого Анту, когда он проснется, – и они направились в столовую, не позвав меня.

6 .

Так сложилось, что в первое время я ела с Теи, а после ее ухода в сон мне приходилось всегда принимать пищу в одиночестве, поскольку оба почтенных нанья не желали есть в компании лулу. Странно, для них это принципиально, а вот Парьеге и Теривагу фиолетово. Старики везде старики!

На следующий день я спросила Парьеге, почему на Крыше мира живет так много нанья.

– Почему в Высоком доме постоянно живут всего трое, а на Крыше мира – двадцать, если не больше?

Он просто ответил:

– Это наказание, наложенное великим Амелу на наш дом после случая с Аэлем.

– Какого случая?

– Вижу, Теи не рассказывала тебе эту историю. Не знаю, вправе ли я сделать это.

– Великий Анту запретил говорить мне об Аэле?

Парьеге отрицательно шевельнул кистью правой руки.

– Видишь ли, эта история слишком свежа в нашей памяти, и мы предпочитаем не говорить о ней. Это болезненно.

– Ну хорошо, пусть так. А ты можешь, не затрагивая Аэля, кем бы он ни был, объяснить, почему большинство ваших братьев не живут здесь, а остались в Африке?

Парьеге ответил не сразу – он выгружал из катера контейнеры с продуктами, подготовленными внизу верными лулу, – мытыми фруктами и овощами, жареной рыбой, очищенными орехами. Контейнеры были слишком большими и тяжелыми для Бриге, и эту работу приходилось выполнять ему.

– Коротко говоря, – сказал он, когда груз оказался на палубе, – великий Анту сделал кое-что... Последствия его поступка были настолько ужасны, что все нанья в душе содрогнулись, а великий господин Дома света в порыве гнева едва не испепелил Высокий дом. Возьми-ка это, помоги нести. Но его милосердие оказалось сильнее гнева. Чтобы покарать нас за случившееся, он повелел двадцати двум нанья оправиться работать на рудники и заводы, раскиданные по Африке, а сам Высокий дом должен был покинуть обжитое место. Великий Анту вынужден был принять это, иначе великий Амелу угрожал сообщить о случившемся на Эркой. С тех пор вот уже почти шестьдесят лет мои братья трудятся надсмотрщиками лулу. Только нескольким было разрешено на новом месте продолжать прежние занятия – изучать гидрографию полуострова, ухаживать за новыми полями и садами, отслеживать изменения в физиологии лулу. Нам повезло – мне, Теривагу, Теи и Бероэсу. Еще больше повезло Льесте и Бьоле. Их ровесники, усланные в горы, уже все умерли, даже несмотря на то, что им оставили достаточно саркофагов и они могут каждый год уходить в имруру. Условия там, как ты понимаешь, совсем не те, что здесь, в Высоком доме. Я не надеюсь, что хотя бы один из них проживет девять тысяч местных лет.

Девять тысяч лет. Я закрыла глаза и попыталась почувствовать, каково это – прожить столько. Нет, не понимаю... Не понимаю! Невозможно представить даже, каким будет простой человек, проживший хотя бы пятую часть этого срока. И дело не в физиологии, а прежде всего в психологии. Люди уже после пятидесяти становятся консервативны, ворчливы, чересчур категоричны. Причина этого изменения характера мне неизвестна. Что это – влияние ли слабеющего тела, или же подобное неизбежно ждет всякого, даже уникума, преодолевшего физическую старость? Что станет с человеком, обреченным на долгую жизнь в сильном молодом теле? Я не знаю. А когда вспоминаю, какой ценой приобретался мой жизненный опыт, очень хочется оказаться на месте нанья.

Все мы проходим в индивидуальном развитии одни и те же этапы. В раннем детстве восхищаемся родителями, потом начинаем видеть их недостатки, потом – протестовать и конфликтовать, еще позже – понимать и жалеть. Примерно в одном и том же возрасте переживаем первую влюбленность, первую настоящую любовь, первый секс, измену, разочарование. Все мы совершаем одни и те же ошибки и познаем одни и те же истины. Поэтому, расставшись с Юрой, я не могла по-настоящему сердиться на него. По закону жизни мне требовалось пережить эту потерю, также как ему требовалось научиться отказываться от ненужного человека. Это не он, а сама жизнь причинила мне боль. На его месте мог быть другой мужчина, на моем – другая женщина.

Но человеческий век так короток! Ты еще не успел перебрать все возможные варианты поведения в самых банальных ситуациях, как приходит пора умирать! А сколько вариантов и ситуаций доступны нанья? Живя тысячелетиями, они не могут не знать о любви, дружбе, смерти то, чего мы узнать не сможем никогда! В сто лет Бероэс, возможно, влюблялся в земных женщин. В четыреста он их насилует. Что произошло между? Сколько этапов познания он уже прошел, и сколько еще предстоит? Что там, за рубежом человеческой жизни?..

Раздумывая об этом, я понимаю, что нанья в общем-то совсем недалеко ушли от нас. Если я в мои двадцать семь могу общаться с существом, которое старше меня в триста с лишним раз, – значит, это существо очень ко мне близко. Потом, здесь есть еще одна сложность. Каждое поколение нанья на Земле живет меньше предыдущего. Великий Анту – исключение; он, Бьоле и Льесте находятся на одной стадии физического угасания, но при этом у него в три раза больше жизненного опыта! Как одно соотносится с другим? Мудрость отца Анту – заслуга великих лет? Если Бьоле проживет столько же, будет ли он подобен великим? Что-то подсказывает мне, что нет. Так что из чего следует – годы из мудрости или мудрость из долгих лет? И самое главное, самое непонятное – как можно не сойти с ума, прожив в одном и том же месте, на одной планете тридцать, да даже и девять тысяч лет?! Лично я умерла бы от тоски, не имея возможности выезжать из города, путешествовать по стране, по миру. Если вернусь домой, объеду весь мир, точно. Теперь уже точно. А тот же Парьеге столетиями сидит в своей лаборатории, выбираясь из нее лишь изредка, на несколько дней... Боже мой, какие же они тормознутые! Кто знает, может быть, великий Анту решился сотворить что-то рискованное именно от скуки...

Все эти мысли промелькнули в моей голове за несколько секунд. Я оставила их на потом и постаралась представить, что же такое жуткое нужно сделать, чтобы нанья содрогнулись. Уж наверно за свои первые несколько сотен лет они видят все, что только возможно на нашей планете. Чем же их удивить?

Дойдя до кухни, мы выложили еду из контейнеров и распределили ее по специальным шкафам, в которых она долго остается свежей. В этих шкафах не холодно, и вакуум в них не создается при закрытии, однако любые, даже самые нежные продукты хранятся месяцами, если не годами.

– Я так понимаю, ты не скажешь мне, что такое страшное совершил великий Анту?

– Не скажу. Это событие прошлого, мы все надеемся его забыть.

Я услышала этот ответ с облегчением. Честно говоря, уже хватит. За три месяца я узнала слишком много. Как бы не спятить от такого обилия информации! Да и на что она мне? Я всем довольна и не хочу ничего менять. Конечно, даже в моем двусмысленном положении умненькой рабыни при богах можно было бы чего-то добиться. Более честолюбивая женщина на моем месте могла бы, к примеру, добраться до великого Амелу в надежде занять место рядом с ним и, пусть даже в качестве наложницы, повелевать гордыми нанья с лунной высоты. Но я начисто лишена честолюбия, и при мысли о том, что второй великий может узнать обо мне, испытываю лишь страх. Нет, мне и здесь хорошо.

Время все шло, ничего не менялось, и я постепенно будто бы погрузилась в спячку. Настали бесконечные каникулы – знай себе гуляй по палубе, поглощай витамины килограммами да спи.

Теи должна была проснуться в мае, великий Анту – в начале августа. Я прожила зиму, весну и лето в ожидании его возвращения.

Индия в разгар ледникового периода – отличное место. Большая часть полуострова покрыта саваннами. Лесов и рек мало, воздух сухой, зима незначительно отличается от лета. В саваннах пасутся стада разных копытных, на них охотятся огромные кошки вроде леопардов и страшные мохнатые львы, совсем не похожие на африканских. Кто-нибудь из нанья иногда брал меня с собой в далекие прогулки, и тогда, пролетая над бескрайними равнинами, я видела внизу носорогов, внушающих почтение своими размерами, и громадных гиен.

Южнее начинаются тропические леса. Но это вовсе не влажные дебри джунглей. Конечно, там встречаются болота и течет множество рек, но по этим лесам можно путешествовать пешком, не боясь погибнуть от влажности или кровососущих насекомых. Здесь тоже водятся нереально крупные животные. Сама я их не видела, но Бьоле показывал фотографии своих охотничьих трофеев – гигантских лесных слонов и бегемотов.

С первого дня в Высоком доме я мечтала искупаться в Индийском океане, но все никак не удавалось. Каждый раз, завидев Теривага или Парьеге, я уже открывала рот, чтобы воскликнуть: "Полетели к морю купаться!" – и каждый раз они опережали меня предложениями вроде: "Мы собираемся на северо-восток, к пирамидам" или "Мне нужно в сады, а потом, если хочешь, посидим у реки, выпьем". И все это с характерным наньянским взглядом сверху вниз и ласковой улыбкой. Ну, я, конечно, тут же забывала о собственных планах и устремлялась за своими большими друзьями.

Чаще всего корабль наш зависал на высоте четырех-пяти километров над океаном. Иногда поднимался выше, и тогда я обязательно выходила на палубу. Сначала дело каждый раз заканчивалось тошнотой и головной болью. Но организм привыкал, и уже через несколько месяцев я могла проводить в условиях большой высоты пятнадцать-двадцать минут без неприятных последствий. Нередко я подходила к саркофагу и смотрела на спящую Теи. В такие минуты я представлялась себе в роли королевича Елисея, добравшегося до хрустального гроба, или Фродо, склонившегося над мертвым болотом. Лежавшая на стеклянном ложе внутри каменного ящика Теи была очень красива и одновременно пугала меня до дрожи. В состоянии этого странного сна все процессы в теле замедляются, сокращения сердца происходят все реже, кровь еле-еле продвигается по сосудам. Предо мною представал хладный труп, с синюшными, будто бы тронутыми разложением губами и кистями рук. Я притрагивалась к ним – кожа была холодной, и даже самое легкое прикосновение оставляло голубые пятна, исчезавшие лишь через несколько дней. Нежные черты лица в сочетании с мертвенным цветом кожи завораживали меня. Испуганно и жадно разглядывая их, я незаметно для себя наклонялась к ним все ближе, пока сладкий запах нанья не приводил меня в чувство, и тогда я выпрямлялась, по-прежнему не отрывая взгляда от тайны, с замиранием сердца ожидая, что от этого резкого движения тайна очнется, голубые веки поднимутся и сам загадочный имруру посмотрит на меня глазами Теи. Каждый раз в такой момент мне вспоминался образ маленького юноши на болоте, увлекаемого сладким подводным ужасом. Но Теи здесь не было. Она бродила где-то далеко, так далеко, что я не могла угнаться за нею в самых смелых мечтах.

А время все шло. Бесконечное, безжалостное время! Оно окружало меня со всех сторон, обманывало снаружи и сжирало изнутри. Ни на минуту я не забывала о том, что всего через пятьдесят лет буду глубокой старухой, а у нанья не прибавится и морщинки. Меня не радовало собственное отражение в зеркале – отражение, за которое год назад я отдала бы все, что имею! На чистом воздухе и отличной еде я похорошела. Чуть поправилась, но эти килограммы легли куда надо. Никакого целлюлита, наоборот, тело стало упругим и гладким, хотя я никак за ним не ухаживала. На лицо вернулся нежный румянец. Ногти стали крепкими, волосы блестели и росли очень быстро.

Они меня расстраивали. Уже к апрелю, через четыре месяца после появления в Высоком доме, я стала похожа на клоуна: несколько сантиметров отросших волос были пепельно-русыми, а дальше – рыжими.

Я терпела этот кошмар еще несколько месяцев. Уже и Теи проснулась, и отец Анту вернулся к нам. Их длительный сон был подобен зимней спячке медведей, и выходили они из него очень неспешно. Теи целую неделю провела в своей комнате, а отец Анту и вовсе не желал покидать кровати. Меня он к себе не призывал, и я не решалась напрашиваться.

А состояние волос все не давало мне покоя. В конце концов, собравшись с духом, я попросила Теривага отрезать лишнее.

Он взмахнул ресницами, не столько измеряя длину волос, сколько любуясь мною, как и я в это же время любовалась им. Пальцы нерешительно свили рыжую прядь в локон. У меня дыхание остановилось, так было приятно!

– Режь!

Он взял ножницы и стал осторожно срезать прядь за прядью, укладывая их в глубокую вазу, чтобы не сдуло гулявшим по палубе ветром.

Получилось чудовищно. Териваг умеет вскрыть живот живому человеку так, что тот и не почует подвоха, с ювелирной точностью проводит операции над отдельными клетками, но стилист из него никудышный. Зря я ему доверилась! Теперь серые лохмы торчат во все стороны, падают на уши, раздражающе лезут в глаза.

– Какая же я старая... – прошептала я, взглянув в зеркало. Захотелось под землю провалиться.

Териваг ухмыльнулся, выразительно оглядел меня с головы до ног.

– По меркам лулу ты действительно бабушка. Но хороша, как нанья!

Злиться после такого комплимента было невозможно, я заулыбалась. Он осторожно привлек меня к себе, к необъятной груди; слышно стало, как под шелком платья мощно гудит сердце... Рука его ласково гладила мои вихры. Вдоль позвоночника побежали мурашки, все волоски на теле поднялись дыбом от внезапного прилива нежности. Я встала на цыпочки, вскинула руки, притянула к себе его голову и поцеловала теплую, сладко пахнущую щеку.

Издалека донесся высокий голос:

– Я привез горных цветов для Теи. Хочешь, подари их своей малышке!

Териваг спокойно выпрямился. Его рука, только что такая мягкая, крепко прижала меня, не давая отпрянуть в сторону.

– Здравствуй, Бероэс. Как дела на юге?

Тот подошел, отвесил мне шутливый поклон.

– В горах не обрадуются, узнав, как ты развлекаешься, пока они трудятся без отдыха. О таких лулу им и мечтать не приходится! Она украсила бы и Дом света. Почему бы старику не послать ее к великому Амелу? Тот оценил бы подарок!

В юбке из грубой мешковины Бероэс выглядел отлично. Широкий ремень оттягивали книзу тесак в кожаных ножнах и какая-то трубка из светлого металла. Они с Теривагом были похожи, как младший и старший братья.

У нанья нет выражения "не лезь не в свое дело". Териваг ответил:

– Это не тебе решать.

– Мне, – ухмыльнулся Бероэс и поманил меня к себе. – И еще я думаю, что ты позволяешь себе слишком много. Эта женщина заслуживает высокого внимания, здесь ей делать нечего. Если же не заслуживает... значит, ты можешь поделиться.

Териваг отпустил меня. Он ничего не сказал, и все же я поняла, что должна уйти. Перешагнув порог коридора, я остановилась, прислушалась. Тишина – они говорили молча. Во мне закипал гнев. Нужно немедленно идти к великому Анту! Териваг на моей стороне, но он не каждый день бывает в Высоком доме. Если Бероэс подкараулит меня где-нибудь, никто не поможет!

Я вызвала лифт и отправила его на верхний уровень. Там он отказался открыть дверь. К великому Анту не попадешь без приглашения! Тогда я взмолилась про себя: "Отец, впусти меня! Нужно срочно поговорить с тобой! Пожалуйста, отец Анту!"

Долгих десять секунд ничего не происходило. Потом дверь ушла в сторону. В салоне великого Анту не было, в кабинете тоже. Помявшись у двери спальни, я несмело постучала. Низкий голос позвал меня, и я вошла.

Отец Анту лежал под своим сухим деревом. Черный плед закрывал его до самого лица. Его вид меня ужаснул. Словно он не вернулся из сна – голый череп покрылся паутиной морщин, мертвенно-синие щеки обвисли, углы губ опустились книзу. Он едва приоткрыл глаза, чтобы взглянуть на меня. Шевельнул рукой, веля подойти ближе. Я забыла, зачем пришла. Кинулась к нему, упала на колени у кровати и сжала в ладонях его холодную руку.

– Отец мой! Ты болен? Что с тобой?

Его пальцы сжали мои – он просил помолчать. Какой же он старый! Наверное, пришла ему пора умирать! Он скосил на меня глаза, в которых отразилось недовольство. Я преданно смотрела на него, не смея повторить вопрос. Тут дверь открылась, и вошел Бероэс, а за ним Териваг. Черные, как у отца, глаза юноши зацепились за наши с великим Анту сомкнутые руки.

– Приветствую, отец. Вижу, нашел себе новую любимицу. Наверняка дочерью ее зовешь? А я в это время в горах пропадаю!

Великий Анту молчал.

– Я собираюсь на Луну, великий Амелу звал в гости. Если позволишь, заберу эту лулу с собой. Ты уже все от нее получил, пора показать ее наверху.

Молчание.

– Отец, послушай меня, – в голосе Бероэса послышалась угроза. – Ты позволяешь себе слишком много. Я не хочу отвечать за твои проступки. Эта лулу ценнее золота, ценнее Аэля. Если ты и ее скроешь от Луны и Эркоя, значит, ты совсем лишился рассудка. Но я-то не лишился! Рано или поздно о ней узнают. А я пока не могу себе позволить спорить с великим Амелу. Отдай ему женщину!

Взор великого Анту был настолько тяжел, что Бероэс сгорбился, но тона не сменил.

– Что ты теряешь? Ты скоро умрешь. Она все равно попадет на Луну, а я, повторяю еще раз, потеряю расположение великого Амелу. Отправь ее сейчас, не подводи меня! Или, – он кинул быстрый взгляд на Теривага, – отдай ее мне. Только ради ее красоты я готов смириться с еще одним оскорблением!

Я перевела взгляд на отца Анту. Он по-прежнему молчал, и я всеми порами ощутила, как вокруг его большого тела свивается горячая темная волна. Его рука согрелась. Я отпустила ее, отодвинулась, стремясь уйти из-под поля жесткой энергии. Настала тишина, такая тишина, что в горле моем с грохотом забилась в артерии кровь. Двое нанья пронзали друг друга взглядами. Териваг замер, опустив голову.

"Иди спать", – сказал отец Анту. Сказал беззвучно, но услышала даже я.

Бероэс поклонился медленно и неохотно, будто против своей воли, и молча вышел из комнаты. Териваг подошел к кровати, положил руку на лоб великого Анту, словно успокаивая его. Они не смотрели друг на друга. Потом Териваг ушел следом за Бероэсом. Я глубоко вздохнула и придвинулась на прежнее место. Все мое тело, от ступней до макушки, покрылось потом, и волоски на руках до сих пор стояли дыбом. Словно во сне услышала свой голос: