Текст книги "Ридрих. Она моя сестра. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Анастасия Миллюр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

ГЛАВА III

Тишину в тренировочном зале рвал лишь свист рассекаемого воздуха и низкое рычание Малькута. Я парировал очередной выпад, и клинок с чавкающим звуком вошел в спресованную осязаемую тень.

Малькут сегодня был не в духе. Вместо того чтобы принимать форму простого меча или щита, его сущность вытягивалась в причудливые, острые формы – то длинные шипы, то подобие хлыста из чистой тьмы. Он атаковал с немой яростью, и каждый раз, когда мое оружие встречалось с его формой, в сознание вонзалась острая, холодная боль, словно кто-то вбивал шипы в затылок.

– Спишь? – мысленно бросил я, уходя от очередного выпада скользящим шагом.

В ответ тень вздыбилась, и из нее вырся сноп острых как бритва шипов.

– Так-то лучше.

Я не стал уворачиваться. Вместо этого я сделал шаг навстречу, и моя Тьма среагировала – пространство передо мной сгустилось, стало твердым, и шипы, ударившись об эту невидимую стену, рассыпались в черный пепел без единого звука.

Мы замерли. Я стоял, тяжело дыша, чувствуя знакомую металлическую вкус во рту – признак того, что я перерасходовал силы. Малькут медленно стекал к моим ногам, тяжелый и успокоенный, наконец-то вернувшись к своей пассивной форме.

Именно в этот миг, когда в зале наконец воцарилась тишина, дверь скрипнула.

Я не обернулся сразу, давая себе секунду, чтобы перевести дыхание. Но Малькут уже отреагировал на вторжение – его тень сжалась, стала плотнее, готовясь к защите или нападению.

Тишина стала напряженной.

– С-сэйр… – донесся с порога слабый, прерывающийся шепот.

Я медленно, не спеша, повернулся, давая служанке прочувствовать всю тяжесть этого вторжения. Она стояла, вцепившись пальцами в косяк, белая как мел. От нее пахло потом и страхом – резким и неприятным на фоне чистого запаха раскаленного воздуха и камня.

– Говори.

– Меня… Меня только что… из академии… Директор… сейр Гасс… Он… Он требует… То есть, он умоляет о вашем немедленном присутствии!

Она выдохнула это на одном дыхании, готовая в любой момент рухнуть в обморок.

– Директор… «требует» моего присутствия? – повторил я, намеренно вкладывая в слово всю меру ледяной, тихой ярости.

Горничная затряслась так, что зазвенели стекла в витрине за ее спиной.

– Н-нет! Никой не требует! Просит! Умоляет! П-произошел ужасный инцидент с юной сейрой Азалией! Ее… ее обвиняют в применении Темных сил против дочери герцога Ланнера! Прямо в стенах академии!

Уголки моих губ непроизвольно дрогнули. Темные силы. Конечно. Она не теряла времени. Из жалкой затворницы, которую служки таскают за волосы, она решила за один день перевоплотиться в некую грозную фигуру, способную на колдовство? Это было бы смешно, если бы не было так подозрительно.

– Инцидент с Азалией, – проговорил я, делая шаг в ее направлении. – И директор решил, что это стоит моего времени.

– Е-ей грозит исключение… официальное разбирательство… – прошептала она, отводя глаза в пол, не в состоянии выдержать мой взгляд. – Сейр Гасс говорит, без вас решить невозможно…

Исключение. Я остановился в шаге от нее, глядя поверх ее головы в пустоту. Это было… неожиданно.

Внезапно у меня заныло в висках. С девчонкой и ее способностью превращать все в хаос слишком много хлопот. Нужно убедиться, что она не шпионка, и избавиться от нее.

– Передай в конюшню запрягать мой экипаж, – я скользнул по ней взглядом, ледяным и быстрым, как удар клинка. – И передай директору, что я буду там ровно через четверть часа. Чтобы все участники этого… цирка… были в сборе. И готовы дать объяснения.

Она кивнула, неспособная издать ни звука, и выскочила за дверь, словно за ней гнались призраки.

Малькут материализовался у моего плеча, его красный взгляд был вопрошающим, почти раздраженным.

«Зачем, хозяин? Это пустая трата времени. Просто прикажите, и я заставлю их всех забыть об этой девчонке. Навсегда».

Я вернул клинок в ножны и направился к себе. Внутри разгоралось холодное любопытство, которое обычно предшествовало чисткам и переделам планов.

– Нет. Не сейчас, – голос прозвучал тихо, но с той твердостью, что не терпела возражений даже от демона. – Я посмотрю, на что еще она способна.

Малькут издал тихое шипение, что было высшей степенью его недоумения, но подчинился. Тень отступила, растворяясь в углу.

Я вошел в кабинет без стука. Внутри он пах старыми книгами, дешевым лаком и страхом – густой, приторный запах, который я ненавидел всей душой.

Мельком я окинул взглядом присутствующих, и первым делом нашел глазами Азалию. Она сидела на кожаном диване, выпрямив спину с той же неестественной, отрепетированной прямотой, что и утром. Вид был все такой же жалкий. Испачканное платье, растрепанные волосы, царапина на щеке. Но ее поза, уголок подбородка – все кричало о вызове, который она, судя по всему, решила бросить всему миру разом.

Напротив нее раздувалась от возмущения какая-то женщина – мать другой девочки, которая рыдала, уткнувшись в ее юбку. Директор, жалкий человечек с потными ладонями и заискивающим взглядом, пытался сохранять видимость контроля.

Страх в комнате сгустился, стал осязаемым, почти вкусным. Мать замолчала на полуслове, девочка всхлипнула тише, директор подскочил, сглатывая воздух.

– Приветствую, сейр Абенаж. Для меня честь принимать вас в нашей скромной обители.

Кивнув, я прошел мимо них, чувствуя, как они сжимаются, стараясь занять меньше места, и опустился на диван рядом с Азалией.

– Я слушаю, – сказал я, и слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые.

Женщина испуганно переглянулась со своей дочерью. Молчание длилось одну секунду, две… Тьма за моей спиной зашевелилась, готовая схватить обнаглевшую сейру за горло и потребовать ответы.

Но словно почувствовав опасность, она залепетала дрожащим голосом:

– Сейра Азалия применила на моей дочери темные силы…

Темные силы. От этой девочки? Это было смешно.

– …опозорила и унизила ее, а затем оклеветала, сказав, что Юлина издевается над ней в школе.

Я перевел взгляд на Азалию. Если ее жалкое поведение дома было тщательно спланированной игрой, то зачем терпеть издевательства в академии? Логика требовала обратного: жалкий бастард, которого унижают в поместье, должен был бы с лихвой отыгрываться на тех, кто слабее. Это классическая механика унижения. Но она… нет. Она молчала. Терпела. Позволяла тиранить себя и здесь.

Значит, либо игра была гораздо глубже, чем я предполагал – и эта новая роль мученицы была рассчитана на какой-то неочевидный пока выигрыш, – либо…

Либо я имел дело с полнейшим идиотизмом. С хаосом, который не подчинялся никаким законам стратегии и потому был в тысячу раз опаснее любого расчетливого врага.

Презрение во мне закипело с новой силой, но теперь в нем уже не было снисхождения. Сквозь него пробивался холодный, острый интерес.

– Где доказательства? – спросил я, и в голосе прозвучала сталь, заставившая директора вздрогнуть.

– Юбки моей дочери стали внезапно задираться без чьей-либо помощи. Сейра Азалия была рядом, а кроме нее никто не мог обладать такой силой…

Я медленно перевел взгляд на женщину, давая ей понять всю ничтожность ее «доказательств». Тень за спиной колыхнулась – Малькут ощутил мое презрение и ответил на него легким движением, едва заметным для тех, кто не знал его природы.

В воздухе повисла тягостная пауза. Даже директор потупил взгляд, понимая абсурдность обвинения.

– И она оклеветала мою дочь прямо при мне и сейре Гассе, – нервничая, добавила женщина, ломая тишину.

В этот момент некстати меня накрыл откат от переиспользования силы, в виски будто вогнали раскаленные гвозди, и естественная аура Малькута просочилась наружу.

Страх в комнате загустел, приняв новую форму ужаса перед чем-то древним и беспощадным. Краем глаза я увидел, как Азалия бросила на меня испуганный взгляд – наконец-то хоть какая-то адекватная реакция. Хорошо. Значит, инстинкт самосохранения у нее все же есть.

Но тут же ее лицо снова приняло выражение натянутой невинности, и внутреннее раздражение снова заструилось во мне. Она продолжала играть. Даже сейчас.

– Поймите, сейр Абенаж, мы не можем игнорировать такие… – запинаясь, начал директор.

Я перевел на него мрачный взгляд, заставив умолкнуть на полуслове.

– Вы посмели вызвать меня по такому пустяку? Вы даже толком не можете сформулировать, в чем именно провинилась Азалия. По-вашему, у меня нет других дел, кроме как прибегать сюда по первому зову истеричной мамаши?

– Братик, они сказали, что мне грозит исключение… – довольным голосом добавила Азалия.

Мое внимание медленно, почти лениво скользнуло с этой ненормальной двечонки на директора, потом на раздувшуюся от возмущения мамашу.

Они собирались исключить дочь рода Абенаж из-за слов какой-то провинциальной дворянки, увидевшей черта в поднявшейся юбке? И эти… существа осмелились потревожить меня из-за этого цирка.

Тупое раздражение во мне сменилось почти философским спокойствием. Не на кого злиться. Потому что все трое уже покойники. Просто они еще не знали об этом. Их сердца все еще бились, но для меня они были уже не более чем шевелящимися трупами. Вопрос был лишь в деталях: как, когда и насколько публично это произойдет, чтобы принести максимальную пользу.

Я медленно поднялся.

– Бардак, – произнес я голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения. Лишь констатация приговора. На Азалию я даже не посмотрел. – Вставай.

Директор что-то кричал мне вслед, но ему стоило думать, прежде, чем совершать ошибку. Некоторые уроки усваиваются посмертно.

– Братик, когда вернемся, я приготовлю тебе еще печенье!

Печенье. Опять это чертово печенье. Я фыркнул, даже не удостаивая ее взглядом.

– Ты думаешь, я буду есть еду от той, кого собственные слуги таскают за волосы?

Вопрос был риторическим и должен был поставить точку. Но она, как назойливая мушка, встала у меня на пути, заставив остановиться. Ее глаза, неестественно синие и слишком взрослые для этого детского лица, смотрели на меня с какой-то смесью вызова и… надежды?

– Я обязательно расправлюсь с леей Ганно. И тогда ты съешь то печенье, которое я приготовлю?

Она предлагала мне сделку, как равная. Ее наглость не знала границ.

Я ткнул ее пальцем в лоб, ощущая под подушечкой хрупкость черепа. Такую легко раздавить.

– Сначала делай, а потом болтай. Раздражаешь.

Я обошел ее, но она снова догнала, не отставая. Ее очередная тирада была уже откровенным торгом.

– Если я разберусь со слугами, хочу получить награду.

Ее слова снова были лишены всякой логики. Она пыталась торговаться, даже не зная, что вторая сторона должна получать выгоду. Вероятно я тронулся головой, если решил, что она шпионка. И что за награду она хотела? Золото? Признание? Защиты?

– Отстань.

Но Азалия и не думала отступать.

– Пожалуйста, братик? Если я сделаю это, устроим чаепитие с печеньем?

В очередной раз за сегодня я почувствовал как безупречный механизм мой логики скрипит и ломается.

Чаепитие?

– И это по-твоему награда?

Ее ответ ошеломил своей абсурдностью и странной пронзительностью.

– Конечно! Потому что я люблю тебя и хочу проводить с тобой много времени вместе. Чем больше – тем лучше. Лучшая награда для твоей сестренки.

Это была либо гениальная ложь, либо… либо что-то такое, что не укладывалось ни в одну известную мне категорию.

Я встретил ее взгляд, ища в этих синих глазах хоть каплю фальши. Но видела лишь какое-то дурацкое, сияющее ожидание.

Мрачное необъяснимое раздражение накрыло меня с головой. Я резко отвернулся и зашел в карету, хлопнув дверью. Она залезла следом.

Ее слова о «любви» висели в воздухе кареты, как ядовитый туман, против которого не было противоядия. Я уставился в окно, пытаясь игнорировать ее.

– Б-братик… – ее голос, теперь тихий и неуверенный, снова нарушил тишину. – Я кое-что оставила в школе и должна вернуться за этим…

Я медленно повернул голову, чувствуя, как мышцы шеи натягиваются тетивой.

Хуже всего была не ее надоедливая просьба. Хуже всего было то, что на краткий миг, я подумал о том, чтобы исполнить ее.

Это выбесило меня окончательно.

Я встретил ее испуганный взгляд, и по мне прокатилась волна чистой ярости. Мир сузился до одной цели – немедленно прекратить это. Уничтожить сам источник этого непотребного, размягчающего волю влияния.

Я даже не скомандовал. Малькут, чувствуя спонтанный всплеск воли, уже действовал.

Карета остановилась, дверца распахнулась сама собой, и прежде чем она успела что-либо понять, невидимая сила подхватила ее за шиворот и буквально вышвырнула на пыльную мостовую. Движение было резким, безжалостным.

Я мельком увидел ее широко раскрытые от непонимания глаза, ее маленькую фигурку на дороге.

Что не так с этим маленьким воплощением хаоса? Почему из-за нее я веду себя так по-дурацки необъяснимо?

– Надоела, – бросил я голосом, в котором шипела сталь, и захлопнул дверь.

Карета рванула с места, но Малькут не успокоился. Его тень, густая и неупокоенная, метнулась к окну, к тому месту, где осталась ее маленькая фигурка. В сознании прорвалась чужая, жаждущая мысль, острая как кинжал: «Дозволь, хозяин. Я оборву эту нить. Сейчас. Она никто. Ее смерть ничего не изменит».

Щупальца тьмы уже потянулись к ней, невидимые, но смертоносные.

«Нет!» – мысль ударила с такой силой, что стекла в карете задрожали. Это был не приказ. Это был рефлекс. Взрыв слепого, животного запрета, который опередил любую логику.

Малькут отпрянул, будто от огня. Его изумление волной жара прокатилось по нашей связи. Он не понимал. Я и сам не понимал.

Почему? Почему я остановил его? Это было бы так же просто, как раздавить насекомое. Так же логично.

Но вместо этого я сидел, стиснув зубами до боли, и смотрел, как она остается стоять на пыльной дороге, такая же жалкая и непонятная, как и пять минут назад.

Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь загнать обратно эту досадную, опасную слабость. Но внутри, холоднее и страшнее любой ярости, зрело новое знание: сегодня я не позволил демону убить ее. И хуже того – я даже не смог себе объяснить, почему.

ГЛАВА IV

Тяжелая железная дверь открылась с мерзким скрипом. Я вошел, и мгла камеры поглотила меня, сомкнувшись за спиной глухим стуком запоров. Воздух в подземелье был неподвижным, спертым, пропахшим сыростью камня и застарелой крови.

Сейр Фаминг сидел на грубой каменной скамье в центре клетки. Казалось, он устроился здесь с комфортом, развалившись на своем каменном ложе, как герой, ожидающий триумфа. При моем появлении он даже не пошевелился, лишь медленно поднял на меня взгляд, полный холодной, почти скучающей надменности. На его губах играла легкая, снисходительная улыбочка.

– А, наследничек, – произнес он, и его голос прозвучал громко в давящей тишине, словно он здесь хозяин, а я – незваный гость. – Терис вынюхал, что я жив, и прислал тебя довершить дело? Скажи-ка, ты харкал кровью, пока он лупил тебя за неповиновение?

Я не ответил. Его уверенность была тем раздражающим жужжанием, которое предшествует необходимости прихлопнуть муху.

Отвратительное насекомое.

– Мой отец не имеет к этому отношения, – произнёс я ровным, бесстрастным тоном. – Это мое решение. Мне нужен механизм ловушки для демонов.

Он фыркнул с издевкой, и в его хрипе слышалась издевка.

– Твоё решение? Щенок пытается тявкать. Террис мало тебя учил. Он – сука, но хотя бы умеет кусаться, когда надо. А ты… что ты умеешь? Запереть меня? Взять в заложники мою семью?

Фаминг откинулся на стену с показной расслабленностью.

– Ты боишься. Боишься, что я не стану говорить. А раз так, – он широко ухмыльнулся, – то власть теперь у меня. Ты не тронешь мою семью, потому что они – твой единственный козырный туз. Так что давай, Ридрих Абенаж. Умоляй меня. И, может быть, лет через десять я соблаговолю поделиться с тобой парой секретов.

Я выдержал паузу, давая его словам повиснуть в спёртом воздухе, и и жестом отдал приказ ожидающим в дверях теням. Дверь распахнулась шире, и двое молчаливых слуг в черных одеждах внесли в камеру длинные деревянные носилки, накрытые грязным холщовым полотном. Они опустили их на каменный пол с глухим стуком, который эхом отозвался в каменных стенах.

Фаминг перестал улыбаться. Его надменная маска начала давать трещины, сквозь которые проглянула первая живая эмоция – настороженность.

– Что это? Что ты затеял, мальчишка?

Я не удостоил его вопрос ответом. Я шагнул к носилкам и резким движением сорвал холст.

Сперва он не понял. Его сознание отказывалось воспринимать. Затем дыхание его замерло, превратившись в короткий, судорожный вздох. Он медленно поднялся с каменной скамьи, отшатнувшись к прутьям, и пальцы его вцепились в железо, побелев в суставах.

– Нет… – это был даже не шепот, а хриплый, надорванный звук, полный отрицания и нарастающего ужаса. – Этого не может быть…

Я положил руку на грубые деревянные балки носилок, ощущая под пальцами их шероховатость. Холод смерти, исходящий из-под холста, казался осязаемым.

– Я спрошу еще раз. Мне нужен механизм ловушки.

Фаминг поднял на меня лихорадочно горящий взгляд. Его лицо, еще секунду назад бывшее маской отчаяния, исказилось внезапной, дикой решимостью. Дрожь в руках исчезла, движения стали резкими и точными.

– Ты еще тупее, чем я думал! – заорал он, срывая голос до хрипа.

В один миг он рванулся вперед, и в его пальцах блеснул заточённый до бритвенной остроты ржавый гвоздь. Он приставил его к собственному горлу, вонзив острие в кожу так, что выступила капля крови.

– Ты не получишь от меня ничего! Никогда! – его глаза полыхали безумием и торжеством. – Ты отнял у меня всё! Но последнее слово останется за мной! Ты и твой проклятый род не получите моих знаний!

Он сделал глубокий вдох, готовясь рвануть гвоздь поперек горла.

Я не двинулся с места. Лишь слегка наклонил голову, словно изучая интересное, но в целом незначительное явление.

– Нет, – сказал я тихо, но так, что слово прозвучало отчетливо, перекрывая его хриплое дыхание. – Не возьмешь.

В тени за моей спиной воздух заколебался и сгустился. Из ничего возникла длинная, костяная лапа с когтями, черными как обсидиан. Она метнулась вперед быстрее, чем человеческий глаз способен уследить, и пальцы обхватили запястье его руки – той, что сжимала гвоздь. Раздался хруст, громкий и влажный, как ломаемая свежая ветка. Крика не последовало – лишь короткий, перекрытый удушающий звук.

Гвоздь с легким звоном упал на каменный пол.

Фаминг стоял, безумно таращась на свою неестественно выгнутую, раздробленную кисть. Боль, шок и абсолютная, вселенская безнадежность медленно сползали по его лицу, смывая последние следы торжества.

Тень над моим плечом медленно обрела форму. Малькут проявился частично – пара горящих углей в воздухе и оскал, растянутый в беззвучном рыке.

– Ты ошибся во всем, Фаминг, – произнес я, и каждый звук падал, как камень. – Ты не имеешь права выбирать смерть. Выбор – это привилегия, которую я предоставляю. Твоя жизнь, твоя смерть, твои муки – все это теперь принадлежит мне. Так же, как и твои знания.

Я посмотрел на него поверх головы, уже не видя в нем человека, лишь источник информации, который необходимо вскрыть.

– Ты будешь говорить. Добровольно, под наркотой, в бреду – не имеет значения. Но ты расскажешь мне всё. И чем дольше ты будешь заставлять меня ждать, тем больше кусочков себя ты будешь при этом терять.

– Ты безумец… – прошипел Фаминг.

Голос его был хриплым, сдавленным, но в нем все еще тлели угли ярости, раздутые болью и отчаянием. Он стоял, держась здоровой рукой за прутья, его тело напряглось, как у загнанного зверя, готового к последнему, смертельному прыжку. – Безумец, одержимый демоном!

Он плюнул мне в ноги.

– Ты думаешь, сломил меня? – закричал он, и в крике этом слышалась истерика, граничащая с помешательством. – Никогда! Ты получишь от меня только мой труп!

Я наблюдал за этим взрывом бесполезной ярости без малейшей перемены в лице. Это напоминало агонию насекомого, которое, будучи пришпиленным, продолжает дёргать лапками, не понимая, что уже мертво.

«Интересно, – промелькнула холодная мысль. – До некоторых экземпляров новые правила мироустройства доходят не сразу. Им требуется… наглядная демонстрация».

Я медленно кивнул, не ему, а пустоте за его спиной.

– Как скажешь. Получишь то, что просишь.

* * *

Тишина в моих покоях была натянутой, как тетива лука. Запах крови и страха из подземелья все еще стоял в ноздрях, призрачный и назойливый. Фаминг был почти сломлен. Механизм скоро будет моим. Но цена была неприятной – силы были на исходе, а Малькут, насытившись болью и отчаянием старого инженера, теперь был беспокоен и тяжел, как непереваренный кусок мяса.

«Хозяин…» – его мысленный голос был уже не шепотом, а навязчивым гулом, сверлением в кости черепа.

Он голоден. По-настоящему голоден. И пока он не насытится, ни о каком сне, ни о какой аналитике не могло быть и речи.

Раздражение, холодное и острое, сковало виски. Еще одна рутинная, грязная обязанность. Еще одна трата времени. Мне нужно было просчитать планы отца, а не ублажать ненасытного паразита.

Безмолвно, движимый одной лишь необходимостью, я вышел из комнаты. Коридор поглотил меня, и я направился к единственному месту, где этот гул можно было заставить замолкнуть.

Кормушка. Подземелье под дворцом, куда доставлялись приговоренные к казни преступники. Идеальная пища для демонов рода Абенаж.

Я почти достиг потайного механизма в гостиной, когда услышал за спиной шорох. Мелкий, неуверенный. Как крадущаяся мышь.

Я замер. Не оборачиваясь. Азалия.

Внутри что-то холодно сжалось. Ее навязчивое присутствие стало фоном моей жизни, постоянным, раздражающим гудением. И сейчас, когда Малькут свербел в мозгу и требовал пищи, ее существование казалось особенно невыносимым.

Я резко дернул рычаг. Камень со скрежетом пополз в сторону, открывая мрак лестницы. Пусть видит. Пусть боится. Может, наконец, отстанет.

Я спустился вниз, не оглядываясь.

Шаги наверху замерли. Хорошо. Возможно, образумилась.

Дверь в кормушку с характерным тяжёлым скрипом отворилась передо мной, поглотив тишину коридора. Воздух здесь был другим – густым, спёртым, с примесью пота, страха и сладковатого душка разложения. Единственный источник света – факел в железном держателе – отбрасывал на сырые стены пляшущие тени, превращая их в живые, угрожающие силуэты.

Малькут за спиной напрягся, его безмолвное урчание стало ощутимым, почти осязаемым. Голод. Нетерпение.

Я кивком указал на первого заключенного за дальней решеткой. Посапывая от нетерпения демон скрылся в темноте, и через мгновение по «кормушку» разлетелся вопль.

И именно в этот момент боковым зрением я заметил движение у входа.

Маленькая, жалкая фигурка в ночной рубашке замерла в проёме, залитая светом факела.

Азалия.

Её глаза, широко раскрытые, отражали не просто страх, а первобытный, животный ужас, смешанный с шоком от открывшегося ей зрелища.

Её появление стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Заключенные, уже напряжённые от предчувствия, взорвались. Они ринулись к решёткам, просовывая руки, рыча, издавая похабные звуки. Её чистый, детский страх был для них диковинкой, редким лакомством в этом аду.

Она заметалась, пятясь. И я, сам не зная почему, шагнул ей на встречу, позволив наткнуться на меня.

– А ты довольно приставучая.

Азалия резко обернулась.

– Б-братик… – её голосок был тонким, надтреснутым шепотом.

Слово резануло слух своей абсолютной неуместностью. Я отвел взгляд, разрывая этот мимолетный, ни к чему не обязывающий контакт.

Она должна была убежать.

Любое нормальное существо, столкнувшись с этим адом, должно было в ужасе бежать, забыв обо всем. Это была бы единственно логичная реакция.

Но она не сбежала.

Она поплелась следом, как преданный, дрожащий щенок, внося своим присутствием раздражающий диссонанс в отлаженный ритуал. Ее упрямое следование за мной было таким же иррациональным, как и все ее поведение. Она снова и снова ломала мою логику. Снова и снова раздражала меня этим.

– Что это за место?

Вопрос повис в воздухе, наивный и потому особенно безумный. У нее еще хватало наглости не только остаться, но и спрашивать? Что с ней не так?

Ненормальная девчонка рождающая внутри извращенное любопытство. Сколько еще она сможет продержаться? Когда наступит предел ее лицемерию?

Я остановился у клетки, у которой кормился Малькут, стараясь сосредоточиться на знакомом процессе, на приливе силы, но ее присутствие висело на мне тяжелым, невидимым плащом. Она задышала слишком громко. Слишком громко. И наконец, выдала хоть одну адекватную реакцию – зажала рот рукой и отступила, лицо ее позеленело.

– Страшно? – бросил я, даже не глядя на нее, испытывая странное удовлетворение от промелькнувшей в ней логичности.

Но миг передышки длился недолго.

Эта девчонка шагнула вперед и протараторила на одном дыхании:

– В-вы с Мальбутом просто очищаете мир от плохих людей! Это преступники, которые заслуживают самой страшной смерти. Тем более, братик здесь. Мне не может быть страшно.

Ее слова были настолько лживы, что уголок рта непроизвольно дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

Интерес, холодный и острый, на мгновение пересилило раздражение. Где же он? Где же предел ее фарсу?

– Тогда выбери следующего, – сказал я, и в голосе послышались стальные нотки экспериментатора, готового довести опыт до конца.

Заплачь. Умоляй отпустить тебя. Убеги. Сломайся, наконец, и подтверди, что ты – всего лишь обычный, слабый ребенок.

Это был единственно логичный исход.

Она замерла. Глаза ее, еще секунду назад полные наигранной бравады, стали круглыми. В них мелькнула паника, затем – лихорадочный блеск поиска. Она окинула взглядом клетки, лица преступников, ища выход. И не найдя его, ее взгляд уперся в меня. Не с мольбой. С вызовом.

– Я выбираю лею Ганно.

Воздух в темнице замер. Даже Малькут, обычно равнодушный ко всему, что не было угрозой или едой, будто насторожился. Моя бровь непроизвольно дрогнула.

Лея Ганно? Служанка? Это было… неожиданно. Идиотично. Но не лишено своеобразной, извращенной логики. Детская месть, перенесенная во взрослый мир, где ставки – жизнь и смерть.

– Отправишь ее на смерть? – уточнил я, проверяя почву. Готовясь увидеть, как она отшатнется от последствий своего же заявления.

Но Азалия не отшатнулась. Она выпрямилась, и ее голос, до этого дрожащий, внезапно обрел странную, металлическую твердость.

– Она посмела ударить меня, а еще кормит отвратительной едой и ворует у меня деньги. И из-за нее братик отказывается есть мое печенье. Поэтому я выбираю ее.

Вот так. Она не просто мстила. Она вплела в свою месть меня. Моё нежелание есть ее дурацкое печенье она поставила в один ряд с побоями и воровством. Абсурд. Чистейший, концентрированный абсурд. Мои губы сами собой искривились в беззвучной усмешке. Эта картина мира была настолько убогой и в то же время наглой, что это было почти прекрасно.

– Демон не может кормиться тем, у кого нет метки, – ответил я, уже автоматически, наблюдая за ее реакцией. Пусть узнает правила игры, в которую так стремится играть. – Поэтому сначала ты должна заставить ее оказаться здесь. И тогда мой демон сможет сожрать ее.

Я ожидал шока. Страха. Осознания. Вместо этого ее лицо озарилось… пониманием? Как будто я не опроверг ее план, а дал ей инструкцию.

– Поняла, братик. Я постараюсь.

Она произнесла это с такой леденящей душу решимостью, будто я только что поручил ей убрать в комнате, а не обречь человека на мучительную смерть.

В этот момент последние остатки раздражения окончательно сменились интересом. Ее мозг был устроен как-то иначе. В нем не было страха смерти, лишь какое-то детское, упрощенное восприятие действительности, где убийство было продолжением ссоры из-за печенья.

Это было не лицемерие, а аномалия. Опасная, непредсказуемая аномалия.

Я отвернулся и дал Малькуту знак закончить с оставшимися на сегодня. Азалия и не подумала уйти, продолжая оставаться рядом, хотя ее всю трясло.

Насытившись, демон с облегчением отступил, его форма растекаясь тяжелым дымом, чтобы впитаться в мою тень. Сила, холодная и знакомая, прилила ко мне, на мгновение заглушив фоновый гул его присутствия. Дело было сделано.

Я развернулся и направился к выходу, отсекая от себя весь этот эпизод, как закрывают отработанную книгу. Воздух позади меня снова взволновался.

– Братик, постой!

Ее голос, тонкий и надтреснутый, вонзился в спину. Я проигнорировал его, сделав еще несколько шагов к железной двери. Не оборачиваться. Не вовлекаться. Это был единственный разумный вариант.

За спиной раздался шорох, приглущенный крик, и резкий, металлический лязг о камень. Я замер, не поворачиваясь, спиной ощущая сцену, которая разворачивалась позади.

– Б-братик…

– Молчи, сука! – рявкнул кто-то грубо, и в звуке этом был не только страх, но и вызов. Моему авторитету. Моей власти в этом месте.

Что-то холодное и острое кольнуло под рёбра. Не страх за неё. Нет. Это было нечто иное. Вспышка чистой ярости. Это ничтожество, которого уже списали со счетов, посмело прикоснуться к тому, что принадлежит мне. К моей собственности. К моей проблеме. К тому, что имеет право трогать и решать только я.

– Убожество.

Малькут, уловивший этот спонтанный импульс, среагировал мгновенно. Резкий, влажный хруст позади. И сразу же – гробовая тишина, в которой так отчетливо слышалось ее частое, прерывистое дыхание.

Я обернулся. Она стояла на коленях, вся мелко дрожа, широко раскрытыми глазами глядя на то, что осталось от её обидчика.

Видеть ее такой было до странного неприятно.

– Вставай, чего расселась?

Но вместо того, чтобы выполнить приказ, Азалия всхлипнула и расплакалась. Как плачут дети. Громко, навзрыд, с всхлипами, которые разрывали её грудь и резали слух. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью и кровью, её тело сотрясала мелкая, беспомощная дрожь.

Это было отвратительно. Это было… невыносимо.

Я наблюдал за этим несколько секунд, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное и бесполезное. Ярость сменилась раздражением, а раздражение – ледяным, безмолвным бешенством на себя. За то, что допустил это. За то, что сейчас стою над этим рыдающим комком слабости и чувствую… что?

Не решившись больше терпеть этот спектакль, я подошел к ней и подхватил на руки.

Она тут же приникла ко мне, обвив шею руками, спрятала лицо у меня в плече, и её рыдания стали тише.

– Ты такая уродина, когда плачешь.

В ответ Азалия лишь всхлипнула и затихла. Словно в моих объятьях – объятьях безжалостного убийцы – она, наконец, обрела покой.

Я пронес ее по спящим коридорам поместья, не встречая ни души. Слуги научились чувствовать мои настроения и предпочитали не попадаться на глаза.

Положив Азалию на постель, я отвернулся, чтобы уйти, но мой взгляд упал на тень, колышущуюся у моих ног. Малькут проявлял нетерпение.