Текст книги "Прекрасное видение"

Автор книги: Анастасия Дробина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Катькина кровожадность повергла меня в ужас. Но от комментариев я воздержалась, поскольку сама вчера думала примерно о том же. Я вспомнила охрипший голос Барса, тяжелый взгляд, с которым он упоминал о Моралесе. Несомненно, ему приходили в голову рассуждения, близкие к Катькиным. Почему он не сделал их реальностью?

– …так, значит, болталась по церквям, – закончила Катька развивать свою мысль, и я, спохватившись, сделала вид, что внимательно слушаю. – А куда? А по каким? И что нам теперь делать – по всей Москве, хвост задравши, бегать и в каждый собор заглядывать? Ну не знаю я, Нинка, что делать, не знаю, и все! Вторая неделя уже пошла – не шутка. Звони Осадчему – пусть в розыск объявляет! Ах да, я забыла… – она деликатно поджала губы. – Сама позвоню. Кстати, что там за розовые трусы были? Говоришь, Яшкиной мартышки рыжей?

– Катька, ну откуда я знаю? Какая разница? Врал наверняка, как всегда…

– Да не врал он, господи! – воспламенилась Катька. – Знаю я эту Маринку! Ну, я Бесу вечером дам! Совсем, засранец, совесть потерял! Какого черта девочку без трусов по холоду таскает? Хочет, чтобы она потом ежиков отмороженных рожала?! Ух, сволочи мужики – ни о ком, кроме себя, не думают!

С последним пунктом я была согласна целиком и полностью. Однако обсудить его детально мы не успели, потому что минуло девять, и в отдел повалил народ. Начиналась обычная противная среда. Почему-то с утра не заладилось все. Мне позвонили из отдела перечислений с ехидным сообщением о том, что у завода «Кристалл» опять не сходятся расчетные данные. Я в очередной раз помянула недобрым словом Ванду, к участку которой принадлежал проклятый завод, и села делать ее работу. Вскоре позвонила бухгалтерша «Кристалла», и я схлестнулась с ней по телефону:

– Нет, было такое постановление! От второго января этого года! Ну откуда же я знаю, почему у вас не сходится? Выверяйте платежки. Ну и что, что пятьсот штук! А у меня таких, как вы, – четыреста! Вы, я вижу, хотите полную проверку? По счетам и по фондам? С закрытием счета? Ах, не хотите… Ну так извольте выполнять требования инспекции. Что-что? Ах, директор – немец… Сочувствую. Будьте добры привезти все сведения сегодня до шести вечера.

За соседним столом Катька геройски отбивалась от фирмы «Арарат» в лице двух армян с грустными небритыми физиономиями:

– Армен, солнце мое, но не я же эти законы выдумываю! Возьми инструкцию, чудо ты в перьях, почитай ее как следует! Там все написано!

– Катерина Васильевна! Катенька! Зачем читать? – Армен шлепал себя ладонями по коленям и воздевал к потолку глаза, в которых стояла вся скорбь армянского народа. – Разве это для нормальных людей пишут? Это для дэбилов пишут!

Глубокий Катькин вздох выражал полное согласие с данным утверждением. Но честь родной инспекции священна, и она молчала с умным видом.

– Скажи, дорогая, что тут понять можно? – Армен водил черным пальцем по странице инструкции. – Вот! «Среднегодовую стоимость необлагаемого имущества составляет сумма половины стоимости необлагаемого имущества на первое число отчетного периода и на первое число следующего за отчетным периодом месяца, а также стоимости имущества на первое число всех остальных кварталов отчетного периода делить на четыре». «Стоимость» и «делить на четыре» – понимаю! А остальное все что означает?

Последовала пауза. Катька напряженно соображал, как быть.

– Мы по-русски плохо знаем, – вмешался второй армянин. – Мы вчера впятером эту бумагу читали. Веришь ли, уважаемая, – восемь раз прочли, ничего не поняли! Позвали Мириам, она два года в русской школе училась, – и Мириам ничего не поняла! Пошли к соседям, с ними два раза читали – соседи матом ругаются, не морочьте, говорят, голову перед футболом! А у нас товар стоит, нам платить надо!

– Ты, Симон, вообще молчи! – заявила Катька. – Сто раз говорила – найди себе настоящего бухгалтера, а ты все бабок жалеешь. Подумай, что будет, если к тебе проверка явится! Вся твоя липа сразу наружу вылезет! И водка безакцизная, и консервы тухлые! И то, что ты зарплату всем родственникам по три раза в месяц начисляешь!

– Ва! – беззаботно отмахнулся Симон. – Что проверка – не люди? Им тоже детей кормить надо… Договоримся. Ты лучше расскажи, как правильно эту бумажку понимать. Если так считать, как здесь написано, то нужно торговлю закрывать на фиг са-а-авсэм! Потому что на четыре делить уже нечего будет!

– Уважаемые, знаете, вы кто? – печально спросила Катька.

– Кто? – в один голос отозвались армяне.

– Ужас моей жизни, вот кто! – Катька придвинула к себе многострадальный расчет и принялась заполнять его сама, злобно бормоча: – Никакой совести нету… Уже и посчитать не могут… Мало того, что налогов не платят, так еще и инспектора нервируют… От рук отбились совсем… На, аферист, распишись здесь и здесь! Вот это пишешь, вот это платишь, вот это в балансе указываешь! И чтоб духу вашего здесь не было до первого квартала!

Армяне благодарили так шумно, что к столу Катьки повернулся весь отдел. Армен улучил момент и чмокнул своего грозного инспектора в щеку:

– Ах ты, моя дорогая, красавица… Замуж захочешь – только свистни!

– Да пошел ты! – Катька замахнулась на него инструкцией. – Черномор! Умойся сначала! Да, не забудь вечером к Яшке зайти – у него дело до тебя. Мириам привет!

Наконец фирма «Арарат» откланялась. Катька с минуту сосредоточенно пошелестела бумагами, затем оглянулась на кабинет начальства, нырнула в ящик стола и, улыбаясь, украдкой показала мне уголок огромной коробки конфет:

– В обед чайку попьем! Хоть какая-то от этих балбесов польза…

К двенадцати часам с летучки вернулась Шизофина и согнала нас на совещание. На повестке дня стоял острейший вопрос: проверки банковских компаний. Больше всех повезло Катьке, на участке которой таких организаций не значилось. Поэтому подруга уселась в дальнем углу кабинета, загородилась папками с отчетностью и открыла Вандину книжку, к которой с утра проявляла повышенный интерес. Сначала я оглядывалась на Катьку, но довольно быстро забыла о ее существовании, потому что прения по поводу банковских компаний разгорелись нешуточные. Последняя инструкция главка по этому поводу состояла из пяти десятков разделов, пунктов и подпунктов и напоминала стратегический план захвата внеземных цивилизаций. Две недели мы всем отделом пытались разобраться, что хочет Главналогинспекция от несчастных плательщиков, для которых, собственно, и предназначался этот кошмар на тридцати страницах. В понедельник третьей недели Шизофина плюнула на дворцовый этикет и лично двинулась в главк за разъяснениями. Сейчас она стояла посреди кабинета с бумажками в руках и добросовестно пыталась перевести злосчастную инструкцию на нормальный язык:

– То есть, девки, они хотят, чтоб мы считали не со всей прибыли, а с той, которая числится по процентам. А все остальное – льготы.

– Как это – льготы? – возмущается кто-то. – А с какого числа считать? Если с даты выхода, то придется весь годовой баланс им пересчитывать! А суммы как-то разбивать надо?

– Надо, а как же! Будем требовать пояснительные записки с указанием сумм помесячно! А куда деваться? Лапкина, ты записываешь?

– Записываю, – уныло сказала я. На моем участке числилось около пяти банков. – А на каком основании требовать, Жозефина Петровна? У меня «Северкредит» чуть что – «покажите, где написано, что мы вам должны!..» Что я им показывать буду?

– Что-что! Хрен в пальто! – распаляется Шизофина. – Умные все стали, грамотные! С инспекцией спорят! Вот как поотправляю их всех на выверку расчетов с девяносто четвертого года – вот тогда они попрыгают! Ты им сразу говори – распоряжение главка!

– Так они в главк названивать начнут…

– И пусть! Наше дело маленькое – потребовать. А там хоть трава не расти. Ты прикинь лучше, что будет, если нас самих проверять придут. Ведь обещали проверку к весне – и устроят! Я вам сто раз говорила – лучше перебдеть, чем недобдеть! Вы сейчас с них пояснилки требовать стесняетесь, а как главк нам всю ихнюю сумму льгот насчитает, куда тогда деваться?

– Монастырь! Монасты-ырь! – вдруг раздался ликующий вопль из угла. Шизофина смолкла на полуслове с открытым ртом. Все повернулись к Катьке, чья сияющая физиономия выглядывала из-за папок.

– Что с тобой, Мелкобесова? – оторопело спросила Шизофина. – Какой еще монастырь?

– Ново-Спиридоньевский! – радостно оповестила Катька и уставилась на меня. – Нинка, сечешь? Записка! Вандкина записка! Шизофина… ой, Жозефина Петровна, извините, ради бога, это мы о своем, не по делу…

– Другого места не могли найти?! – рассвирепела завотделом. – Цирк вам тут или чего? Дождетесь – без премии оставлю! Совсем пораспускались!

Но я уже ничего не слышала. Ну конечно, господи! Белый листочек с обрывками слов, найденный на столе Ванды: «Ново-с.м. от. фот.»… А мы-то хороши – «Новоспасский мост», «Новослободское метро»! Ух, дуры, дуры набитые… Столько времени ушло зря.

Вечером того же дня мы сидели на кухне Мелкобесовых. За окном сплошной стеной падал снег. Катька лепила пельмени – белыми комочками на длинных деревянных досках уже был уставлен весь подоконник. Мы с Яшкой пристроились на другом конце стола. Бес был мрачен, дожевывал голубец и делал вид, что засыпает. У меня на коленях лежала Вандина книга. Я вполголоса читала:

– «Ново-Спиридоньевский монастырь, бесспорно, является старейшим в Москве. Во времена правления московских князей он представлял собой центр обороны южных границ города. Ему неоднократно приходилось выдерживать нападения татарских орд и, позже, польско-литовских войск. Впечатляющим был его архитектурный ансамбль – четыре храма, собор Рождества Богородицы, западная стена и колокольня…»

– Ну хватит, – довольно невежливо прервал меня Яшка. – Каждый день мимо всего этого на работу бегаете. Клуши несчастные, нет бы сразу додуматься! Не пришлось бы Гришку по всей Новослободке гонять.

– Сам-то хорош! – огрызнулась Катька. Я пихнула ее под столом ногой. Яшка вытащил из моей пачки сигарету, сунул в рот. Его насупленная физиономия выразила глубокую работу мысли.

Ново-Спиридоньевский монастырь был такой же достопримечательностью нашего района, как барахолка, налоговая инспекция и кинотеатр «Аврора». Еще в детстве мы бегали к его сохранившейся стене, описанной в книге как выдающийся памятник древнерусского зодчества, кататься на санках. Глубокий ров, выкопанный средневековыми монахами, не был завален даже в советское время, и по его склонам летала на салазках, досках, «ледянках» и попросту на мягких местах вся районная детвора. В самом монастыре тогда располагалась плодово-овощная база.

Лет десять назад, когда оказалось, что бог есть, и вся страна дружно уверовала, в монастыре начались перемены. Городские власти спохватились, вспомнили про уникальный архитектурный ансамбль и древность многовековой постройки и дали средства на реконструкцию монастыря. К настоящему дню были восстановлены две башни из семи, часть колокольни, а также церковь, в которую немедленно начали стекаться старухи. Сам монастырь как таковой еще не действовал, но на окрестных улицах уже начали появляться духовные лица в нестираных рясах с увязанными в хвостик волосами. Народ, не привыкший к такому зрелищу, реагировал подозрительно. В частности, Яшку Беса безмерно раздражали бродящие по барахолке попы, которым «не пойми чего надо, и как с ними базарить, не знаешь». Совсем недавно при монастыре открылся приют для беспризорников, и теперь на улицах можно было наблюдать чинные колонны пацанят, возглавляемых чернорясым предводителем. Беспризорники были перемазаны зеленкой, вид имели неблагообразный и внушали аборигенам района законное опасение.

– Спрашивается – что ей там было делать? – Яшка выплюнул незажженную сигарету, встал, прошелся по кухне. – Попам фламенко танцевать?

– Яшенька, но мы же ничего еще не знаем… Вот сходим, разберемся…

– Разберутся они… – не оборачиваясь, зло сказал Яшка. – Вторая неделя пошла. Человека нет, а у них все ни концов, ни кольцов… полна жопа огурцов. Шерлоки Холмсы долбаные.

– Хорошо, ты что предлагаешь? – вскинулась Катька. – Другие варианты имеются? Нет?! Вот и пойдешь завтра с Нинкой на разведку. Мне эта зараза Шизофина отгула не дала.

Это было правдой. После внезапно снизошедшего на Катьку озарения мы кое-как досидели до конца совещания и помчались к шефине выпрашивать отгулы. В ответ на нашу просьбу Шизофина вполне резонно заявила, что отсутствие в отделе сразу трех инспекторов (Ванда числилась на больничном) вызовет естественное недовольство плательщиков и руководства. В итоге два свободных дня получила только я.

– Я – в монастырь? – испугался Яшка. – Ну еще чего… Как я с ними разговаривать буду?

– Я сама со всеми поговорю, – преувеличенно бодро заверила я. – А ты будешь моя охрана. Мало ли что… Все-таки монахи…

– Пыльным мешком стукнутые они все, – убежденно сказал Бес. – Если у мужика с башкой и с хреном все в порядке – он разве в монастырь попрется?

Я молчала. На то, чтобы спорить с Яшкой, уже не было сил. День был ужасным, настроение – отвратительным, и не было никакой надежды на то, что завтра в монастыре мы узнаем что-то новое. Вдобавок еще предстояло объясняться дома с бабулей по поводу так и не устроившейся личной жизни с Осадчим. Вывод из всего этого я сделала неожиданный:

– Вот что, Яшка, не смей меня завтра спозаранку будить. У меня отгулы не каждый день. До одиннадцати даже не суйся.

– Чертовы бабы, только бы дрыхнуть, – выругался Бес. Вытащил из хлебницы кусок «Бородинского», шлепнул на него еще один голубец и, не удостоив нас с Катькой прощальным взглядом, пошел спать. Мы остались вдвоем.

– Господи, правда дурдом, – задумчиво сказала Катька. Положив на доску последний обсыпанный мукой пельмень, подперла щеку кулаком. – А что, если бы она не пропала? Мы бы так и не знали ничего.

– Может, и хорошо, что не знали. – Я смотрела на серый квадрат фонарного света, отпечатавшийся на полу. – Как там Бес говорит? «Много будешь знать – плохо будешь спать».

– Ну и какие мы ей подруги тогда? – буркнула Катька. – Жила сама по себе, ездила где-то, с двумя мужиками сразу спала, книжки толстые зачем-то читала… А мы ей и ни к чему были. Нам ничего рассказывать не обязательно. Эх, знала бы – в жизни бы этой воображале на Бесов не жаловалась!

– Но ведь жаловалась же… И я жаловалась. Когда мы с Осадчим разводились, я вообще у нее, считай, поселилась – помнишь? И ревела каждую ночь, как дура. А она меня успокаивала.

– Ну да. А сама потихоньку с ума сходила. И с чего?! Танцевать не могла! – Катька встала, подняла руки вверх, изображая позу фламенко, бухнула тапочкой об пол: – Ие-ех! – и, не удержав равновесия, шлепнулась обратно на табуретку. – Ну и что в этом такого? Что так психовать? Подумаешь… И из-за этого лучшим подругам про свои несчастья не рассказать?!

– Да… – Я задумалась. – Ну люди-то разные, Катька. Кто-то может на свои проблемы жаловаться, а кто-то, наверно, нет.

– В жисть не поверю, – фыркнула Катька.

Я рассердилась:

– А что можно с богатым мужиком жить и ни копейки у него не брать, ты поверишь? Тоже нет? А Барсадзе насильно Ванду заставлял шубу норковую взять! Обещал на куски разрезать и выбросить, если не заберет!

– Сумасшедшая, – уверенно подытожила Катька. – Ей лечиться надо.

– Да ну тебя. Она-то нормальная. Это мы хороши. Придем, сядем, спросим: «Как дела?» Она говорит: «Нормально». Мы и рады: нормально – и слава богу. И давай о своем, и до ночи. Свинство.

– А что надо было?! – завопила Катька. Осеклась, испуганно прислушалась к ровному пятиголосному храпу из комнаты. Но громоподобные раскаты не смолкали, и Катька продолжила яростным шепотом: – Что надо было? Над душой у нее стоять и ныть: «Нет, я вижу, что у тебя все плохо? Нет, расскажи мне, что с тобой?!» Да послала бы она тебя на три буквы и права была бы! Не желала она свою жизнь с нами обсуждать, не желала, и все! Зачем мы ей только нужны были, можешь ты объяснить?!

– Знаешь… – я помолчала. – По-моему, она и без нас обошлась бы прекрасно. Это мы без нее – никак. А она – запросто. И без нас, и без матери, и без Беса. И без Барсадзе тоже. Только Тони ей был нужен. И фламенко.

– Ну тебя, Нинка, – прошептала Катька. – Так не бывает.

Я молчала, глядя на сыплющий за окном снег. В свете фонаря густые хлопья казались черными. Фонарь за окном замигал и погас. Пора было отправляться спать.

Утром заверещал телефон. Я с закрытыми глазами дотянулась до трубки:

– Яшка, черт… Который час?

– Полдвенадцатого! – рявкнула трубка. – Мне самому прийти тебя из кровати выдернуть?! Тетеря сонная!

– Сам ты тетеря… Сейчас встаю.

Взглянув на будильник, я убедилась, что возмущение Яшки вполне закономерно. Шел двенадцатый час. Комната была залита солнцем. Бабуля ушла в школу, и в квартире стояла восхитительная тишина. При мысли о том, что сегодня налоговой инспекции придется обходиться без меня, на душе стало просто замечательно. Все-таки хорошая вещь – отгулы. Вот если бы еще не надо было тащиться в монастырь… Ну что мы сможем там предпринять? Выстроить всех монахов в ряд и каждому предъявить фотокарточку Ванды для опознания? Бред… Но я догадывалась, что убедить в последнем Беса будет очень нелегко.

Яшка зазвонил в дверь через пятнадцать минут, когда я одевалась в ванной.

– Заходи, открыто! Возьми там на кухне котлету!

– Некогда, – благородно отказался он. – Да живее давай, клуша вареная! До ночи тебя дожидаться?

Судя по всему, настроение Беса со вчерашнего дня не изменилось. Доводить его до греха было ни к чему, я постаралась завершить туалет с максимальной скоростью, в результате чего длинная шерстяная юбка оказалась надетой навыворот. Я заметила это уже на пороге. Пришлось возвращаться и под возобновившуюся мелкобесовскую ругань исправлять неувязку.

На улице Яшка понемногу перестал бурчать и в знак особой милости даже предложил мне сигарету. День стоял чудесный, снег сверкал на солнце и звонко скрипел под ногами. «Букашку» Бес брать не стал: до монастыря было рукой подать. Я очень надеялась, что за ночь Яшка продумает план операции «Монастырь» и мне не придется брать инициативу на себя. Однако, судя по молчанию и глубокомысленному виду Беса, никаких соображений на сей счет у него не было.

У стен монастыря царили шум и веселье – детвора летала на санках. Среди мальчишек почти половина была приютских, в одинаковых серых пальтишках. Некоторое время мы наблюдали за ними. Если не считать «форменной» одежды, беспризорники ничем не отличались от местных: так же орали, толкались, так же пронзительно делили салазки и ставили друг другу подножки, с таким же удовольствием опрокидывали пищащих девчонок в сугробы. Я рассматривала их, старательно оттягивая момент входа в монастырь. В голову не лезло ничего путного.

К кому подойти? Как обратиться? Какими словами начать расспросы, если даже не знаешь, что Ванда могла делать в монастыре? Наверное, нас и слушать никто не станет… С некоторым беспокойством я покосилась на Беса. Вот кому совсем не место в духовной обители.

– Ты хоть в церкви был когда-нибудь? – спросила я.

– Был один раз, – подумав с минуту, сказал Яшка. – Летом, когда Колю Резаного отпевали. Скукота смертная, дышать нечем. Курить не дают. Часу с пацанами не выдержали, пошли в машину пиво пить.

Час от часу не легче… Я нервно предупредила:

– Ты только рта там не открывай.

– А ты из меня валенка не делай! – огрызнулся Бес. – Надо будет – открою. Не пальцем деланный.

Возражений на последний довод у меня не нашлось. Вздохнув, я зашагала к воротам. Бес тронулся следом. Я слышала его тяжелое топанье за спиной. Внезапно оно резко прекратилось. Я удивленно обернулась:

– Ты где там? Заснул?

– Гляди, – хрипло сказал Бес. Я повернулась в указанном направлении.

По тротуару чинно, в колонне по два, двигались приютские. В отличие от тех, которые носились на картонках по склонам рва, эти были совсем маленькие: лет по пять-шесть. Их сопровождал молодой монашек в синей спортивной куртке поверх рясы. Из-под иноческого одеяния выглядывали совсем уж легкомысленные кроссовки.

– Чего ты, Яшка? Монах как монах. И не холодно ему в кроссовках…

– Ты на шелупонь погляди, – изменившимся голосом сказал Яшка. – Варежки…

Я присмотрелась… и тут мне сразу стало понятно. На фоне серых пальтишек приютских яркими пятнышками выделялись рукавички – синие, красные, желтые, с пестрыми узорами и кисточками. Точь-в-точь такая же лежала в ящике Ванды – недовязанная, с воткнутыми в нее спицами. Я чмокнула Яшку в щеку и, оставив его осмысливать этот факт, помчалась за колонной ребятишек, уже входящей в ворота. На бегу я вспомнила о том, что понятия не имею, как обращаться к людям духовного звания. Ваше благородие? Не то… Ваше святейшество? Тоже не годится…

– Молодой человек! Извините, пожалуйста, будьте любезны!..

«Молодой человек» наступил на рясу, споткнулся и изумленно уставился на меня. У него были такие огромные синие глазищи, что на секунду я забыла обо всем. Господи! Дает же бог такое сокровище!

– Я слушаю вас. – Голос монашка был несколько удивленным. Беспризорники остановились и во все глаза уставились на меня.

– Простите… Извините, пожалуйста! – выпалила я, задыхаясь от бега. – Мне нужно поговорить с вами!

– Со мной? – Небесные глаза стали еще больше. – П-п-пожалуйста… Коля, веди всех в трапезную!

Мальчишка с умной хитроватой рожицей не без удовольствия возглавил колонну. Мы с монашком слегка отстали. Он вопросительно и немного смущенно взглянул на меня. Мельком я отметила, что «святейшество» примерно одних лет со мной. Если не моложе.

– Пожалуйста, говорите. – Он смотрел на меня участливо, как на идиотку.

– Видите ли, варежки… на ваших детишках… – промямлила я. – Такие вязала одна моя подруга. А десять дней назад она пропала.

– Ванда пропала?

Рот у меня открылся сам собой. Я во все глаза смотрела на встревоженное лицо монаха и не могла выдавить ни слова. Выручил Яшка, ловко вклинившийся между нами.

– Ты что, ее знаешь? – грубо спросил он.

– Конечно, знаю, – улыбнулся ему монашек. – Она часто бывала здесь.

– Ну так рассказывай, ты… Как тебя звать?

– Сергей.

– И… все? – усомнился Яшка. – Ты что – не поп?

– Я еще даже не монах, – снова показал белые зубы Сергей. – Пока что послушник, готовлюсь к постригу.

Яшка пробормотал сквозь зубы что-то про хрен и редьку. За спиной Сергея я показала ему кулак. Втроем мы пошли к опутанному строительными лесами зданию церкви.

Внутренний двор монастыря меньше всего напоминал божью обитель. Повсюду виднелись штабеля бревен и досок, строительный мусор, горы цемента и кирпичей, кое-как прикрытые от снега брезентом. Возле них суетились рабочие и монахи. В отдаленном углу, у стены, раздавался смех и вопли: группа приютских сражалась в снежки.

– Монастырь пока не действует, – на ходу объяснял Сергей. – Работы еще много, а денег мало. На то, что дала мэрия, открыли приют, но уже и его держать почти что не на что.

– Оно и видно, – пробурчал Яшка, проигнорировав мой тычок в бок. – Ваша голота уже по барахолке шлендрает. Как где что плохо лежит – через полминуты нету…

– Быть не может, – огорчился Сергей. – Мы стараемся не допускать…

– Угу… Спросились они тебя.

– Сергей, а что это за церковь? – торопливо спросила я.

– Храм Рождества Богородицы Спиридоньевского подворья, – отрапортовал монашек с такой гордостью, словно это ободранное уродливое сооружение с кое-как залатанным куполом и облупившимися стенами было его фамильной резиденцией. – Здание тринадцатого века! Конечно, сильно испорчено, многого нельзя вернуть. Но сохранились фрески Даниила Черного, товарища по артели Андрея Рублева. Сейчас над ними работают наши ребята-реставраторы. Пожалуйста, заходите.

Внутри церкви было пусто и гулко. Наверху, под самым куполом, были проложены леса, и на них копошились человеческие фигурки. Часть стен уже была отреставрирована, и с нее на нас неприязненно смотрели темные лики святых. Я поправила на голове платок, толкнула Яшку:

– Кепку сними…

Сергей огляделся по сторонам, задрал голову, крикнул:

– Миша! Слезай!

Одна из фигурок помахала ему рукой и неторопливо начала спускаться. Вскоре перед нами стоял толстоватый увалень лет двадцати восьми с перепачканным красками лицом. Из-под огромных очков близоруко щурились темные глаза. Он был похож на разбуженного среди зимы медвежонка, и я невольно ужаснулась: как он не боится ползать по лесам на такой высоте?

– Здравствуйте, – удивленно сказал он. Посмотрел на Сергея: – Что случилось?

Сергей представил нас, добавив:

– Это друзья Ванды. Она пропала.

– Пропала? – растерянно переспросил Миша. – Куда пропала?

– Да знали бы куда, здесь бы не торчали! – взорвался Яшка. – Что она тут у вас делала, говори!

– Не ори, – мирно посоветовал Сергей, кладя на плечо Беса руку. – Здесь храм божий…

Яшка сердито фыркнул, умолк. Миша изумленно рассматривал нас из-под очков. Затем застенчиво предложил:

– Если хотите, пойдемте ко мне. Здесь холодно разговаривать.

Я кивнула, и Миша, забавно переваливаясь, потопал к выходу из церкви.

Через несколько минут мы оказались в небольшой теплой пристройке монастыря. Миша помог мне снять дубленку, аккуратно повесил ее на торчащий из стены гвоздь и показал на табуретки. Под Яшкой хрупкая конструкция угрожающе затрещала, и Бес поспешил переместиться на фанерный ящик у стены. В углу топилась чугунная печка-буржуйка. Повсюду – на деревянном, покрытом клеенкой столе, на застланных полосатым одеялом нарах, на шкафу, полках, подоконниках – лежали книги. Присмотревшись к ним, я поняла, откуда Ванда брала свою иконописную литературу. Здесь было то же самое: «Каноны новгородской живописи», «Иконопись на Руси», «Творчество Андрея Рублева»… У окна стоял сбитый из реек мольберт, на котором была укреплена доска. Я подошла взглянуть. Незаконченная икона Спаса.

– Ты рисуешь иконы?

– Да… То есть нет… – отчего-то засмущался Миша. – Я вообще-то реставратор. Предложили поработать здесь, я согласился. Хорошая практика. Летом, если бог даст, закончим роспись храма.

– Платят хорошо? – осведомился Яшка.

– Почти ничего, – сознался Миша. – Но дают еду… и вот эту комнату. Мне хватает. Я из Серпухова, там совсем никакой работы нет.

– А родня что же – не кормит?

– Я из детдома.

– Эх ты, раб божий… Шел бы лучше на Арбат портреты мазюкать. – С утра вселившийся в Яшку дух противоречия разошелся вовсю. – Или «новым русским» потолки под Репина расписывать. Если хочешь, пристрою, знакомые есть.

– Спасибо, не нужно, – тихо, но с достоинством отозвался Миша. – Мне нравится здесь. Я люблю свою работу… Чаю хотите?

Мы отказались, но Миша, не обратив на это внимания, поставил на печку алюминиевый чайник. На клеенке появилась растерзанная пачка сахара, пакет с сухарями, банка с медом.

– Достань, пожалуйста, кружки, – попросил Миша Беса. Тот покосился на меня, пожал плечами, но без возражений снял с деревянной полки глиняные кружки. Одна из них была с отбитой ручкой, и Миша придвинул ее к себе.

– Так что случилось с Вандой? – смущенно спросил он. – Она вправду пропала?

Я кивнула. Как можно короче изложила происшедшее за последние полторы недели.

– Мы даже не знали, что она здесь бывает. Скажи – давно вы познакомились?

Миша наморщил лоб, вспоминая.

– Осенью… Нет. Еще летом. На яблочный Спас. Я увидел ее в храме…

…Стояли последние дни августа, сухие и теплые. Вечернее солнце путалось в редеющей листве парка, пятнами ложилось на дорожки. У стен монастыря пламенели клены, возле входа в храм на круглой клумбе пышно цвели астры и георгины. Шла служба, и голос отца Фотия гремел под куполом церкви:

– Святый Боже, святый Крепкий, святый Бессмертный, помилуй на-а-ас…

Внутри пахло ладаном, свечами и яблоками. Привычно перекрестившись, Миша вошел внутрь, огляделся. Ему нужен был Сергей, но тот сегодня прислуживал на клиросе, и надо было ждать конца литургии, который, впрочем, был уже близок. Чтобы не мешать шмыгающим по церкви старушкам со свечками и антоновкой в узелках, Миша отошел в левый придел. Там было темновато, лишь перед иконой святого Николая теплилось несколько догорающих свечей. У стены стояла девушка. Она была одета совсем неподходяще для церкви – джинсы, тонкий свитер в обтяжку. Светлые, связанные в низкий узел волосы не были покрыты платком. Невероятно, что к ней до сих пор не привязались с ценными указаниями храмовые аборигенки. Она стояла с закрытыми глазами, неловко прислонившись плечом к стене. У ее ног лежал большой пакет с какой-то алой блестящей тканью. На миг Мише даже почудилось, что девушка спит стоя. Он растерянно смотрел на нее, не зная, что делать – то ли подойти разбудить ее, то ли помочь выйти, то ли просто спросить, что случилось. Но веки девушки вдруг задрожали, не поднимаясь. По бледному, осунувшемуся лицу побежали слезы.

Миша никогда не видел, чтобы люди плакали так – беззвучно, не вздрагивая, с закрытыми глазами. Слезы капали на пальцы девушки, стиснутые в кулаки у груди, скользили между ними, падали на пол. Миша не мог отвести от нее глаз. Он давно забыл, зачем пришел сюда, не заметил, как мимо проскользнул к выходу Сергей, не слышал молитвы, звуки которой раскатывались по церкви:

– Благословенна Ты в женах, и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших…

Наконец плотно сжатые губы девушки разомкнулись. Она перевела дыхание, открыла глаза – прозрачные, огромные, медленно вытерла лицо рукавом свитера. Удивленно осмотрелась, словно вспоминая, зачем пришла сюда. Взглянула на свечечки перед иконой. Неожиданно усмехнулась, и эта недобрая усмешка поразила Мишу еще больше недавних рыданий. Не перекрестившись, волоча за собой пакет, девушка вышла из церкви.

Миша догнал ее уже за оградой, на монастырском дворе.

– Постойте… Пожалуйста, подождите!

Она остановилась. Осеннее солнце светило ей в спину, и от этого фигура девушки в джинсах и свитере казалась еще выше и стройнее.

– Я слушаю вас. – Голос ее был глухим, равнодушным. Она даже не повернула головы к Мише и не возразила, когда он пошел рядом.

– Простите, что вмешиваюсь… Мне показалось… У вас несчастье?

– Нет.

– Но ведь что-то случилось?

– Нет.

– Но как же… Я видел – вы плакали в храме. Значит, у вас горе…

– Нет.

В ее голосе не было ни гнева, ни раздражения. Она роняла свои «нет», не глядя на Мишу, а он все никак не мог извиниться за беспокойство и уйти.

– Вы напрасно не хотите рассказать. Почти всякому горю можно помочь…

Девушка вдруг остановилась. На Мишу в упор взглянули светлые глаза. Они еще были мокрыми от слез, со слипшимися ресницами.

– Послушайте, не мелите чушь, – резко сказала она. – Никто никому помочь не может. Если вы чуть-чуть подумаете, то поймете. Оставьте меня в покое.