Текст книги "Сезон любви"

Автор книги: Анастасия Доронина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

– Да скажите, как есть, Оленька!

– Ну, просто… Мне просто… Это просто от того, что я интересно живу!

* * *

Две лекции, два семинара, коллоквиум и прием «хвостов» у двух до крайности ленивых ротозеев – вот и прошел мой рабочий день. Правда, ротозеи отпускать меня восвояси не торопились. Особенно один из них, второкурсник Лапутин, которому весь прошлый год я ставила «уд» исключительно из жалости. Сейчас он стоял у стола и вяло сопротивлялся моим попыткам во что бы то ни стало вытянуть из него хоть какие-то ценные сведения:

– Ну хотя бы скажите мне, Лапутин, почему до революции 1917-го года и при СССР первых десятилетий тема русского фольклора вообще и, в частности, русских пословиц была так мало востребована?

– Да некогда им было, Ольга Николаевна, – мямлил Лапутин.

– Да кому?

– Ну, этим… которые науку двигали.

– А почему, на ваш взгляд, ученые не отдавали должное сокровищнице устного народного творчества?

Молчание. И тяжкое сопение.

– Скажете, Лапутин, мне это просто как педагогу интересно: зачем вы вообще пошли на филфак? Ведь вам же смертельно скучно учиться. Может быть, вы летчиком хотели стать, да баллов не хватило? И чтоб в армию не забрали, решили к нам?

– Ну да! – не выдержал студент. Он вскинул на меня сердитые глаза и ответил с силой, еще хранящей бессонные ночи вступительных экзаменов:

– На филфак-то конкурс тоже ого-го какой! Я полгода готовился, еще в школе начал.

– Наверное, на этом-то вы и надорвались. Идите. Зачета я вам все равно не поставлю, но имейте в виду, что впереди у вас ровно неделя. Иначе – отчисление.

Лапутин с сопением забрал свою зачетку, встал и посмотрел на меня исподлобья.

– Подумаешь, тоже мне наука – пословицы с частушками собирать, – пробормотал он как бы про себя, но так, чтобы я тоже слышала. – Кто их сейчас употребляет-то? И не нужны никому эти пословицы. Только место занимает в учебном плане фольклор ваш дурацкий…

В любой другой день к нападкам на свой предмет я отнеслась бы довольно равнодушно (я и сама пошла в фольклористы исключительно потому, что в аспирантуре была вакансия только по этой специальности) – но не сегодня! Сегодня я никому не собиралась давать спуску.

– Погодите-ка, Лапутин!

Он остановился.

– Чем это вам так не угодили фольклористы? Интересно будет узнать!

– Чем-чем… – бормотнул этот глупышка. – Да ерунда потому что. И пустая трата времени. Сейчас пословицами никто не говорит. Сейчас люди другие приводят… аргументы.

– Какие же?

– Какие-какие… Матерные!

Это было так неожиданно, что я расхохоталась. Лапутин уже взялся за ручку двери, чтобы покинуть аудиторию, но я поманила его обратно.

– Сядьте-ка… Вы что же – уж не матерную ли речь пришли изучать на филологический факультет?

– Да! – ответил он, как выкрикнул, и вскочил с места. – Именно! Я буду первым! Я прославлюсь, как Даль! Или как Брокгауз с Эфроном. Я хочу составить словарь русского мата. Вот увидите, он окажется нужным людям! В книжном магазине за моим словарем такая давка будет…

– Хм. Что за странные фантазии посещают вас, дорогой мой? Не хотелось бы вас разочаровывать, но… Полный толковый словарь русского мата в двенадцати томах уже существует. Один сотрудник Тюменского университета посвятил классификации этого явления около тридцати лет. Но при этом, замечу в скобках, за его произведением давки в книжных магазинах все-таки не наблюдается.

– Я все сделаю по-другому, я…

– Хорошо. Допустим. Но и для этой работы вам понадобится высшее образование – согласны?

– Я не против образования! Я против того, чтобы ерундой заниматься! Пословицы-поговорки ваши… Только время отнимают у нормальных людей.

Никогда не думала, что нападки на науку, которой я без особого энтузиазма отдавалась вот уж десять лет, могут всколыхнуть во мне такую волну негодования. Или, может быть, все дело было в том, что сегодня я была в ударе? Ведь и лекции я прочла так, что аудитория внимала мне, открывши сразу все триста ртов. Затертые до дыр конспекты первый раз за мою практику остались лежать на кафедре нетронутыми: я читала предмет, как пела, забредая сама и увлекая за собой слушателей в самые неожиданные места, позволяя себе делать выводы, не сверившись с мнением признанных авторитетов… И теперь какой-то недоросль пытается разрушить мой такой удачный день, пытаясь уверить меня, что я столько лет занималась ерундой? Именно сегодня, когда я, наконец, сама перестала так думать и, кажется, сумела полюбить свою работу?!

– Сядьте, – приказала я Лапутину. Он подчинился, но навесил на физиономию маску вежливого равнодушия. – Сидите и слушайте. Вам никогда не удастся сделать хоть сколь-нибудь научное исследование даже в такой области, как брань и ругательства, если вы не научитесь относиться с уважением к фольклору! Тем более, что ругань, даже и матерщинная – это тоже составная часть устного народного творчества!

Не в силах больше усидеть на месте от странной смеси гнева и удовольствия, которую я получала от этого разговора, я вскочила с преподавательского места и зашагала по аудитории.

– Поймите, милый мой Лапутин, что брань, ругань – это не просто сальные словечки, которые можно услышать сегодня в каждом дворе! Это форма речевого поведения, и наши с вами предки считали, что ругательства наделены магической силой. Истоки слов, которые вас так интересуют, берут начало в глубокой древности, а значит, к фольклору они имеют непосредственное отношение! У западных славян матерная брань считалась чисто мужской прерогативой. Согласно восточнославянским легендам мужчина получил право ругаться в награду за почтительное отношение к Богу, когда тот, под видом простого путника, попросил указать ему дорогу. Если же мы обратимся к древнерусским источникам, то увидим там следующее: наши предки считали, что матерная брань оскорбляет Мать-сыру землю, Богородицу и родную мать человека. «От матерной брани земля сотрясается, горит, проваливается» – это тревожит родителей, покоящихся в земле, и потому считается очень серьезным грехом! Если человек позволял себе выругаться в сакральные дни – в Сочельник, на Пасху, в первый день сева, во время грозы, – то его изгоняли из деревни и придавали анафеме. Нельзя было браниться в доме и в лесу, чтобы не оскорбить домового и лешего, там, где висят иконы, стоит печь. В Полесье верили, что если непристойно выбранить женщину, – от этого под ней горит земля, а если зло обругать ребенка, – его унесут злые духи, а на «том свете» дети отвернутся от родителей.

Лапутин смотрел на меня, вытаращив глаза. Мне даже показалось, что с его пухлых губ с редкой порослью юношеских усов вот-вот сорвется то самое слово, изучением которого он так хотел заняться.

– В то же время от смачных ругательств, по мнению древних, была и практическая польза, – продолжала я. – В дом, где люди ругаются, проникают бесы, ангелы же покидают такое жилище. Крепкое словцо использовалось в роли оберега: нецензурной бранью прогоняли лешего, домового, русалку, ходячего покойника, вампира и прочую нечисть. Есть множество поверий о пользе ненормативной лексики: «Хочешь отогнать грозовую тучу – брось в нее молот и матерно выругайся». Костерили и близкого человека, если хотели уберечь его от злых сил. Бранили младенца, чтобы не сглазить его. Чертыхались и на Масленицу, сжигая чучело, и даже более того – ритуал сопровождался непристойными шутками и жестами. Перед началом сева в Полесье рекомендовалось троекратно выругаться матом; в Пермской губернии крестьянин перед началом сева обязательно раздевался донага и ударял мешком из-под льна по своим ногам, произнося непристойный приговор. Матерились при изготовлении водки, чтобы она была крепче и «злее». Выражались, выкапывая лекарственные травы и корешки, с целью увеличить их лечебную или ядовитую силу.

Я перевела дух. Прихлынувшая к щекам кровь горячила лицо: впервые в жизни я отстаивала перед кем-то правоту дела, которым занимаюсь! И подумать было невозможно, что это может быть так интересно!

– Идите, Лапутин, – я могла бы поведать этому дурачку еще много интересного по интересующей его теме, но прозвенел звонок, и аудитория начала наполняться другими слушателями. – И подумайте на досуге о пользе фольклористики. Поверьте мне на слово, предки будут вам за это очень благодарны.

Студент пошел к двери, и спина его выражала безмерное удивление. Лапутин даже два раза на меня оглянулся.

* * *

Выйдя из университета, я немного постояла на крыльце, насыщая легкие холодным осенним воздухом. Прохожие, передвигающиеся быстрой трусцой, бросали на меня удивленные взгляды. А я стояла, раздумывая, – куда мне пойти? Только ни в коем случае не домой, не в омут привычного одинокого вечера. Не туда, где я могу снова увязнуть в болоте моей безнадежной любви. Потому что любой уголок моей квартиры хранил воспоминания о Вадиме…

Стоп! Не думать, не думать об этом! Вчера я дала самой себе слово как следует разобраться в собственном «Я». А значит, надо попробовать предпринять что-нибудь такое, что позволит взглянуть на себя со стороны. Как бы это сделать? Не перед зеркалом же стоять, в самом деле!

Хотя…

«Я смотрел и думал, где я вас видел… А потом вспомнил. Вы – точная копия с моей любимой картины „Портрет девушки, светлой мыслями и ликом“,– вдруг вспомнились мне слова моего вчерашнего демона, Константина Васенина. – Это малоизвестное, но от этого не менее магнетическое полотно. Я специально езжу в Останкинскую усадьбу, чтобы посмотреть на него. Если бы эта картина не была написана около двухсот лет назад, я был бы уверен, что художнику позировали вы».

В голове моей еще звучали эти слова, а ноги уже несли к Кремлю, в двадцати минутах езды от которого располагалась усадьба-музей Останкино…

«Портрет девушки, светлой мыслями и ликом».

Я нашла его не сразу. Я шла к нему, вслушиваясь в чарующую мелодию, которая проступала во мне, как кружево на оконном стекле в морозный день, от чего холода начинают казаться вовсе и не такими уж страшными.

Я миновала Церковь Живоначальной Троицы, дотронувшись рукой до шершавой стены из красного кирпича, посмотрев на белый резной камень вверху и пожелав себе – спокойствия. Прошла уединенными тропинками старинного парка, наслаждаясь его первозданной тишиной. Казалось, эту тишь не нарушали уже два или три столетия… Строгая красота дворца передавала достоинство и гордое величие всему, что находилось в этой усадьбе. Даже мне. Достоинства мне не хватало уже много, много лет, и сейчас я как будто впитывала его всем своим существом. «Дай мне силы… дай мне силы… Силы – и больше ничего!», – шептала я слова беззвучной молитвы. Здесь, в тиши и покое, вдалеке от сутолоки большого и бестолкового города, мои слова должны быть услышаны!

И, наконец, пройдя мозаичными полами поворотов и небольших залов этой удивительной усадьбы, вглядываясь в развешенные по стенам портреты давно умерших людей, я нашла тот, который искала…

* * *

«Девушка, светлая мыслями и ликом», была вовсе не похожа на меня! Только такому романтическому безумцу, как Васенин, могло прийти в голову найти в нас хоть какое-нибудь сходство.

Я была всего лишь немолодой особой тридцати пяти лет, очень мало повидавшей в жизни и так же мало надеющейся на какие-нибудь перемены к лучшему. А с портрета на меня смотрела девушка, от которой как будто исходило свечение. У нее были не русые, как у меня, а черные волосы, и поток света, лившийся из левого угла картины, касался этих волос, играя на них синеватыми бликами. Губы хоть и были очень правильной формы, не выделялись на этом лице, но именно их загадочная улыбка и создавала на полотне атмосферу сияния. А главное – глаза. Они смотрели прямо на меня. Чистый до прозрачности взгляд, от которого волнами, как от брошенного в воду камня, исходили тепло и доброта. Прекрасные, дивные глаза, хотя на дне их можно разглядеть глубоко запрятанную усталость…

– Очень похожа, не правда ли? – услышала я сзади знакомый, чуть хрипловатый голос.

«Откуда он здесь? Этого не может быть! Мне, наверное, мерещится!»

– Я был у этого портрета еще утром и сразу понял, что не ошибся.

Я обернулась. Константин Васенин, одетый в очень светлый плащ из какого-то заморского материала, стоял в пяти шагах от меня. Частично его худощавая фигура расплывалась в полумраке музейного зала, и пианист в светлом плаще походил на инопланетянина, явившегося морочить ни в чем не повинную меня.

Больше в этом зале не было никого – только мы двое.

– В чем не ошиблись? – пробормотала я, чувствуя, как враз ослабели ноги. Кажется, я даже покачнулась. От неожиданности?

– В том, что этот портрет как будто списан с вас. Верите, нет – я думал об этом весь сегодняшний день. Просто наваждение, вы случайно не ведьма? Как ни пытался отвлечься от этих мыслей, все равно не получалось. Бросил все, решил поехать сюда и еще раз убедиться.

– Убедились?

– Да. Вы не ведьма. У ведьмы не бывает такого открытого и в то же время такого беззащитного лица. Вы – фея. Или нимфа. Да, именно так: нимфа! Нимфа, которая не осознает своего очарования и от этого кажется еще божественней.

Эти слова он произносил несерьезным, шутливым тоном. Нужно было пошутить в ответ, сказать что-нибудь остроумное и одновременно немножечко колкое – чтобы не забывался, но я стояла месте, как прилипшая к полу, и ощущала в голове звонкую пустоту. «Спокойно, – подумала я, – появление этого человека может лишить меня равновесия, которое я с таким трудом завоевала за сегодняшний день!»

– А я думала, что у мировых знаменитостей нет времени посещать музеи, – выдавила я из себя наконец. – Я думала, они все свободное время пальцы тренируют на фортепьянах.

– Отчасти вы правы, но лишь отчасти, – весело сказал он, подходя. Теперь тонкое лицо, которое я видела совсем рядом, выражало смущение, как у сбежавшего с уроков первоклассника. – Мой администратор действительно упаковал расписание концертов так, что свободного времени порой хватает только на то, чтобы переодеть фрак. Но месяц отпуска в Москве у старушки-мамы мне отбить все-таки удалось. Сегодня как раз первый день моей свободы. Хотите, проведем его вместе?

– Уже вечер.

– Так тем лучше!

– Если вас не смущает, что меня потом придется далеко провожать…

– Нисколько не смущает. Вы себе представить не можете, как давно я не провожал до дому понравившуюся мне девушку. Слава, о которой вы говорите, имеет один существенный недостаток: чем больше тебе аплодируют, тем меньше времени остается на то, чтобы этим как следует насладиться.

– Хорошо, – внезапно решилась я. – Куда мы пойдем?

– Я шесть лет не гулял по Москве. Вы можете показать мне, как она изменилась за это время?

* * *

…А Москва, хоть и продолжала хмурить на нас косматые брови дождевых облаков, тем не менее по неизвестной причине казалась пахнущей весной и надеждой. Мы шли по широким проспектам, сверкающим стеклобетонными окнами башен-новоделов, потом вдруг сворачивали на тихие аллейки, вслушиваясь в доносимые до нас ветром смех и споры вечеринок – где-то были открыты окна, но и те, что были закрыты и мерцали отблесками телеэкранов, внушали уверенность, что жизнь продолжается…

А потом снова пошел дождь, он лился над Москвой, как музыка. Я хотела сказать об этом Васенину, но постеснялась – вдруг его, музыканта, может обидеть такое сравнение? Я вслушивалась в эту музыку и слышала в ней грусть, надежду на лучшее и обещание, что эта осень исчерпала еще далеко не все солнечные дни.

Чуть размытые серебряной пеленой дождя акварельные краски домов быстро оттенялись пестрыми зонтами, которые оказались в руках почти у всех прохожих. Кроме нас двоих.

– Мы промокнем окончательно, – сказал Константин и вдруг сжал мою руку. – Знаете что? Я знаю одно местечко, оно совсем недалеко. Там нас никто не потревожит, и, право же, я познакомлю вас с очень-очень интересной компанией. Пойдемте?

Я покраснела, чихнула и кивнула.

А он, не выпуская моей руки, повлек меня за собой абсолютно незнакомыми переулками старой Москвы. И вдруг – остановился у двери в какой-то подвал, сплошь заклеенной старыми афишами и разрисованной непонятными символами и подписями незнакомых мне людей.

– Что это?

– Это? Это изумительное место, Оля. Оно вам обязательно понравится.

Пианист толкнул дверь, и мы оказались в действительно удивительном помещении. Я даже не знала, что такие бывают! Подвальчик оказался и кафе, и концертной площадкой одновременно. Небольшая круглая эстрада в центре и несколько столиков по краям. Большой концертный рояль, бог знает как оказавшийся здесь, занимал чуть ли не половину места, отведенного для исполнителей.

Но больше всего поражала публика. Молодые, даже юные лица – и рядом с ними благородные седины много пожившего мэтра (то, что перед вами именно мэтр, можно было понять по бархатной блузе а-ля Владимир Маяковский. На улице или в любом другом ресторане Москвы такое одеяние казалось бы карнавальным нарядом. А здесь – вполне вписывалось в атмосферу типичного богемного подвальчика).

– Сюда вы можете приходить хоть каждый день. И я уверен, будете это делать, потому что в «Чертоге» не может не понравится, особенно девушкам с такой отзывчивой на настоящее искусство натурой, как ваша, – наклонившись к самому моему уху, сказал Васенин. – Здесь собираются музыканты – знаменитые и не очень, – чтобы спеть всем известные и новые авторские песни, чтобы поговорить и просто отдохнуть в уютной атмосфере, совершенно особенной, потому что такой больше нет нигде в Москве. Конечно, сюда приходят не только музыканты – есть и поэты, и художники, и даже люди совершенно не творческих профессий. Но в целом все мы – одна семья, по уши влюбленная в искусство.

– Мы? – прошептала я, завороженно вглядываясь в сидящих за столиками людей. – Вы тоже имеете к этому всему отношение? Вы же пианист! То есть, я хотела сказать: вы же исполняете классическую музыку, выступаете в консерватории…

– Какая вы наивная девушка, Оля! – он снова – в который раз за вечер! – сжал мою руку и приблизил ко мне смеющиеся глаза. – И потом, сразу видно, что вы не читаете газет. Как написали обо мне в одном чрезвычайно серьезном издании, посвятившем приезду Константина Васенина в Москву целых сто двадцать строчек в нижнем «подвале» последней полосы: «Его репертуарные пристрастия исключительно широки». Я большой поклонник классической музыки, но это вовсе не помешало мне прослыть неплохим джазистом – правда, в несколько менее академических кругах. Когда я еще учился в музыкальной школе и не знал, что стану победителем престижного конкурса молодых исполнителей имени Чайковского, то проводил в «Чертоге» все свободное время. Первую композицию собственного сочинения сыграл вот на этом рояле – дедушке всех джазовых роялей, по крайней мере, мне хочется об этом думать… Но давайте все-таки сядем.

Он повел меня к одному из свободных столиков, которые прятались в тени абажуров, сделанных из гофрированного алюминия. Рассеянный свет добавлял в и без того романтичную атмосферу некую ноту таинственности и волшебства.

– Сейчас я представлю вас хозяйке этого ни на что не похожего заведения. Это Лола. Она у нас и сама ни на что не похожа, – сказал Васенин.

А я смотрела не на него. К нашему столику приближалась фигура, в которой если и угадывалась «хозяйка заведения» (ибо кто еще мог пройти сквозь зальчик, сопровождаемый приветственными криками гостей?), то совершенно особенная хозяйка. Никак не отвечающая представлениям о подтянутой благовоспитанной леди.

– Костик! Ах ты, паскудник, приехал все-таки! – высокая, почти одного роста с Васениным и такая же худая старуха в тельняшке и платке, по-пиратски повязанном поверх длинной пегой гривы, обняла моего спутника. – Сколько лет, сколько зим! Сподобился все-таки, значит, в кои-то веки заскочить в родное гнездо? Не засосала еще тебя мировая слава?

– Что ты, Лола, дорогая, разве ж я б смог!

– Смог, смог, уже смог, смог, – старушенция вдруг ловким и привычным жестом ухватила Васенина за ухо и несколько раз не сильно, но все же чувствительно стукнула его головой о стенку. Я замерла от неожиданности, – а мой спутник засмеялся и, ловко вывернувшись из старухиной хватки, обхватил ее за талию и расцеловал в обе щеки.

– Шельма! – крикнула она и тоже засмеялась.

Они заговорили, как двое давно знакомых и старых друзей – перебивая друг друга, улыбаясь и активно жестикулируя. Я почувствовала грусть от собственной непричастности к этому бурному и, наверное, увлекательному разговору. Но Васенин спохватился совсем скоро.

– Лола! – сказал он, посмотрев на меня виновато. – Это Оля.

– Кто она? – спросила старуха, поправляя на голове платок и оглядывая меня с головы до ног острыми, живо блестящими глазами.

– Очень хороший человек. Первый, кого я встретил в Москве. Так, понимаешь, повезло: первый встречный незнакомый человек – и сразу хороший.

– Ну ты, везунчик! – снова крикнула она – так, что на нас заоглядывались с соседних столиков. Я заметила, что Лола вообще говорила очень громко, как кричала. Это манера речи еще больше роднила ее с образом списанной на берег пиратки, на которую так походила «милая старушенция», как назвал ее Васенин. Да, прямо так ей в глаза и сказал: «милая старушенция».

– Милая старушенция! Мы очень долго бродили по городу и очень, очень голодны.

– Хм, – сказала Лола.

– Мы бы даже выпили чего-нибудь, и даже не чего-нибудь, а конкретно твоего любимого ямайского рому. Если, конечно, у тебя найдется бутылочка этого янтарного напитка для старого друга, прибывшего так издалека.

– Не старого друга, а блудного сына, – проворчала Лола.

– Если ты готова ради меня зарезать упитанного тельца, то я согласен и на блудного сына. Только побыстрее.

– Щас все будет, деточка, – подмигнула ему корсарша. Я уж было подумала, что она сунет в рот два пальца и засвистит – но нет, Лола развернулась и, подбоченившись, величественно прошла через весь зал и скрылась на кухне.

– Рекомендую вам, Оля: редкое для артистических кафе обилие самых разнообразных блюд в меню! Лола сама по себе явление довольно уникальное, но самое удивительное в ней то, что она просто бог от кулинарии! Если этим словом вообще можно назвать то, что она сочиняет на кухне своего заведения. Знаете, Оля, давайте не станем открывать меню: на Лолин вкус можно целиком положиться.

– Давайте…

– Смотрите! Сегодня здесь играют джаз. Я не знал.

Действительно, на эстраде, улыбаясь в зал, устраивал инструменты небольшой ансамбль: саксофонист, гитарист, ударник. По залу прошло шевеление.

– Разве это не постоянная группа, которая здесь выступает? – спросила я шепотом.

– Здесь нет «постоянных» групп в привычном вам понимании этого слова. Я же вам говорил: это артистическое кафе. Сюда может прийти любой, спеть или сыграть. Бесплатно и все, что захочет. Собственно говоря, условия для того, чтобы попасть на эту эстраду, существует только одно: нужно очень любить музыку.

– И все?

– Для многих музыка – это все, что есть хорошего в жизни.

(«А для вас?» – захотела я спросить у почему-то погрустневшего Константина. Но не решилась. Может быть, потом…)

Тем временем с эстрады полилась чарующая мелодия. Это была музыка с классически красивой внешностью – так я бы назвала звуки, которые обволакивали всех, сидящих в этом маленьком зале! Музыка, знающая себе цену. Настоящая! Живая от первой до последней ноты. Рояль – это сердце. Виолончель – это чувства. Саксофон – это страсть. Голос – это дыхание.

– «Ощущение джаза» Дайана Ривза, – наклонившись ко мне, прошептал Васенин. – Прекрасная вещь. Это музыка, для чувствующих и думающих одновременно…

Но мне было все равно, как ЭТО называется. Я смотрела на тоненького юношу, который подошел к микрофону – без поклонов и предварительных приветствий, подошел и запел, как будто продолжал недавно начатый разговор в компании старых друзей.

Тихий напористый мужской вокал. Бесконечная наполняемость пространства голосом. Звуки не исчезали – они плыли в воздухе и как будто нависали над нами. Давая слушателям возможность почувствовать себя еще глубже, еще ярче, еще гуще, еще… и еще… Сочный голос рояля чуть перекрывался виолончелью. Мы слышали тонкость, слушали тишину коротких пауз… И голос, который звучал все сильнее. В такт ему подстраивалось даже наше дыхание.

«Вот она – красота без слащавости, без любования, без закатывания глаз, без глубоких вздохов, – подумалось мне. – Вот она – природная чувственность мужского голоса. Музыка, которая думает только о тебе. Она дает чувства, она притягивает, она ведет…»

Юный исполнитель замер у микрофона. Стихли магические саксофонные переливы. Зажурчали и заискрились в воздухе новые звуки – на этот раз пульсирующая мелодия аргентинского танго…

– Кажется, душу бы продала за то, чтобы уметь так петь! – прошептала я, как только смогла прийти в себя.

– А вы сами разве не поете? – удивился Васенин.

– Я?! Ну что вы! Самое большее, на что я способна – промурлыкать какую-нибудь модную песенку под шум воды в душе. Да и то под настроение. Даже странно, что вы спрашиваете.

– Странно не то, что я спрашиваю вас – поете ли вы, а то, что вы так уверенно отвечаете, что не способны ни на что другое, кроме как мурлыкать песенки в душе!

– Ну, знаете! Я все-таки уже не девочка. В мои годы, как правило, уже точно знаешь, на что ты способен, а на что, как говорится, извините-подвиньтесь…

– Ну, знаете! Я тоже все-таки уже не мальчик, – передразнил меня Васенин. – И тем не менее никогда не возьмусь сказать, что я на что-то не способен, пока не попробую это сделать! Причем неоднократно. Вы, Оля, человек, очень тонко чувствующий искусство. У таких людей, как вы, не может не быть творческих способностей. Надо просто стараться их раскрыть! А вам стеснительность мешает.

– Да что ж я – вот так вот встану и выйду к микрофону? И опозорюсь на всю жизнь? Да ни за что на свете!

– Не надо сразу выходить к микрофону! Хотя… если очень хочется, то почему бы и не выйти? Возможно, ваш потенциал замечательного работника, успешного предпринимателя, семьянина не реализован полностью потому, что вы робеете перед микрофоном!

– Да ну, перестаньте вы, Костя. Не хочу вас обижать, но, по-моему, вы чушь городите.

– Да?! А вы знаете, что психологи Страны Восходящего Солнца давно доказали, что самые неординарные, смелые и стратегически верные решения принимают завсегдатаи караоке-клубов? Потому что поющие люди – необыкновенные люди!

– Да, я согласна с этим! То есть с тем, что певцы люди необыкновенные. Но я-то, я-то сама какое имею к этому отношение?! Если хотите знать – ладно, я вам признаюсь… У меня нет слуха! То есть вообще, никакого! «Медведь на ухо наступил» – это про меня сказано! Меня, Костя, еще в первом классе из школьного хора за руку выводили!

– Вот так у человека формируется комплекс певческой неполноценности! А может, у вас просто отсутствие координации между слухом и голосом? Это дело поправимое. А ну, пойдемте-ка, – он вдруг резко встал и, взяв меня за руку, тоже заставил подняться. – Сейчас мы раз и навсегда узнаем, к чему вы имеете отношение, а к чему, как вы говорите, извините-подвиньтесь. Лола!

Старушенция в пиратском наряде мгновенно показалась в проеме, ведущем на кухню.

– Лола, вот этого хорошего человека надо научить петь!

– Я не… – пискнула я.

– Помолчите, Оля! Вас это удивит – но музыкальный слух и певческий голос есть у каждого! И научиться петь можно в любом возрасте! Это я вам говорю – надеюсь, мое-то мнение в этом вопросе вы сочтете достаточно авторитетным?

Лола обеими руками надвинула поглубже на голову свой ужасный платок, ощупала живыми глазками сперва меня, затем Васенина – и ухмыльнулась. Ни слова не говоря, развернулась и пошла к эстраде.

Музыканты к тому времени уже покинули сцену. За роялем сидел и тихонько бренчал одной рукой какую-то незамысловатую мелодию огромный небритый Детина. Лола согнала его одним властным движением. Села на вертящийся стульчик, по-девчоночьи крутанулась вокруг своей оси и вдруг, бросив обе руки на клавиатуру, исторгла из нее короткий, но бравурный и развеселый туш.

– Вперед! – Васенин подтолкнул меня в спину. – И ничего не бойтесь!

– Нет! Ни за что! – вцепившись в край стола, я изо всех сил сопротивлялась этой безумной идее – заставить меня петь! – Костя! Я ни за что, ни за что туда не пойду!!! Лучше умру на месте, не дожидаясь позора!

– Оля!

– Нет, Костя, нет!

– Оленька!

– Нет, нет!

Меня уже жгли слезы. Так хорошо начинался этот день – и вот по милости этого легкомысленного музыканта, вообразившего, будто я бог весть что такое ценное из себя представляю, все сейчас пойдет прахом! Я опозорюсь на все жизнь и уже никогда не решусь прийти сюда! А ведь я уже почти влюбилась в это место…

На нас уже начали обращать внимание. Заметив это, Васенин коротко рассмеялся, подхватил меня на руки и понес к эстраде. Я забилась на его руках и заплакала в голос.

– Отпустите! Отпустите!

– Спокойно! – почему он так весел, неужели желает быть свидетелем моего позора? – Оля, дорогая, честное слово – все будет хорошо! Вы еще всех нас поразите!

Меня поставили на эстраду. Я зажмурилась, стараясь не видеть обращенных к нам любопытных лиц. Повернулась лицом к роялю.

– Не трусь, – сказала Лола. И подмигнула мне, снова поправив платок на своей косматой гриве.

– Лолочка, милая! – взмолилась я. – Ну хоть вы-то согласны с тем, что певицей надо родиться?!

– Абсолютно! – гаркнула старуха.

– Ну вот! Вот!

– … потому что не родившись – нельзя начать петь!

Васенин – он стоял у меня за спиной – фыркнул и послал Лоле какой-то тайный знак. Эти двое прекрасно понимали друг друга!

– Итак, – Лола снова возложила руки на инструмент, – Начнем, пожалуй. Что будем петь? Надо какой-нибудь романс. Все молодые женщины обожают романсы, и нет ни одной, которая бы их не знала. Ну, хотя бы вот это…

И она затянула приятным, хотя и немного хрипловатым контральто:

 
Еще он не сшит,
твой наряд подвенечный,
И хор в нашу честь не споет.
А время торопит —
Возница беспечный,
И просятся кони в полет…
 

Бог мой, это же был мой любимый романс! И я действительно любила, в особенно холодную и одинокую минуту, оглянувшись по сторонам, пропеть эти великолепные строки. Ведь они были про меня:

 
Чем дольше живем мы,
тем годы короче.
Тем слаще друзей голоса…
Ах, только б не смолк
под дугой колокольчик,
Глаза бы глядели в глаза!
 

Сама не зная как и сама не зная – почему, ведомая мелодией, поощряемая ласковыми глазами Кости, очарованная общей атмосферой этого помещения, – я запела…

 
То берег, то море,
то солнце, то вьюга
То ласточки, то воронье…
Две вечных дороги —
Любовь и разлука
Проходят сквозь сердце мое…
 

Это была песня обо мне, о моей любви, об уходящих красках этой осени, о моем одиночестве и о том, что надежда еще может проснуться – как раз тогда, когда в это меньше всего веришь… Слезы мешали мне видеть то, что происходит вокруг, но в зале наступила тишина, и я чувствовала, что все смотрят только на меня. Хотя голос мой, не усиленный микрофоном, звучал негромко, – но меня слушали, слушали внимательно, и это внезапно придало мне силы…