Текст книги "Сентябрь в Алустосе"

Автор книги: Анастасия Калько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Вы имеете в виду дело о наследстве Степнова-Морского? – уточнила Алена Петровна.

– Да.

– А как вы думаете, не могла ли она разговаривать с мужем? – блеснула очками в свете ламп Панферова. – Скажем, решать вопросы развода, раздела имущества и родительских прав?

Итак, она уже знает, что Розалия собиралась разводиться с мужем. Видимо, опросила Ярослава одним из первых... Бедный Кирилл. Даже если он не убивал жену, доказать это будет крайне трудно. Следствие сочтет, что у него был самый весомый мотив для убийства – измена жены, побег с любовником на курорт, угроза разорения и намерение отнять у Гельсингфорского дочь. И Панферова, наверное, уже знает и о том, что Кирилл тоже в Алустосе. Отрицать это будет глупо. Еще и на себя подозрения можно навлечь...

– Этого я не знаю, – ответила Вероника. – Розалия прибыла в Алустос с молодым человеком, которого зовут, кажется, Вячеслав или Ярослав. И они производят впечатление хорошей пары... Производили, – поправилась она.

– Но вы провели несколько часов в их компании в боулинг-клубе за несколько дней до гибели Розалии Михайловны, – проявила осведомленность Алена, – о чем-то же вы с ними разговаривали в это время? Я предположила, что госпожа Гельсингфорская могла с вами чем-то поделиться, тем более что у вас, как выяснилось, много общих знакомых...

– Госпожа Гельсингфорская хотела, чтобы я освещала в прессе ее эпопею с борьбой за дачу Степнова-Морского, которую она развернула в Алустосе, – честно ответила Вероника, – вы ведь знаете, что Розалия представлялась всем, как внучка писателя и единственная наследница по прямой линии? Так вот, в клубе она поведала мне историю своих деда и бабушки и просила оказать ей содействие в восстановлении справедливости.

Панферова кивнула и поинтересовалась:

– Что вы можете сказать о спутнике потерпевшей?

– Негусто. Он назвался Славой, – Ника еле сдержала антипатию к лощеному жиголо, – молодой, эффектный, самоуверенный, неплохо играет в боулинг, – о хакерстве Вероника умолчала, не желая приплетать Виктора. Он сам расскажет о проблемах со своими счетами, если сочтет нужным...

– Да, я не удивлена произошедшим, – отвечала она на следующий вопрос. – Розалия вела себя так, словно искала неприятностей. Она держалась вызывающе и грубо, наживая себе врагов. Все время чем-то была недовольна, С кем-то ссорилась, кого-то отчитывала – продавцов, официантов, персонал отеля, а в клубе чуть не затеяла драку с какими-то девушками у соседнего столика...

Алена снова кивнула. Она уже смотрела видео из "Аю-Дага", где был запечатлен этот эпизод...

– И что вы ответили на просьбу госпожи Гельсингфорской? – спросила она. – Ведь на мой взгляд, это потенциально интересная тема, которая привлечет внимание читателей к вашему изданию, можно сделать рейтинговый материал.

– Я отказала ей потому, что не уверена в правдивости ее рассказа и справедливости притязаний. Я дорожу своей профессиональной репутацией и не хотела быть замешанной в скандал или махинации и прославиться, как журналистка, выступающая в поддержку сомнительного предприятия.

– У вас были веские основания сомневаться в честности Розалии Михайловны?..

– ... Да, мои люди установили, что именно Гельсингфорская и Кратов пытались взломать один из моих счетов, – Виктор Морской спокойно смотрел на Панферову. – Им это не удалось, охрана вовремя засекла попытку взлома, и им пришлось спешно выйти из системы, но безопасники уже взяли след... С моего счета не пропало ни рубля, но я не намерен был делать вид, что ничего не произошло или решать вопрос радикально. Поэтому накануне я побеседовал с господином Кратовым, дал ему понять, что игра окончена и их вина доказана... Он показался мне более склонным к адекватному диалогу, чем его метресса. Я предложил ему выбор: или он сам является в прокуратуру и пишет "чистуху" о хакерской атаке на мой счет, или я подаю иск, как потерпевшая сторона, и тогда у них не будет смягчающих обстоятельств на суде. А еще я его предупредил, что мои служащие будут контролировать все их перемещения, пока они делают этот нелегкий выбор, так что если Кратов и Гельсингфорская попытаются удрать, то их задержат еще на автостанции, и на снисхождение суда им рассчитывать не придется. И говорят, – Виктор усмехнулся, – что Кратов тут же, прямо у стойки, начал думать, как лучше поступить. И видно, не привык к таким усилиям – когда выходил, его качало из стороны в сторону так, что еле на ногах держался, бедняга, такие зигзаги на ходу выписывал!..

– Не исключаю вероятность, что Гельсингфорская, узнав о том, кто я такой, не прочь была завязать со мной неформальные отношения. Но меня ее домогательства совершенно не интересовали. Я приехал сюда со своей спутницей и вовсе не жажду собирать вокруг себя целый гарем.

– Да, я всего лишь называю вещи своими именами. А вас это очень смущает, Алена Петровна?..

***

Наум Гершвин развел руками:

– Да, я был вынужден ей отказать потому, что забочусь о своей репутации и избегаю дел, вызывающих, так сказать, сомнения. А именно таким мне представлялось дело госпожи Гельсингфорской. Она обратилась ко мне, зная, что я никогда не проигрываю процессы, но не смогла убедить в справедливости своих притязаний. Да и клиентка с таким скандальным поведением не сделала бы мне чести. Я имел возможность наблюдать эту даму в неформальной обстановке и составил свое о ней представление.

– Нет, ее мужа я лично в Алустосе не видел. О том, что он здесь, я узнал со слов своей знакомой, которая утверждает, будто повстречала на набережной человека, очень похожего на Кирилла Гельсингфорского, но он прошел мимо, не заметив ее или не узнав. Я тоже знаком с Кириллом и не припомню ситуации, когда он забыл бы об учтивости и не поприветствовал при встрече знакомую даму. У него хорошая зрительная память, профессиональная, и не узнать давнюю знакомую он едва ли мог. Не исключаю, что госпожа Дольская обозналась.

– Да, мы выясняли отношения. Розалия Михайловна болезненно восприняла мой отказ и обвинила во всех грехах, в том числе и в трусости, а я сгоряча наговорил ей резкостей в ответ... Что? Служащий из бассейна знает идиш и понял, что я сказал? Он даже экспрессивную лексику на языке моих отцов хорошо знает? Да, каюсь, грешен, позволил себе в гневе пару эмоциональных фраз в адрес госпожи Гельсингфорской. А потом я встретил госпожу Орлову, мы отправились в бар, чтобы выпить по коктейлю, и больше я свою неудавшуюся клиентку не видел, к счастью. Это не та особа, встреча с которой меня радует...

– Ее спутник? Мне он показался одним из тех лощеных красавчиков, которые зарабатывают, развлекая состоятельных дам бальзаковского возраста. Да, мы видели, как он в тот вечер набрался в баре и потом шарахался по аллее, сшибая с ног встречных. Не знаю, из-за чего, не спрашивал.

***

Без труда узнав, что Лилия Дольская остановилась в пансионате "Комфорт" неподалеку от "Морского", Алена направилась туда. Она хотела опросить свидетельницу, которая, по словам Наума Моисеевича, видела на набережной мужа убитой. До 23 часов, когда следует прекратить все допросы и следственные мероприятия, времени еще было много, и Алену подталкивал профессиональный азарт: а вдруг удастся раскрыть дело по горячим следам! Им приводили примеры такой работы, и Алена мечтала повторить это. Конечно, если это не дело об убийстве в пьяной драке возле бочки с пивом или ночью в подворотне...

Наум Гершвин в беседе несколько раз тонко намекнул ей, что претензии Розалии на дом писателя создали много проблем городским властям и управлению культуры, и интересно было бы покопать в этом направлении. "Конечно, за здорово живешь отдавать музей первой встречной проныре им не хотелось, – рокотал адвокат, приглаживая свои щегольские усики, – так что дело может оказаться, так сказать, политическим. Согласитесь, Алена Петровна, вполне жизнеспособная версия..."

Орлова на вопрос о шаре для боулинга не стала отрицать очевидное: "Да, замахивалась, не сдержалась, когда она начала едко комментировать, как я сбиваю кегли, а перед этим весьма фривольно заигрывать с моим другом. Но я вовремя взяла себя в руки и не стала делать глупостей... После всего этого и речи не было о том, чтобы я представляла ее интересы и освещала в прессе эту авантюру с музеем. Она дала мне понять, что считает обслуживающий персонал людьми низшего сорта и относится к нему соответственно. И ко мне и Науму Моисеевичу, не дождавшись, пока мы дадим ей ответ насчет сотрудничества, уже начала относиться, как к прислуге. Слава Богу, мы не в хостеле живем, а в отеле и на набережной достаточно места, чтобы избежать неприятного общества". На вопрос о флирте с Морским Вероника покачала головой: "Нет, таких опасений у меня не возникло. Мы с господином Морским доверяем друг другу и стараемся оправдать это доверие. И я знала, что он не откликнется на заигрывания подобной особы. Ее можно было не опасаться в этом отношении..."

Морской подтвердил слова подруги: "Да, меня насмешили притязания этой дамы, не более того. А потом я узнал еще и о том, что именно они с Кратовым пытались обчистить мой счет..."

Молодой человек, слава о котором дошла уже и до южных краев, говорил ровно и уверенно, открыто глядя в глаза Панферовой. Он выглядел совершенно спокойным, глаза не бегали, тембр голоса не менялся, в движениях не было никакой порывистости, нервозности. Алена хорошо знала, как трудно "лгать телом" – как правило, многих преступников выдавали именно непроизвольные телесные реакции. И как не похож Морской на Витьку-Святошу, внушающего страх далеко за пределами своей территории! Обычный молодой человек, турист, загорелый, в белой рубашке-"поло" и джинсах, с хвостиком на затылке он выглядел моложе своих 35 лет.

Орлова, о которой тоже ходили легенды, так же, как и Морской, выглядела совершенно обычной туристкой. Миловидная молодая женщина с короткой стрижкой, крепкой статной фигурой, лучистыми серыми глазами, оливковые бриджи и белая майка подчеркивают свежий загар. И тоже спокойна и держится, как человек, которому нечего скрывать.

Лилию Дольскую Алена нашла на площадке для курения, совершенно скрытой для проходящих по тропе густыми кустами. В свете двух галогеновых фонарей Лилия, тоненькая, светловолосая, в легком синем платье с ромашками, казалась совсем юной, девочкой-подростком, улизнувшей из-под родительского надзора, чтобы выкурить строго запрещенную сигарету. Не верилось, что ей уже 38 лет и она – библиотекарь с 16-летним стажем...

"Воздух, что ли, в Питере особый, что они под сорокан выглядят, как девочки? – подумала Алена, вспомнив встречу с одноклассниками прошлой, доковидной, весной. Многие ее школьные подруги изменились почти до неузнаваемости: в те же 38-39 лет выглядели уже тетками без возраста – замотанные, оплывшие, хмурые. А петербурженки в том же возрасте на юге щеголяют в мини, катаются на квадроциклах, делают селфи в "Тайгане" и крутят романы с мужчинами на несколько лет моложе их...

Лилия поведала о походе в боулинг-клуб и о том, какое впечатление произвела на них Розалия; о припрятанной под столом фляжке и о ом, как Ярослав во время кратких отлучек "хозяйки" пытался пофлиртовать с другими посетительницами. "Он старался вести себя так, словно обожает ее, – говорила Лилия, – но все равно чувствовалось: их больше связывают деловые отношения, чем страсть. Во всяком случае, он не казался очень привязанным к ней..."

О Кирилле Гельсингфорском Лиля рассказала: "Он очень плохо выглядел. У меня сложилось впечатление, что отъезд жены и заявление о разводе сильно его подкосило. Я была очень удивлена, увидев его здесь. Наш общий друг, Аристарх Кораблев, говорил, что третий день ищет друга в злачных местах Лиговки и Веселого поселка... Это уже было – Кирилл время от времени ударяется в загулы во всяких сомнительных заведениях; его, как Тулуз-Лотрека или Довлатова, тянет познать представителей городского "дна", он убежден, что везде жизнь, и творческий человек должен знать ее во всех проявлениях. И я удивилась, увидев, как Кир выходит из какой-то забегаловки на набережной. Его причёску и одежду ни с чем не спутаешь. Рыжая шевелюра и алый стетсон бросаются в глаза за километр..."

Проверили биллинг звонков с телефона Розалии и установили, что в 21.23 она звонила мужу... Видно, именно этот разговор услышала гуляющая в гостиничном парке Орлова. А по предварительному заключению медэксперта, Гельсингфорская была убита между 21.30 и 22 часами. То есть, вскоре после того, как вышла на оговоренную встречу...

Довольно быстро удалось выяснить, что Кирилл Гельсингфорский остановился в мотеле "Солнышко" неподалеку от автостанции. Там его и задержали, едва добудившись. В маленькой комнатке была такая концентрация винных паров, что оперативники, отправленные на задержание, сами едва не опьянели. Фотограф, помятый, всклокоченный, с красными глазами, соображал туго после длительного запоя и смог сказать только: "Да, я хотел ей по башке дать. Гадина, довела меня до крайности, всю кровь выпила, а теперь еще и ребенка отобрать хотела... Или в ноги ей упасть, умолять: пусть все деньги забирает, пусть штаны с меня забирает, но дочку оставит!" О встрече у бывшего кинотеатра Кирилл ничего не помнил. Было уже за полночь, и его отправили отсыпаться в камеру – может, наутро он сможет дать связные показания...

***

Алена Петровна смотрела на Кирилла Гельсингфорского неодобрительно. Он потирал голову, страдальчески морщась от головной боли, но уже был в состоянии отвечать на вопросы. "Да, измена и побег жены – это тяжелое испытание. Но зачем же от огорчения так квасить? А что если это он, напившись до умопомрачения, ударил жену по голове и наутро не помнил об этом? Если верить показаниям Ярослава Кратова, фотохудожник уже угрожал жене расправой, если она заберет у него ребенка..."

Проведя ночь в КПЗ, Кирилл протрезвел и стал припоминать то, что раньше было затянуто пеленой похмельного тумана. Он сообщил, что приехал в Алустос, чтобы попытаться добром договориться с женой, уговорить ее не рубить сплеча. В "Солнышке" остановился, чтобы лишний раз не видеть Розалию с этим "павлином расчуфыренным", как он величал Ярослава.

На набережной Кирилл хотел обговорить с Розалией их дальнейшие отношения. Но он пришел с небольшим опозданием – "она так настаивала, чтобы я не опаздывал, что я нарочно шел медленно. Глупо, конечно, но я думал: назло задержусь минут на десять, пусть не считает, что все у нее в услужении..."

По словам Кирилла, Розалия не сразу согласилась на встречу – "все уже решено, ничего не изменится, встретимся у нотариуса", но потом нехотя согласилась и предложила поговорить около бывшего кинотеатра. "Знаешь, как он называется? – хихикнула Розалия. – "Родина"! Интересная деталь, не правда ли? Итак, в 21.30 и не опаздывай, мое время дорого стоит!"

Обозленный Кирилл шел на встречу, желая надавать неверной жене оплеух, но понимал, что в этом случае Роза его еще и посадит – чтобы легче было прибрать к рукам его имущество. Итак, придется договариваться, как он и решил, миром. Но и бежать трусцой, как слуга на зов барыни, тоже не хотелось. "Ей в кайф было кого-то унизить, под себя подмять, – говорил художник, – а я не желал совсем уж в пресмыкающееся превращаться". Он опоздал на протокольных 15 минут, зная, что помешанная на светском этикете Розалия подождет эти четверть часа. А то и сама задержится... Это она тоже может.

Придя к кинотеатру, Кирилл увидел, что единственная уцелевшая скамейка под единственным работающим фонарем пуста. Это его обозлило: похоже на Розу: сначала требует не опаздывать, а сама заставляет ждать. А сейчас еще и покуражиться, наверное, решила, показать, кто тут диктует правила игры...

Потоптавшись под фонарем, чтобы Розалия, придя, увидела его издалека, Гельсингфорский разозлился еще сильнее (не без участия алкогольных паров), посмотрел на часы, увидел, что уже 22.35, плюнул от злости и ушел.

– А вокруг вы не осматривались? – спросила Алена, пораженная тем, что художник целый час просидел неподалеку от тела только что убитой жены и не заметил ее... Да, туда, где нашли Розалию, свет не падал, но неужели художник столько времени сидел истуканом, куря одну сигарету за другой и не интересуясь окружающей обстановкой? И заодно ясно, кому принадлежат восемь окурков от контрабандных финских сигарет "Мальборо", найденных под скамейкой...

– Не смотрел, – смущенно ответил Кирилл

– А по пути вы что-нибудь подозрительное видели? – без особой надежды спросила Панферова. Вряд ли. Скорее всего нет. Набережная Алустоса пока еще живет в режиме курорта, круглые сутки бодрствует, и в этой яркой весело круговерти просто невозможно вычленить отдельные детали... Особенно если человек "не просыхает" несколько дней...

– Нет, – покачал лохматой головой фотохудожник, – я был... Немного нетрезв и в расстроенных чувствах. Ну, пролетел навстречу какой-то придурок на самокате. А так – все как обычно: люди гуляют, музыка играет, нормальный курорт... А что? – встревожился он. – Вы думаете, что пока я время тянул, Розу убили? А если бы я не выеживался, а вовремя пришел, этого бы не случилось? Может, этот, на самокате, ее и убил и улепетывал?..

Панферова только вздохнула: поработай-ка с таким фигурантом! Прямо как у Высоцкого: "Ой, где был я вчера, не пойму, хоть убей, только помню, что стены с обоями"... Но она добросовестно билась с памятью Гельсингфорского еще час, прежде чем вызвать конвой. Нельзя его пока выпускать. Уж больно шатко выглядят его показания... И к месту преступления во время, названное экспертом, ближе всех был именно он.

***

Допрос парня, арестованного за сбыт украденных у Розалии украшений, тоже ничего не дал. Этот человек давно уже жил в своем мире, ограниченном только поиском "закладки" и расчетами с поставщиком, и на внешние проявления реальности реагировал слабо. Драгоценности с убитой женщины снял потому, что нужно было выплатить долг, а "скорую помощь" не вызвал потому, что торопился "по своим делам" да и "по ходу, не подумал".

"А он и не думает, – вздохнула Алена, вызывая конвой, чтобы парня отвели обратно в камеру, – живет от кайфа до кайфа. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не помнит... Пожалуй, он не лжет, но и отпускать его пока не стоит, на всякий случай..."

Неожиданностью стали показания одного из работников отеля. Он в тот вечер дежурил в бассейне и слышал, как потерпевшая бурно выясняла отношения с юристом из Петербурга. "Она его трусом обозвала и убежала, а он обозлился и так по кабинке долбанул, что чуть не снес. И обругал ее на идише почем зря и пожелал убиться об стену... У меня бабушка еврейка, поэтому я идиш хорошо знаю..."

Надо было еще раз поговорить с Наумом Моисеевичем. Судя по рассказу служащего, слова Розалии сильно задели самолюбие адвоката. Насколько сильно? Но с другой стороны, трудно представить себе, чтобы такой многоопытный и искушенный юрист в пылу обиды погнался за беспардонной особой с кирпичом в руках... Такие люди, как Гершвин, умеют по-иному отплатить за оскорбление.

Потом Панферова вспомнила фото и видео, где разгневанная Орлова замахивается на Гельсингфорскую шаром для боулинга. Судя по словам свидетелей, перед этим Гельсингфорская весьма недвусмысленно заигрывала со спутником журналистки, а потом осыпала колкостями ее саму. Значит, и Орлову тоже надо вызвать повесткой.

И Ярослава Кратова не стоит пока вычеркивать из списка. Несомненно, страстным любовником он только прикидывался, а на самом деле его утомляла роль чичисбея при взбалмошной даме. Да, парень долгое время сидел в баре и много выпил. Но говорят, что он пару раз отлучался...

Да и сам Морской не кажется безгрешным. Насколько сильно его озлобила попытка Гельсингфорской и Кратова взломать его банковский счет?

Понимая, что раскрыть это дело по горячим следам едва ли получится, Алена быстро набросала в блокноте план дальнейших следственных мероприятий: кого нужно опросить в первую очередь, какие запросы разослать, какие задания дать оперативной группе.

***

Горничную из "Морского" Вероника узнала издалека. Девушка выделялась яркой и в то же время утонченной, изысканной южной красотой – тоненькая статуэтка, персидская княжна, и ни у какого разбойника не поднялась бы рука бросить в воду это хрупкое создание с большими карими глазами олененка Бэмби, нежным смуглым личиком и шелковистой копной черных кудрей. А у Розалии рука не дрогнула подбросить в тележку девушки свое кольцо и потом заявить о краже. Ника вспомнила, с каким довольным хихиканьем Гельсингфорская рассказывала ей, как проучила "горняшку", на которую засмотрелся Ярослав: "Задом перед ним крутила, вот пусть теперь идет на "точку" зарабатывать!"

Сейчас девушка стояла на одном из изгибов бесконечной набережной с букетиками лаванды, шерстяными носками, шапочками и варежками, неуместными в жаркий сентябрьский день и весами "Точный вес – 10 рублей".

Сначала Ника обернулась в сторону ниши, услышав оттуда крики и увидела бывшую служащую "Морского", на которую наскакивала разгневанная туристка. Упитанная блондинка, до треска затянутая в розовые слаксы и короткий декольтированный топик, держала за руку такого же пухлого карапуза лет пяти-шести и, брызгая слюной, орала на девушку с весами:

– Да кто ты вообще такая, чтобы моему ребенку замечания делать, сопля?! Своих роди и воспитывай! Я со своим сама разберусь! Будет еще босота всякая тут командовать! Да ты, небось, без лицензии тут стоишь, и еще варнякаешь! Да я напишу куда следует, тебе п...й накидают!

– А зачем он на весах прыгал? – спросила проходившая мимо пожилая, но крепкая женщина с корзиной прикрытой белым полотенцем душистой пахлавы. – Правда же сломать мог.

– О, защитница нашлась! Небось, когда пьяные мужики тут бузят, вы и не вякнете, а на ребенка вызверились, дети всех бесят! Весы ср...е вам жалко! Да подавитесь вы ими!

Мальчик задергал мать за руку и стал настойчиво ныть, требуя пахлаву. Она сердито выдернула руку:

– Не ной, замолчал! В кафе пойдем, поедим! Потому, что я сказала: нефиг всякое г... с рук покупать! Нажарят на горклом масле и продают! Опять дристать захотел?

Проходящие мимо подростки со скейтбордами приостановились, посмотрели на крикливую даму и дружно заржали.

У девушки в глазах блеснули слезы. Продавщица пахлавы растерянно молчала. Довольная своей победой, толстуха в розовых слаксах с довольным видом развернулась, было, чтобы продолжать шествие, но остановилась, встретившись взглядом с Вероникой. Орлова мерила ее презрительным взглядом, и от этого торжество в глазах "нимфы" пригасло.

Орлова поразилась тому, как эта бабища похожа на покойную Розалию – то же стремление подавить, унизить, смешать с грязью и радость, когда удается вытереть о человека ноги. И тоже напала на эту робкую безответную девочку – почуяв потенциально безопасный объект для самоутверждения...

Подавив желание хорошенько пнуть хамку под необъятную задницу, чтобы треснули эти безобразные розовые штаны, журналистка негромко сказала:

– Умный человек извинился бы, а вы наоборот начали выливать на людей свой ночной горшок. Да еще думаете, что правы. Все с вами ясно! – припечатала Орлова.

– Что ясно-то? Что вам ясно? Чего вы вообще? Я что, неправа? – заголосила блондинка, но уже без прежнего апломба. Агрессивно нападать на Веронику она не отважилась, почуяв в этой коротковолосой молодой женщине с суровым лицом опасного противника.

– Да, неправы, – коротко ответила Ника.

– Тоже мне самая умная, – буркнула окончательно утратившая свой запал толстуха и спешно ретировалась в сторону столовой, волоча за руку упирающегося сынишку.

"Наверное, накануне отъезда финансы поют романсы, – подумала Вероника, – на обед в эконом-столовой деньги еще есть, а на пахлаву уже нет, но признаваться-то в своем безденежье не хочется, вот и обругала "еду с рук"...

Она купила золотистую пахлаву – тонкие лепестки сладкого теста, густой мед, аромат свежего масла, и присела на парапет, чтобы перекусить после купания.

Девушка проверяла свои весы.

– Ну, вот, помяли да еще не заплатили, – сокрушенно сказала она, – фу, вроде нормально работают, – она встала на весы. – Или цифры тоже сбились? Сорок пять, а у меня всегда было сорок восемь...

– Да ты же роздыху не знаешь, – вздохнула присевшая рядом продавщица пахлавы, – мечешься по объявлениям, с весами цельный день стоишь, от темна до темна, перекусить на десять минут не сбегаешь, вот и схуднула. Чего с работой-то?

– Да не берут никуда, тетя Стеша. Как услышат, где я раньше работала, тут же вспоминают, за что меня уволили, и отказывают.

– Да уж, – сочувственно посмотрела на нее женщина и достала из корзины пахлаву покрупнее. – На, посластись, худоба, а то скоро насквозь светиться станешь. Бери, говорю, угощаю! Дома-то как?

– Все то же, – ответила девушка, откусывая от пахлавы, – отцу новое лекарство выписали, он с утра в социальную аптеку поехал, очередь занимать. Мама готовится в роддом, говорит, двойня у нее. Мал-мала кто где, одни в школе, другие в садике. Мина болеет опять...

– Двойня, значит, – с неодобрением сказала тетя Стеша, – и опять, небось, на тебя навьючить постараются. И Мина эта на словах болеет, а на деле – хоть в плуг запрягай. А по плечам ли тебе этакая ноша – фактически всю семью на себя взяла, заместо мужика лямку тянешь?

– Материнский капитал дадут, льготы есть для многодетных, – пояснила девушка, – да и я старшая, взрослая уже, неловко дармоедкой сидеть...

– Слушай-ка, – оживилась тетя Стеша, – ты лучше к моей Женьке толкнись, у нее кофейня-пекарня тут на холме, на площади. Киосочек такой, день через день работать. Место бойкое, хорошо покупают, и оплата – тысяча за смену плюс процент от выручки. Все лучше, чем с весами тут стоять, да от всяких, тьфу, гадости выслушивать. С Женей раньше подруга работала, Лиза, да замуж вышла за отдыхающего, в Тулу с ним уехала. Женя моя хорошая, не обидит, да она с песочницы детсадовской тебя знает...

– Спасибо, тетя Стеша. Но у меня нет диплома бариста...

– Да ты кофе варишь – пальчики оближешь, – улыбнулась пожилая женщина, – получше некоторых с дипломами, барсистов этих...

– Бариста, – тоже улыбнулась девушка.

– Да все путаю. Больно слово заумное, и придумают же. Работает один в парке: дипломы на стене не помещаются, а кофе – хоть вылей. А ты без всяких дипломов мастерица.

– Я фраппучино готовить не умею.

– Научишься. Не боги горшки обжигают, а дед Гаврила. Соглашайся, мне потом спасибо скажешь. Здесь три копейки заработаешь, да на тысячу нервов потянут. Вчера тот, скотина пьяная, в номер звал, за руки хватал, сегодня эта мымра...

– А Женя знает, за что меня уволили? – спросила горничная. – А то я пойду с надеждой, а она скажет: "Э-э, да тебя за кражу вытурили, мне таких не надо"...

– Женя тебя сроду знает, – отрезала тетя Стеша, – и верит тебе, а не какой-то, Господи прости, пройде, бестии продувной. Она знает: ты никогда копейки чужой не возьмешь. А эта, поди, сама тебе цацку свою подкинула, есть такие людишки гнилые, им в радость кому-то навредить.

Ника поразилась проницательности тети Стеши. Так все и было... А эта тихая робкая девушка совсем не похожа на разбитную особу, способную кокетничать с постояльцами. Зато Ярослав очень охотно глазел на всех окружающих девушек, буквально взглядом их ощупывал, и это очень не нравилось Розалии. Вот она и отомстила юной хорошенькой горничной – банальная зависть стареющей женщины с реденькими "мышиными" волосами, тусклой кожей, острым крысиным личиком и непропорционально большим ртом ко всем, кто моложе и привлекательнее. Вот и придумала, как насолить горничной, похожей на Русалку Арзы из Мисхора... Воспользовавшись правилом "клиент всегда прав", Розалия сделала так, что девушку уволили со скандалом и довольно потерла руки. А девушка теперь не может найти работу, стоит на набережной, предлагая отдыхающим взвеситься или купить букетик лаванды, следить, чтобы не разбили весы и терпеть хамские выходки самодовольных курортников, которым нравится нападать на кого-то безответного. А дома у девушки большая семья, и работает, похоже, из всех домочадцев она одна. Отец болен, мать беременна, сестра не блещет здоровьем, а остальные дети еще маленькие... Работа в "Морском" позволяла девушке помогать семье. А теперь она осталась на бобах из-за злобной постоялицы. Но Розалия и Ярослав уже наказаны. Розалия убита, а Ярослав сидит в отеле меж двух огней – под подпиской о невыезде, как возможный подозреваемый, и боящийся еще больше прогневать грозного Витьку-Святошу. В прокуратуру с повинной Кратову идти не хотелось. Обвинения в убийстве он тоже опасался.

"А ведь он выходил, – подумала Ника, – по-моему, в начале одиннадцатого, – она остановилась возле небольшого стенда с магнитиками, которые продавала бойкая старушка. Вероника стала рассматривать виды Алустоса и юмористические сюжеты из жизни курортников. – Мы еще в окно наблюдали, как он кренделя выписывал по аллее... А потом ушел на набережную и кто знает – не к кинотеатру ли пошел, – Вероника выбирала магнитики для себя и на подарки маме, сестре и друзьям. – Но зачем ему было убивать Розалию? По-моему, ему она наоборот нужна была живой; они вместе вели дела и неплохо зарабатывали, а сейчас на кону был особо крупный куш в случае успеха с музеем, и он даже спьяну не стал бы разбивать голову подельнице, с которой надеялся поиметь выгоду, – Вероника достала кошелек. – Если начнешь вспоминать, кому Розалия тут насолила, пальцев на руках и ногах не хватит. Меня она достала, когда начала кокетничать с Витей и презрительно говорить об "обслуге"... – Орлова забрала сдачу и отошла, чтобы покурить.

К старушке подошла женщина с корзиной пахлавы и стала рассказывать о том, как прошло утро.

– Диле посоветовала не маяться с весами, а идти к моей Женьке работать, – сообщила она, – та ее уже не первый раз зовет. Так хоть больше в дом приносить будет, раз уж не может дурноедов своих осадить как следует...

– А им, вишь, не совестно всю жизнь на чьем-то горбу ехать, – тихо сказала старушка, – материнство сейчас в почете, за многодетность и то, и то и се дают, вот некоторые и приспособились этим зарабатывать, лучше трудящихся живут.

– Оно так, – кивнула Стеша, – она все про свой материнский подвиг вещает, а сама и детьми-то сильно не заморачивается – все ищет, на кого их спихнуть. За маленькими бабки-тетки смотрят, других она по садикам да по школам распихала и живет припеваючи. А на Дильку страшно смотреть, прозрачная совсем...