Текст книги "Привет из прошлого (СИ)"
Автор книги: Ана Вайман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава 9
Рассвет приходит серым и честным, без претензий на красоту, – и застает меня там же, где оставила ночь: на полу, среди бумаг, с чашкой кофе, который я сварила три часа назад и так и не выпила. Он остыл до комнатной температуры, стал бесполезным, как половина моих решений за последние двенадцать дней. Фотография Джейсона по-прежнему стоит на столе лицом к окну. К дождю, который, кажется, так и не прекращался, только сменил тональность – с ночного ровного шума на утренний, более редкий, будто город тоже устал и вспоминает капли по одной.
Я не сплю. Это не метафора и не красивая формулировка для дневника, которого у меня нет, – я в буквальном смысле не сомкнула глаз, и тело сообщает мне об этом языком, который я давно научилась игнорировать: тяжестью в глазах, вязкостью в суставах, странным звоном в висках, будто кто-то туго натянул внутри меня струну и забыл ее отпустить. Кредитное дело Росси лежит раскрытым на двенадцатой странице. Подпись отца я знаю наизусть. Элеонора Восс, управляющая процессом урегулирования, рекомендует конвертацию активов убористым, уверенным почерком человека, который точно знает, что делает хорошее дело.
Телефон вибрирует в семь сорок две.
Я беру его не сразу – сначала смотрю, как он подрагивает на деревянной столешнице, оставляя короткий деревянный стук, будто кто-то стучит костяшкой пальца в дверь, за которой я не хочу, чтобы меня нашли. Потом беру.
«Джейсон Харди.»
Не «Дж. Х. Технолоджи», не подпись помощника, не стандартный шаблон делового письма, который приходил мне последние две недели регулярно, как счет за электричество. Личный номер. Личные слова.
«Можно сегодня вечером к тебе? Без due diligence. Просто поговорить. Если ты не против».
Я читаю это три раза, и с каждым разом слова не меняются, зато меняюсь я – читающая. При первом чтении это звучит как опасность, достаточно очевидная, чтобы вызвать у любого вменяемого стратега острое желание набрать в ответ короткое «занята». При втором – как приглашение, которое я, Алессия Ди Джованни, должна принять просто потому, что это укрепляет легенду, дает доступ, подтверждает доверие. При третьем чтении я перестаю врать себе хотя бы в этом: я хочу, чтобы он пришел. Не Алессия хочет. Я.
Внутри начинается разговор, в котором участвуют по меньшей мере два голоса, и оба, к несчастью, звучат моим собственным.
Один – трезвый, холодный, тот, что собирал документы четыре года, тот, что умеет ждать и не моргать, – говорит очень просто: «нет». Говорит: у тебя на столе лежит доказательство того, что человек, которого ты собираешься впустить в постель сегодня вечером, был выстроен той же рукой, что сломала твою семью. Говорит: ты не знаешь, кто он без нее, потому что, возможно, без нее его бы не было – ни компании, ни капитала, ни этого голоса в телефоне, который звучит так, будто он боится, что я откажу. Говорит: отказ – это единственный разумный ответ, потому что любая близость сейчас – это уже не тактика, это предательство себя самой, и ты знаешь это лучше меня.
Другой голос ничего разумного не говорит. Он вспоминает тепло его ладони у моей челюсти под козырьком, тот почти-поцелуй, который оба раза обрывался первым с его стороны, будто он честнее, чем я заслуживаю. Он вспоминает голос, которым Джейсон рассказывал про лодки и отца – тихий, без той уверенности, которая у него появляется на деловых встречах. Этот голос, безымянный и бесстыжий, хочет, чтобы телефон в моей руке завибрировал снова с тем же именем в заголовке – просто чтобы знать, что я для него неdue diligence и не контракт, а человек, с которым хочется говорить без протокола.
Я сижу на полу, обложенная чужим прошлым, и ловлю себя на абсурдной мысли: кофе остыл, а я все еще держу чашку, как будто температура жидкости как-то влияет на температуру решения.
Мама сказала: начатое – не собственность. Отпустить – не поражение.
Я повторяю это себе вслух, тихо, по-итальянски, – «iniziare non è possedere» – и слышу, насколько удобно звучит эта фраза именно сейчас, насколько она идеально ложится поверх того, что я на самом деле хочу сделать. Это не разрешение закончить операцию. Это разрешение, которое я сама себе выписываю задним числом, пользуясь чужой мудростью, как фальшивой справкой. Мама говорила это про месть, про многолетний план, про бремя, которое можно сложить с плеч без стыда. Она не говорила: иди и ляг в постель к человеку, которого должна была уничтожить, потому что документы оказались сложнее, чем ты рассчитывала.
Но я беру именно это – потому что мне нужно хоть что-то, за что можно держаться, когда решение уже принято где-то в теле, еще до того, как разум успел проголосовать.
Я смотрю на фотографию на столе. Молодой Джейсон смеется чему-то за кадром, чему-то, чего я никогда не узнаю, – и у меня вдруг сжимается что-то в груди, настолько резко и настолько не по-деловому, что я на секунду прикладываю руку к ребрам, будто проверяю, не треснуло ли там на самом деле.
Великий стратег мести, Алессандра Росси, четыре года собиравшая каждую бумагу, каждую подпись, каждую дату, – снова скажет «да» мужчине, которого должна была уничтожить. Это настолько плохая шутка, что даже дождь за окном, кажется, слегка меняет ритм, будто смеется вместе со мной.
Я набираю ответ. Пальцы движутся быстрее, чем успевает возразить последняя трезвая часть меня.
«Приходи».
Одно слово. Я отправляю его и тут же, в ту же секунду, чувствую два совершенно противоположных толчка – один в животе, теплый и предательски радостный, другой где-то ближе к горлу, холодный, узнающий себя как ошибку еще до того, как сообщение дошло до адресата.
Телефон показывает «доставлено». Потом – «прочитано».
Ответа нет почти минуту, и за эту минуту я успеваю пожалеть обо всем: о слове, о тоне, о том, что не написала «вечером» вместо того, чтобы позволить ему думать, будто я готова принять его прямо сейчас, в этом же беспорядке из документов и бессонницы. Потом приходит короткое:
«Около восьми».
И следом, через секунду, еще одно, короче и честнее первого:
«Спасибо».
Я блокирую экран телефона и сижу неподвижно еще несколько долгих минут, слушая дождь и собственное дыхание, которое почему-то стало чуть более частым, чем положено человеку, просто читающему рабочую переписку. Потом встаю, собираю бумаги со стола медленными, почти ритуальными движениями – кредитное дело, банковские записки, отчет Элеоноры, – и убираю их в папку.Защелкиваю замок. Ставлю папку на нижнюю полку шкафа, туда, где ее не видно с порога.
Фотографию не трогаю. Она остается стоять лицом к окну, как стояла всю ночь, – единственный предмет в комнате, который я не нахожу в себе силы спрятать.
Великий стратег мести идет в душ в восемь утра не для того, чтобы обдумать следующий ход в операции, а для того, чтобы к восьми вечера выглядеть достаточно хорошо для мужчины, которого столько лет училась ненавидеть на расстоянии. Я смеюсь над собой вслух, коротко и без удовольствия, – потому что если не смеяться, придется признать, насколько это серьезно, а серьезно мне признавать это еще рано.
Дождь за окном не прекращается. Он единственный в этом городе, кто знает про меня всю правду и продолжает идти так, будто ничего не изменилось.
* * *
Он приходит без семи минут восемь, и первое, что я замечаю, – не его лицо, а то, что за дверью нет никого, кроме него самого. Ни ассистента с портфелем документов, ни водителя, топчущегося у лифта с зонтом наготове. Только Джейсон, с которого стекает дождь, в темно-синем свитере вместо пиджака, и это настолько непривычно, что я на секунду забываю сказать «входи».
– Я без костюма, – говорит он, будто извиняясь, и проводит рукой по мокрым волосам. – Не было сил его надевать.
– Я заметила, – отвечаю я и отступаю, пропуская его в номер. Голос у меня ровный, профессиональный, будто речь о смене дресс-кода на встрече совета директоров. Внутри – совсем другое: я вижу человека, который впервые за несколько недель знакомства не прячется за тканью и подкладкой, и от этого простого свитера веет такой беззащитностью, что мне хочется отвернуться.
Он садится не в кресло у окна, где обычно разворачивают графики, а на диван, ближе к центру комнаты, будто сегодня не намерен держать дистанцию стола между нами. Дождь за стеклом усиливается, стучит по карнизу короткими сбивчивыми очередями.
– Как твоеdue diligence? – спрашивает он, но без той деловой интонации, с которой обычно произносит эти слова. Так спрашивают из вежливости, чтобы потом перейти к настоящему разговору.
– Движется, – говорю я. – А твоя компания?
Он молчит дольше, чем нужно для простого ответа, и смотрит на свои руки, сцепленные между коленей.
– Если честно – не знаю, выживет ли она, – произносит он наконец. – Я впервые за годы не знаю, что делать дальше, Алессия. Раньше всегда был план Б. Сейчас есть только ты и твои деньги, и я сам от этого не в восторге.
Что-то в груди у меня сжимается – не торжество, которого я ждала бы четыре года назад, а что-то куда более неудобное. Профессионал во мне фиксирует: признание слабости, фактор уязвимости, потенциальный рычаг. Другая часть меня, та, которую мне все хуже удается контролировать в последние дни, слышит только усталость в его голосе и хочет подойти ближе.
– Расскажи, – говорю я вместо того, чтобы придвинуться. – Не цифры. Просто расскажи, что чувствуешь.
Он смотрит на меня так, будто не ожидал этого вопроса ни от кого, и уж точно не от итальянского инвестора с безупречной репутацией.
– Чувствую, что строил не то, – говорит он тихо. – Двадцать лет компании, а я до сих пор не уверен, что она вообще была моей идеей, а не чьей-то чужой, которую я просто довел до блеска.
Я молчу, и молчание дается мне с трудом – внутри все кричит задать правильный вопрос, вытащить из него еще одну деталь, еще одно имя. Но вслух я говорю только:
– У всех бывают такие ночи.
Он качает головой, слабо улыбается, и в этой улыбке проступает что-то детское, то самое, что я видела на старой фотографии у себя на столе.
– Отец говорил иначе, – произносит он. – У него была мастерская в Балларде, лодки чинил. Я мальчишкой торчал там после школы, смотрел, как он выковыривает прогнившие доски из корпуса. Помню, спросил его однажды – зачем так долго возиться, не проще ли новую лодку купить? А он посмотрел на меня и сказал: «Чинить значит делать прочнее, чем было. Иначе это не ремонт, это косметика».
Он смотрит в окно, на дождь, и на секунду я вижу не усталого бизнесмена на грани краха, а мальчика, который стоит в опилках рядом с отцом и впитывает слова, которые пронесет через всю жизнь, даже не осознавая этого. Что-то в этом образе настолько живое и настолько не вписывается в досье, которое я носила в себе столько лет, что у меня перехватывает дыхание.
– Красиво сказано, – говорю я, и голос предательски садится на полтона.
– Это не про лодки, конечно, – добавляет он, поворачиваясь ко мне. – Я только сейчас это понимаю.
Пауза. Я чувствую, как у меня на языке вертится правда – не вся, но кусок, достаточный, чтобы все разрушить: «Мой отец тоже терял все, что строил, и никто не пришел его чинить». Слова уже почти готовы выйти наружу, теплые и опасные, и я ловлю себя на том, что хочу произнести их не как оружие, а как признание. Останавливаюсь на середине вдоха.
– А твоя мастерская жива? – спрашиваю я вместо этого, слишком быстро, слишком легко меняя тему, и сама слышу фальшь в собственном голосе. – Та, в Балларде?
Он удивленно моргает, будто не ожидал такого поворота, но отвечает спокойно:
– Нет. Продали, когда отец умер. Там теперь склад какой-то логистической компании.
Я киваю, не позволяя себе ни единой лишней секунды задержаться на этой фразе, хотя внутри что-то холодеет от того, насколько близко прошла его история к моей собственной, не зная об этом.
Повисает тишина, и в этой тишине дождь становится почти оглушительным, будто город решил заговорить за нас обоих, раз мы сами молчим. Он смотрит на меня, и я чувствую этот взгляд кожей, не глазами, – как будто между нами сократилось не физическое расстояние, а какое-то другое, которое я тщательно выстраивала четыре года.
– Ты всегда так слушаешь? – спрашивает он тихо. – Будто записываешь каждое слово, а потом вдруг перестаешь.
Я должна ответить что-то легкое, профессиональное, вернуть разговор в деловое русло, напомнить себе и ему, зачем я здесь. Вместо этого я просто смотрю на него, и дождь за окном стучит так, что заглушает собственное сердцебиение, которое я бы предпочла не слышать вовсе.
* * *
Он не отвечает сразу. Молчит, и в этом молчании мне слышится что-то, чего раньше не было, – будто оба мы, наконец, устали делать вид.
Джейсон поднимает руку. Медленно, почти спрашивая разрешения глазами, прежде чем пальцы касаются пряди волос у моего виска. Это не первый раз, когда он тянется так, – в библиотеке на вечере фонда, у ресторана в Балларде под дождем, – но оба раза жест обрывался на полпути, будто натыкался на невидимое стекло между нами. Сейчас стекла нет. Его пальцы доходят до цели, убирают прядь за ухо, и кожа под ними вспыхивает так, будто он коснулся не волос, а нерва.
– Алессия, – произносит он мое чужое имя, и впервые за эти недели оно звучит не как рабочий псевдоним, а как что-то, что принадлежит мне по-настоящему, здесь и сейчас.
Я должна отстраниться. Вся выучка, весь протокол, четыре года тренировки держать лицо и дистанцию требуют одного движения назад, одной реплики о позднем часе, одного взгляда на часы. Вместо этого я смотрю на него, и он не отводит глаз первым.
Он смотрит слишком долго. Слишком прямо, без той вежливой паузы, которую воспитанные мужчины отмеряют себе, прежде чем решить, что взгляд задержался неприлично долго. Он смотрит так, будто уже все решил, и теперь просто дает мне время дойти до того же решения.
Я чувствую запах дождя на его коже – свежий, холодный, смешанный с чем-то более теплым, что принадлежит только ему, чем-то вроде кедра и усталости. Его рука у моей щеки теплая, непропорционально теплая на фоне ледяного стекла за спиной, и эта разница температур бьет сильнее любого аргумента, который я могла бы себе привести.
Голос плана внутри меня кричит – громко, как он кричал всегда, с первого дня, когда я переступила порог его офиса с папкой инвестиционного предложения в руках. Он говорит одно слово, короткое и ясное: оружие. Мужчина напротив тебя – рычаг, инструмент, слабое место в крепости, которую ты собиралась взять штурмом. Каждое его прикосновение – это шанс, который нельзя упускать, каждая секунда близости – это материал, который потом ляжет в досье рядом с банковскими записками и реестром подставных компаний.
Но этот голос впервые звучит откуда-то издалека, будто сквозь толстое стекло, а не изнутри меня самой. И что-то другое – то, что молчало все эти четыре года, – не кричит в ответ. Оно просто тянется навстречу, без слов, без аргументов, без единой мысли о выгоде, и это молчаливое движение оказывается сильнее любого крика.
– Ты не должен, – говорю я, и это последняя попытка, последний жест в сторону отступления, слабый и неубедительный даже для меня самой.
– Знаю, – отвечает он тихо. – Но ты тоже не отступаешь.
Он прав, и в этой правоте есть что-то невыносимо честное, от чего у меня перехватывает дыхание сильнее, чем от его руки на моей щеке.
Поцелуй случается не так, как в библиотеке, где нас спугнул чей-то смех за дверью, и не так, как у Сальваторе под дождем, где он отступил первым, будто испугавшись собственной смелости. На этот раз никто не отступает. Его губы касаются моих осторожно, почти вопросительно, будто он все еще дает мне шанс сказать нет, и когда я не говорю ничего, кроме короткого вдоха, который вырывается прямо в этот поцелуй, осторожность исчезает.
Его рука скользит от моей щеки к затылку, пальцы зарываются в волосы, и я чувствую, как он притягивает меня ближе, медленно, будто боится спугнуть момент резким движением. Я цепляюсь за его свитер, тот самый, без привычной брони делового костюма, и под грубой шерстью чувствую, как бьется его сердце, быстро и неровно, совсем не в том спокойном, контролируемом ритме, в котором он говорит на деловых встречах.
Я думаю о досье на столе, о фотографии, которая лежит лицом вверх вместо того, чтобы быть убранной прочь, о матери во Флоренции, о Лоуренсе Коуле и его архивных документах, о Риккардо в Милане с его тревожным «очень аккуратный проверяющий». Все эти мысли проносятся где-то на периферии, далекие и неважные, как шум машин за окном сквозь толстое стекло, а потом исчезают вовсе, вытесненные теплом его губ и запахом дождя на его коже.
Назад дороги уже нет. Эта мысль приходит не как паника, а как тихое, окончательное понимание – так понимаешь, что мост за спиной сгорел, только когда оборачиваешься и видишь пепел вместо дерева. Я переступила черту не сегодня вечером, а гораздо раньше, может быть, в тот момент, когда впервые посмотрела на его фотографию в досье дольше, чем следовало, но именно сейчас, с его рукой в моих волосах и его дыханием на моих губах, это становится необратимым фактом, а не тревожным подозрением.
Дождь стучит по стеклу, и где-то в этом звуке тонет последний отголосок голоса, который называл его оружием.
* * *
Он отстраняется первым, но только затем, чтобы взять мою руку и переплести наши пальцы, будто это и есть вопрос, который он так и не решился задать вслух. Мы идем через гостиную, мимо стола, где все еще лежит досье, которое я не додумалась убрать, мимо бокалов с вином, к которому никто так и не притронулся во второй раз. Дверь спальни открывается без скрипа, и я думаю мельком, что в этом номере все слишком хорошо смазано, слишком вылизано под туристов.
Он не торопится. Это первое, что я замечаю, и первое, что ломает все, что я о нем знала или думала, что знаю. Человек, который на переговорах режет воздух короткими фразами, который умеет взять паузу и держать ее, пока противник не сломается первым, здесь не спешит никуда. Его рука скользит по моему плечу так медленно, словно он читает текст, написанный шрифтом Брайля, и боится пропустить хоть одну букву.
– Алессия, – произносит он, и я вздрагиваю не потому, что имя чужое, а потому, что в его голосе оно звучит настоящим. Будто он называет не легенду, не персонажа из досье, а меня, какую-то меня, которая существует помимо документов и паспорта на другое имя.
Свет в комнате неполный, уличный фонарь пробивается сквозь штору желтой полосой, и в этом свете его лицо теряет привычную собранность. Я вижу усталость, которую он обычно прячет за иронией на переговорах, вижу что-то похожее на страх, но не тот страх, что заставляет отступать, а тот, что заставляет держаться крепче.
Его ладонь теплая, тяжелая, и когда она ложится на мою щеку, я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не считаю ничего. Не считаю шаги, не считаю выгоду, не прикидываю, как это будет выглядеть в отчете для Риккардо. Есть только тепло его ладони и то, как бьется мое сердце в непривычном, рваном ритме, будто оно тоже забыло, как положено себя вести.
– Ты дрожишь, – говорит он тихо, почти шепотом, и в этом нет насмешки, нет превосходства мужчины, который привык побеждать. Есть только удивление, растерянное и теплое.
– От дождя, – вру я, и вру неубедительно, и мы оба это знаем.
Он улыбается, коротко, одним уголком губ, и этой улыбки достаточно, чтобы что-то во мне окончательно сдалось. Я закрываю глаза, потому что смотреть на него в эту секунду невыносимо, слишком много правды в его взгляде, слишком мало защиты. Я чувствую запах дождя на его коже, смешанный с чем-то простым, домашним, совсем не похожим на дорогой парфюм, который я ожидала бы от человека его круга. Пахнет шерстью свитера, пахнет чем-то теплым и человеческим, и я думаю мельком, что хотела бы запомнить этот запах отдельно от всего остального, спрятать его куда-то, где до него не доберутся ни Лоуренс Коул, ни документы, ни Элеонора.
Его губы снова находят мои, и на этот раз в поцелуе нет вопроса, только осторожное, почти благоговейное внимание, будто он держит в руках что-то хрупкое и боится разбить неловким движением. Я цепляюсь за его плечи, чувствую под пальцами напряжение мышц, и где-то очень далеко, на самой границе сознания, мелькает мысль о плане, о мести, о четырех годах подготовки, но мысль эта слабая, бесцветная, как выцветшая фотография, и дождь за окном заглушает ее почти без усилий.
Я открываю глаза, сама не знаю зачем, может быть, чтобы убедиться, что это происходит на самом деле, а не в одном из моих редких снов, где я позволяю себе быть слабой. И вижу его лицо так близко, что различаю каждую морщинку у глаз, каждую тень усталости, которую он носит годами и прячет за безупречными костюмами. Нет в этом лице ни капли того расчета, который я приписывала ему с самого начала операции. Нет власти, нет игры, нет брони. Есть только беззащитность, абсолютная и пугающая в своей откровенности, та беззащитность, которую взрослые мужчины показывают крайне редко, и то лишь тем, кому действительно доверяют.
– Я давно не делал этого так, – говорит он, и голос у него хриплый, с трещиной, которую он не пытается скрыть. – Так, чтобы не торопиться.
Я молчу, потому что ответить честно не могу, а соврать в эту секунду кажется преступлением гораздо большим, чем все, что я уже совершила под чужим именем. Вместо слов я притягиваю его ближе, вдыхаю запах дождя на его шее, чувствую тепло его дыхания у своего виска, и в этом тепле растворяется последний осколок холодного расчета, который я так старательно несла с собой через океан.
Где-то за стеклом снова нарастает шум дождя, ровный, бесконечный, и в этом шуме я теряю счет времени, теряю счет себе, и где-то на границе этой потери приходит понимание, тихое и окончательное: план, который я вынашивала столько лет, только что перестал существовать как план. Осталось что-то другое, чему я пока боюсь дать имя, но уже знаю, что оно сильнее любой мести, какую я могла придумать.
* * *
Дождь не прекращается – он просто меняет тональность, из ровного шума становится прерывистым, будто кто-то за стеклом двадцать первого этажа решает, стоит ли продолжать. Джейсон спит рядом, и его рука лежит на моем плече тяжело и спокойно, без той осторожности, с которой он касался меня час назад. Во сне люди не притворяются. Во сне рука просто доверяет месту, куда ее положили, и от этого доверия мне хочется одновременно закрыть глаза и никогда их не открывать.
Я лежу неподвижно, считаю ритм его дыхания, как раньше считала аргументы, факты, слабые места в чужой защите. Выдох длиннее вдоха. Пауза перед каждым третьим вдохом чуть дольше остальных. Я знаю это о нем теперь, знаю так, как не знаю о себе самой, кем я окажусь завтра утром в зеркале гостиничной ванной.
Я прокручиваю вечер назад, будто просматриваю запись, которую стыдно пересматривать. Его голос, когда он сказал про компанию – «я впервые за годы не знаю, что делать дальше» – без рисовки, без той интонации, которую мужчины его уровня приберегают для моментов, когда хотят выглядеть уязвимыми напоказ. Он не выглядел уязвимым напоказ. Он был им.
Я вспоминаю, как он не отступил – там, у виска, когда рука тянулась поправить прядь волос, и на этот раз взгляд не соскользнул в сторону, не нашел предлога отвести глаза первым. Все предыдущие разы это делал он. В библиотеке. У Сальваторе. Сегодня – нет.
Мысли идут дальше, туда, куда я весь вечер запрещала себе заглядывать: к столу в моем номере, где досье до сих пор лежит открытым, а фотография молодого, смеющегося Джейсона так и осталась лицом вверх, вопреки четырем годам протокола, вопреки всему, чему я себя учила. Я вспоминаю слова матери по телефону – «начатое не собственность, отпустить не поражение» – и впервые позволяю себе признать то, что уже тогда прекрасно понимала. Эти слова не были разрешением передумать. Они были предупреждением. Мать услышала в моем голосе что-то, чего я сама еще не назвала, и попыталась меня предостеречь единственным доступным ей способом, не спрашивая прямо, не требуя ответа, которого я не могла дать.
Все вело именно сюда. Каждое «да», сказанное будто бы ради плана. Каждая отмененная встреча с Коулом, каждый документ, прочитанный в три часа ночи вместо того, чтобы спать. Все это были не шаги расчета, а шаги к этой кровати, к этой руке на плече, к этому дождю.
Я смотрю в потолок, туда, где свет уличных фонарей ломается о мокрое стекло и рассыпается бледными пятнами, дрожащими в такт каплям. И в этой тишине, без свидетелей, без необходимости держать лицо, я, наконец, произношу про себя слово, которое избегала, которое пряталось за формулировками «осложняющий фактор», «эмоциональная уязвимость объекта», «непредвиденное сближение».
Я влюбилась.
Слово звучит внутри меня слишком просто для того разрушения, которое оно несет. Не «возможно». Не «кажется». Просто – факт, констатация, такая же холодная и окончательная, как банковская справка о дефолте, которую я держала в руках три дня назад. Только эта справка выписана не против семьи Росси. Она выписана против меня самой.
Я вдруг понимаю со всей ясностью, какая приходит только ночью, в чужой постели, под чужим дождем: я не просто нарушила план. Я потерялась внутри роли, которую сама же придумала. Алессия Ди Джованни должна была быть оружием, безупречно отточенным, без слабых мест, без сердца, которое можно ранить обратным ходом. А я лежу здесь, и не могу отличить, где заканчивается Алессия и начинаюсь я – та, что четыре года назад поклялась себе у окна флорентийской квартиры, что никогда, ни при каких условиях не позволит мужчине из рода Харди стать для нее чем-то, кроме цели.
Я нарушила собственную клятву в ту самую ночь, когда получила все доказательства того, что он тоже был жертвой. Какая ирония – я собиралась уничтожить виновного и влюбилась в невиновного, которого всю жизнь считала частью преступления.
Рука Джейсона чуть сжимается во сне, будто он чувствует, что я ускользаю мыслями куда-то далеко, и притягивает меня обратно одним этим неосознанным движением. Я замираю, боясь, что он проснется и увидит мое лицо прежде, чем я успею вернуть ему привычную маску. Но он не просыпается. Дыхание остается ровным, доверчивым, таким, каким бывает только у человека, который на эту ночь поверил, что рядом с ним безопасно.
Безопасно. Вот что страшнее всего. Я – самая большая опасность, какая только может лежать рядом с ним этой ночью, и он спит, положив руку мне на плечо, будто я – тихая гавань, а не корабль, который приплыл, чтобы его потопить.
Я закрываю глаза, пытаюсь представить завтрашнее утро, Милан, второй запрос на проверку легенды, документы Вестпорта, терпеливо ждущие своего часа на столе. Пытаюсь представить, как произношу вслух фразу вроде «меня зовут не Алессия», и чувствую, как внутри все обрывается от одной мысли об этом разговоре, которого, может быть, никогда не случится, а может быть, случится слишком скоро.
Дождь за окном не стихает. Он становится фоном, на котором единственная ясная мысль звучит без прикрас, без итальянской иронии, которой я обычно укрываюсь от самой себя:
обратной дороги нет.
Я смотрю в темноту, туда, где капли на стекле множатся и исчезают, и понимаю, что впервые не знаю, что буду делать завтра.




























