Текст книги "Привет из прошлого (СИ)"
Автор книги: Ана Вайман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
– Я не могу, – шепчу я в трубку. – Мама, ты не понимаешь...
– Я понимаю все! – с отчаянием кричит Вивьен. – Я боюсь не за то, что тебя раскроют! Плевать на американские суды, наши адвокаты вытащат тебя за сутки! Я боюсь за твое сердце, дурочка! Ты повторяешь мою ошибку! Ты посмотрела на него – на того же самого человека, на его усталость, на его проклятую способность казаться беззащитным – и ты полюбила его! Ты легла с ним в постель, думая, что берешь заложника, а отдала саму себя!
Ее слова попадают точно в цель, пробивая последнюю защиту. Я задыхаюсь. Горло перехвачено спазмом, слезы текут по подбородку, капая на голую ногу.
– Уже поздно, мама, – говорю я сквозь этот душащий спазм. – Слишком поздно для «остановиться». Слишком много сделано. Слишком далеко все зашло.
В трубке снова повисает тишина. Но теперь это не тишина ожидания или гнева. Это тишина похорон. Мать слышит в моем голосе то, что нельзя отменить никакими мольбами: окончательность свершившейся катастрофы. Женщина, которая однажды сделала этот шаг, безошибочно узнает звук падения другой женщины.
– Что ж, – произносит Вивьен после долгой, страшной паузы. Голос ее становится тихим, потусторонним, лишенным остатков надежды. – Да простит меня Господь за то, что я не уберегла тебя.
Она делает медленный выдох.
– Помни только одно, Алессандра. Что бы ты ни выбрала дальше... как бы низко ты ни упала и какую бы цену тебе ни пришлось заплатить за эту ночь... я люблю тебя. Дверь на виа Маджо всегда будет открыта. Всегда.
Раздается короткий щелчок. Гудки. Ровные, механические, равнодушные, отсчитывающие пустоту между континентами.
Она повесила трубку первой.
* * *
Я медленно опускаю руку с телефоном. Пальцы разжимаются, аппарат падает на ворсистый ковер с глухим, нелепым стуком.
В комнате воцаряется абсолютная тишина. Дождь за панорамным окном на мгновение затихает, словно исчерпав дневной запас воды, и над заливом Эллиотт повисает тяжелая, предгрозовая пауза. Облака опустились так низко, что верхушки стеклянных башен делового центра растворились в грязно-белом мареве. Вода в заливе больше не серая – она черная, маслянистая, неподвижная, как зеркало в доме покойника.
Я поднимаюсь с колен. Ноги плохо слушаются, в коленях противная слабость, будто я только что перенесла тяжелую лихорадку.
Я подхожу к рабочему столу.
Вот она – эта черная кожаная папка. Четыре года моей жизни. Четыре года бессонных ночей, унизительных светских бесед с ничтожествами, бесконечных перелетов, фальшивых улыбок, выверенных жестов. Сотни страниц финансового компромата.
Я смотрю на верхний лист – отчет аудиторов по фонду «Пьюджет-Херитедж», подтверждающий личные подписи Элеоноры под незаконными проводками двадцатичетырехлетней давности. Раньше этот документ казался мне мечом архангела. Оружием святого возмездия. Я представляла, как брошу его в лицо этой надменной женщине с идеальной осанкой, как увижу, как дрогнут ее идеальные губы, как сломается ее холодная уверенность.
Сейчас я смотрю на этот лист и чувствую только омерзение.
Это не меч. Это просто старая бухгалтерская грязь. Чужой страх, чужая жадность, чужая мелкая жестокость, застывшая в сухих банковских проводках. И я потратила треть своей молодости, чтобы стать экспертом по этой грязи. Я добровольно дышала этим смрадом четырнадцать лет, пока настоящая жизнь проходила мимо – на улицах Флоренции, в ароматах свежей кожи в мастерской, в смехе случайных прохожих на мосту Санта-Тринита.
Я перевожу взгляд на Джейсона.
Он виновен. Да, он безусловно виновен. Но не в том демоническом, расчетливом зле, которое я приписывала ему в своих детских фантазиях. Его вина куда горше и проще: он струсил. Он испугался нищеты. Испугался потерять свои чертежи, свои лодки, свои строки кода, свою единственную мечту. Он позволил чудовищу защитить себя, не понимая, что тем самым навсегда продал чудовищу свою душу.
И он платит за это. Платит двадцать четыре года подряд – стеклянным домом, в котором нет воздуха; браком с женщиной, которая презирает его и ведет учет его слабостей; компанией, которая высасывает из него последние соки; одинокими вечерами у Сальваторе с тарелкой пасты и книгой, в которую он даже не смотрит.
Его вина не освобождает его от ответственности. Но она делает невозможной ненависть.
Нельзя ненавидеть человека за то, что он оказался слабее, чем требовала от него жизнь. Можно презирать. Можно отвернуться. Но ненавидеть – нельзя, если ты хоть раз держала его голову на своей груди и чувствовала, как сбивается его дыхание от твоего прикосновения.
Я протягиваю руку и беру со стола фотографию.
Глянцевая бумага чуть пожелтела по краям. Молодой парень с ветром в волосах улыбается мне из прошлого, в котором меня еще не было – вернее, в котором я была просто безымянной семилетней девочкой в кружевном платье.
– Ты ошибся, – говорю я вслух в пустоту номера, и мой голос звучит странно, незнакомо в холодных стенах. – Ты совершил ошибку, Джейсон. И ты остался жить с этим пеплом внутри.
Я подношу снимок ближе.
Я не Алессия Ди Джованни. Алессия была умной, холодной, неуязвимой хищницей, способной рассчитать падение корпорации до десятой доли процента. Но женщина, которая сейчас прижимает этот снимок к ребрам, не имеет к Алессии никакого отношения.
Я люблю его.
Слово больше не взрывается паникой. Оно ложится на сердце тяжелым, раскаленным свинцом. Я люблю этого усталого, сломленного мужчину с его сбитыми ногтями, с его детской памятью об отцовской мастерской, с его отчаянной, обреченной попыткой удержать тонущий корабль своей жизни. Я люблю его не вопреки его слабости, а вместе с ней – потому что моя собственная слабость только что разбила вдребезги всю мою выверенную судьбу.
И вдруг меня пронзает мысль – острая, ясная, не оставляющая места сомнениям.
Она узнает. Элеонора уже идет по следу. Ее человек в Милане проверяет нотариальные архивы Риккардо Форте. Рано или поздно – завтра, через неделю, в день голосования совета директоров – она сложит эти два имени: Алессия и Алессандра. Она придет к нему. Она бросит ему под ноги правду, как двадцать четыре года назад бросила папку с долгами моему отцу. Она скажет ему: «Женщина, которую ты пустил в свою постель, приехала сюда, чтобы уничтожить тебя. Она дочь Марко Росси. Она лгала тебе в каждом вздохе, в каждом слове, в каждом взгляде».
И он поверит ей. Потому что это будет чистая правда.
Нет.
Только не это.
Только не из ее рта. Только не с тем торжествующим, ледяным выражением лица, с которым она забирает чужие жизни. Если мосту суждено рухнуть, я должна взорвать его сама. Я обязана сказать ему правду первой. Даже если после этого он посмотрит на меня с тем же ужасом и отвращением, с каким смотрел когда-то на собственную жену. Даже если он вышвырнет меня вон из своего кабинета, из своего города, из своей памяти.
Он должен узнать это от меня.
Я подхожу к панорамному окну.
Над заливом поднимается настоящая буря. Тучи стали иссиня-черными, они наползают на город со стороны океана, стирая границу между небом и водой. Первые тяжелые капли с глухим стуком ударяют в толстое стекло двадцать первого этажа, оставляя длинные, рваные потеки.
У моей прежней жизни больше не осталось ни единого угла, за который можно спрятаться. Легенда мертва. План мертв. Завтрашнего дня не существует – есть только этот сгущающийся мрак за окном и тяжелое, бешеное биение сердца под ребрами.
Я прижимаю ладонь к холодному стеклу и смотрю вниз – туда, где среди черных нитей улиц затерялось стеклянное здание компании Харди.
Я не знаю, что принесет мне эта ночь. Но я знаю, что пойду до конца.
Глава 12
Хрусталь звенит на высокой, чистой ноте – звук тонкий, как лезвие бритвы, рассекающее застоявшийся воздух.
Здесь, в закрытом клубе на вершине Первого холма, воздух именно такой: отфильтрованный через три ступени вентиляции, вымороженный до легкого покалывания в бронхах, настоянный на запахе цветущего мирта в кадках, холодного шампанского и очень старых, не подлежащих сомнению денег. Контрабас в углу берет низкую, вибрирующую ноту; смычок едва касается струны, но этот глухой древесный гул отдается прямо у меня под диафрагмой, там, где уже двенадцать часов непрерывно скручивается тяжелый, раскаленный жгут.
Я стою в трех шагах от массивных арочных дверей, положив ладонь на холодную полировку мраморной балюстрады. Камень забирает тепло пальцев мгновенно. Это хорошо. Мне нужен холод. Мне нужно что-то твердое, неодушевленное, что удержит меня на ногах и не позволит рухнуть прямо на этот безупречный шерстяной ковер оливкового цвета.
Снаружи, за рядами стрельчатых окон, висит сумеречный Сиэтл. Дождь стих, оставив город в подвешенном состоянии: залив Эллиотт затянут мутной пеленой испарений, фонари на эстакадах размыты до состояния грязных желтых клякс, а тучи лежат на крышах башен так плотно, словно решили придавить этот город к воде раз и навсегда.
Двенадцать часов назад этот город казался мне театром боевых действий. Полем, на котором я расставляла фигуры, вымеряя каждый ход, каждую улыбку, каждую фальшивую запятую в финансовых гарантиях.
Теперь от этого поля остался только пепел.
«Марко Росси не был святым мучеником, Алессандра».
Голос матери до сих пор звучит у меня в висках – сухой, ровный, похожий на шелест сгоревшей бумаги на ветру. Он не затихает, сколько бы бокалов ледяной воды я ни выпила, сколько бы раз ни повторила перед зеркалом: «Ты – Алессия Ди Джованни. Ты здесь по делу».
Ненависть, которую я пестовала четырнадцать лет, оказалась не стальным мечом, а уродливым протезом. Я опиралась на него всю свою взрослую жизнь, я хромала на эту ненависть, я гордилась каждым мозолистым следом, который она оставляла на моей душе. И вдруг земля ушла из-под ног: мой отец сам подписал долговые расписки, моя мать позволила чужому мальчишке коснуться своих губ в полумраке пропахшей кедром верфи, а тот мальчишка просто испугался остаться ни с чем.
Никакого библейского размаха. Никаких демонов, выжигающих праведников. Только человеческая слабость, трусость, замешанная на нужде, и мелкая подлость, упакованная в юридические формуляры.
Ненависть рассыпалась в пыль. Но самое страшное произошло потом, когда эта пыль осела: под ней не оказалось пустоты. Под ней осталось то, что я отказывалась называть вслух все эти недели, то, что вырывалось наружу против моей воли каждый раз, когда его тяжелая ладонь касалась моего виска.
Я люблю его.
Это осознание не приносит облегчения. Оно падает на плечи неподъемной плитой, от которой трудно дышать. Любить человека, которого ты приехала стереть в порошок; любить мужчину, чей отец купил станки твоей семьи за гроши; любить заложника чужой жестокости, понимая, что ты сама занесла над его головой следующий топор. Эту любовь нельзя вырезать, нельзя выжечь логикой, нельзя смыть горячей водой. Она сидит внутри, глубоко под ребрами, и пульсирует живой, открытой раной.
– Если ты будешь смотреть на этот бокал с такой неприкрытой скорбью, Алессия, сомелье решит, что в Кьянти подмешали местную водопроводную воду, – раздается сбоку легкий, чуть насмешливый голос.
Элайджа.
Я не вздрагиваю. Я заставляю себя медленно, с тягучей европейской ленцой повернуть голову. На губах сама собой всплывает выверенная, легкая полуулыбка – ровно на два миллиметра вверх в уголках, не обнажая зубов. Рефлекс, вбитый в тело глубже, чем инстинкт самосохранения.
– Флорентийцы не скорбят над бокалом, Элайджа, – говорю я мягко, позволяя итальянскому акценту звучать чуть отчетливее, чуть певучее, чем обычно. – Они выносят приговор. Это вино слишком молодое для такого тяжелого дуба. Ему не хватает воздуха.
Элайджа тихо смеется, подходя ближе. Сегодня он безупречен: темно-серый шерстяной смокинг, шелковый галстук-бабочка завязан чуть небрежно, с тем истинно аристократическим пренебрежением к симметрии, которое выдает человека, выросшего среди антикварной мебели. В руке у него бокал с бурбоном, глаза блестят живым, искренним интересом. Он из тех редких людей, которые чувствуют себя хозяевами в любой комнате просто потому, что им и в голову не приходит возможность быть лишними.
– Ты неисправима, – он качает головой, смерив меня коротким, оценивающим взглядом. – И твое платье тоже. Бархат цвета переспелой вишни в зале, где семьдесят процентов женщин оделись в черный атлас, чтобы не дай бог не выделиться на фоне председателя попечительского совета. Это смело. Или безрассудно. В твоем исполнении эти вещи опасно похожи.
– Это всего лишь ткань, дорогой. Не ищи архитектурных подтекстов там, где есть только работа хорошего миланского портного.
– О, поверь архитектору: в драпировках всегда больше конструкции, чем кажется со стороны. Особенно когда за ними прячут броню. – Он делает глоток, и его взгляд теплеет, становясь доверительным. – Ты слышала тост Уильяма за первым столом? Человек двадцать лет возглавляет Торговую палату, а говорит на английском так, будто переводит с чертежного черновика. Твой акцент на его фоне звучал бы как сонет Петрарки.
– Ты льстишь мне, чтобы выведать новости о сделке?
– Я льщу тебе, потому что ты единственная в этом зале не пахнешь благотворительным налоговым вычетом, – парирует он без заминки. – А насчет сделки... Совет директоров Джейсона завтра в полдень, верно? В кулуарах только об этом и говорят. Внутренний круг нервничает. Никто не понимает, откуда взялся твой фонд, но все видят, что Джейсон впервые за два года перестал выглядеть как утопленник, которого выбросило на камни.
Слово «Джейсон» падает между нами, и воздух вокруг меня на секунду сгущается. Я держу бокал ровно, следя за тем, чтобы рубиновая поверхность вина даже не колыхнулась.
– Мистер Харди – прагматичный партнер, – отвечаю я гладко. – Цифры убедительны, условия прозрачны. Никакой магии.
– Магия не в цифрах, Алессия. Магия в том, как он сегодня вошел в этот зал.
Я не успеваю спросить, что он имеет в виду.
Потому что в этот момент у дальней арки, ведущей в галерею портретов, открывается дверь.
Джейсон.
Он появляется без суеты, без той демонстративной паузы, которую обычно делают публичные фигуры, давая фотографам поймать ракурс. Он просто переступает порог – широкий в плечах, в темном глухом костюме, который сидит на нем с той привычной, спокойной точностью, за которой угадывается физическая сила, а не работа стилиста. Волосы влажные от уличной сырости, галстук темный, пальцы правой руки сжимают бокал с виски – безо льда, темная янтарная жидкость у самого дна.
Он обводит зал медленным, тяжелым взглядом человека, который пришел на обязательную встречу с чувством выполненного долга перед протоколом, но не собирается задерживаться дольше положенного.
И находит меня.
Это происходит мгновенно, без заминки, словно между нами протянут невидимый, натянутый до предела медный провод, вибрирующий под высоким напряжением.
Доля секунды. Не больше.
Ни одного движения бровей. Ни тени улыбки на его жестко очерченных губах. Но в этой крошечной паузе между двумя ударами сердца рушатся все барьеры светского зала.
Это не взгляд деловых партнеров. Это взгляд двух тел, которые помнят друг друга.
Я физически, до озноба на коже под тяжелым бархатом платья, чувствую память о его прикосновениях. Тяжесть его ладони на моем обнаженном плече. Медленное, почти благоговейное движение пальцев вдоль позвоночника. Запах его кожи – сырое дерево, холодная вода, дымный осадок виски и глубокое, отчаянное тепло, в котором не было ни грамма фальши. Он смотрит на меня – и я знаю, что он видит не итальянского инвестора с портфелем конвертируемых займов. Он видит женщину, которая лежала рядом с ним в темноте отеля, задыхаясь от той же немой, невозможной нежности, и чье имя он произносил с хриплым, ломающимся вздохом у самого виска.
«Держи спину, – приказываю я себе. – Держи лицо. Не смей опускать глаза».
Я сжимаю ножку бокала до боли в суставах, заставляя себя удержать его взгляд ровно столько, сколько позволяет вежливость между малознакомыми людьми, встретившимися на третьем приеме за неделю. Ровно две секунды. Потом я слегка, едва уловимо наклоняю подбородок – жест вежливого светского признания – и первой отвожу глаза в сторону зала.
Под ребрами пусто и горячо. Воздуха катастрофически не хватает, корсет платья вдруг кажется тесным, стальные косточки впиваются в тело, мешая сделать полный вдох.
И тут же, словно холодный душ после ожога, мой взгляд натыкается на окно в противоположном конце галереи.
Элеонора.
Она стоит у высокого витража, опираясь одним локтем на выступ темного орехового пюпитра. На ней прямое, узкое платье из стального шелка – цвет грозового неба над заливом, цвет полированного оружейного металла. Волосы забраны в безупречную, сложную прическу, открывающую длинную, сухую шею; в ушах – жемчужные капли, мутные и тяжелые, как застывшие слезы.
Она не смотрит на мужа. Она смотрит на меня.
Ее серые, немигающие глаза хищной птицы вбирают в себя каждую деталь: мою позу, наклон моей головы, то, как я держу бокал, как колышется бархат на моей груди. В этом взгляде нет истеричной женской ревности – ревность предполагает слабость, уязвленность, потерю контроля. В глазах Элеоноры Харди горит только холодный, исследовательский интерес инженера, наблюдающего за появлением микротрещины в плотине. Она зафиксировала ту невидимую дугу, которая только что вспыхнула через весь зал между мной и Джейсоном. Она не знает ее природы, но она зарегистрировала колебание поля.
Я не задерживаю на ней взгляд ни на долю секунды дольше положенного. Скольжу дальше, словно осматриваю драпировки на окнах или старинные гравюры с видами Пьюджет-Саунд. Задерживаться на Элеоноре – значит признать ее право на допрос. Я не дам ей этого права. Пока не дам.
– Знаешь, – негромко произносит Элайджа, не заметивший этой немой пантомимы, потому что как раз в этот момент отсалютовал кому-то бокалом через плечо, – я все-таки восхищаюсь Джейсоном. Большинство людей на его месте уже искали бы спасательные шлюпки в Сингапуре или продавали доли за бесценок калифорнийским стервятникам. А он стоит здесь, держит удар и даже умудряется выглядеть так, будто контролирует каждый цент.
– Контроль – это иллюзия, Элайджа, – говорю я, заставляя свой голос звучать ровно и сухо. – Особенно в бизнесе.
– Может быть. Но некоторые иллюзии стоят дороже любой реальности, не находишь?
Я не отвечаю. Потому что в этот момент, в дальнем конце зала, возле группы седовласых членов попечительского совета, чье-то движение заставляет меня замереть на полувдохе.
* * *
Человек поворачивается вполоборота к свету большой бронзовой люстры, и этот свет падает на его профиль – узкий, с характерным тосканским горбатым носом, тонкими губами и аккуратно подстриженной, с проседью эспаньолкой.
Лоренцо Феррара.
Мир вокруг меня не рушится со звоном – он просто схлопывается в одну черную, лишенную звуков точку.
Контрабас умолкает. Смех гостей превращается в глухой подводный гул. Воздух в легких мгновенно кристаллизуется в ледяную крошку, обдирая трахею.
Лоренцо. Младший партнер семьи Антинори по текстильным активам в Прато. Член флорентийского дворянского клуба, человек с безупречной родословной и длинной, цепкой памятью на лица и родовые ветви.
Я видела его три года назад. Благотворительный ужин в Палаццо Корсини в честь реставрации фресок в церкви Санта-Мария-Новелла. Долгий, душный июньский вечер, запах цветущих лимонов с набережной Арно, терпкое вино в тяжелых серебряных кубках. Я сидела за одним столом с его кузиной. Я сама – своими собственными губами! – назвала ему свое имя.
«Алессандра Росси. Моя семья когда-то занималась обработкой кожи на побережье, теперь у меня небольшая мастерская на виа Маджо».
Тогда не было никакой нужды лгать. Лоренцо Феррара не имел никакого отношения к Америке, к Сиэтлу, к трастовым фондам Элеоноры Харди. Он был просто светским знакомым, человеком из того круга, где все знают всех через одно рукопожатие, где родовые фамилии передаются как пароли. Он запомнил меня – я знала это тогда по тому, как он задержал мою руку при прощании, как долго смотрел вслед, когда я спускалась по широкой каменной лестнице дворца.
И сейчас этот человек стоит в шестидесяти футах от меня. В Сиэтле. В клубе, где собирается верхушка штата Вашингтон.
Его взгляд, блуждающий по залу с тем ленивым любопытством европейца, которому слегка скучно среди американской буржуазии, внезапно натыкается на темно-вишневый бархат моего платья.
Он замирает.
Я вижу, как чуть прищуриваются его темные глаза под густыми бровями. Как между ними залегает глубокая вертикальная складка – та самая складка, которая появляется у людей, когда они пытаются сопоставить картинку перед глазами с архивной записью в собственной памяти.
«Женщина из Флоренции. Знакомый овал лица. Тот же разворот плеч. Тот же темный узел волос. Но что она делает здесь? И почему ее лицо кажется мне таким знакомым?».
Он еще не вспомнил фамилию. Я вижу это по его лицу – имя крутится у него на кончике языка, перебирается среди сотен других имен светской Тосканы, но файл еще не открылся до конца. У него есть сомнение. Секунда, две, может быть, три, пока механизм узнавания не сработает окончательно.
Но он уже делает шаг в мою сторону.
Потом останавливается, словно решая, прилично ли подходить через весь зал к незнакомой или полузнакомой даме. Переводит взгляд чуть правее.
Туда, где у высокой колонны стоит Джейсон Харди.
Лоренцо узнает Джейсона. Разумеется. В технологических и инвестиционных кругах лицо Харди знают все, кто хоть раз просматривал отчеты тихоокеанских стартапов. Лицо Лоренцо светлеет – он нашел удобный светский повод. Он может подойти к ключевой фигуре вечера, засвидетельствовать почтение, переброситься парой фраз об общих знакомых в Цюрихе или Милане... и попутно, между делом, поинтересоваться синьориной в вишневом бархате, стоящей у балюстрады.
«О, кстати, мистер Харди, вы знакомы с этой очаровательной дамой? Алессандра Росси, если мне не изменяет память? Ее мастерская делает изумительные вещи во Флоренции...».
Холод прокатывается по моему позвоночнику, смывая последние остатки дыхания.
Если это имя прозвучит сейчас – здесь, в этом зале, при свидетелях, перед лицом Элеоноры и Джейсона, – все кончено.
Не будет никакого собрания директоров завтра в полдень. Не будет объяснений. Не будет шанса сказать правду самой. Будет публичная казнь. Элеонора сложит два плюс два за полсекунды: Росси, верфь, банкротство девяносто восьмого года, поддельные документы на имя Алессии Ди Джованни. Мошенничество. Попытка незаконного захвата контроля над долговыми обязательствами. Федеральное расследование.
И лицо Джейсона.
Боже мой, его лицо, когда он поймет, кем была женщина, делившая с ним постель сорок восемь часов назад.
Я быстро, лихорадочно считаю в уме, как привыкла считать за годы подготовки: расстояние между нами – сорок шагов. Плотность толпы – средняя, около тридцати человек между мной и сектором колонн. Лоренцо движется со скоростью светской прогулки, останавливаясь на полушаге, чтобы кивнуть знакомому банкиру. У меня есть от сорока до пятидесяти секунд, прежде чем его рука коснется плеча Джейсона.
Я должна перехватить его. Должна встать между ними, увести Лоренцо в сторону, заговорить зубы, напомнить о Флоренции, увлечь к выходу, на балкон, куда угодно – только бы его голос не долетел до ушей Харди.
– Извини, Элайджа, – бросаю я, даже не глядя на собеседника, и ставлю нетронутый бокал на край подноса проходящего мимо официанта. Хрусталь жалобно звякает о серебро. – Я увидела старого знакомого из Милана. Мне нужно поздороваться.
– Алессия, постой, я хотел...
Я не дослушиваю. Я уже делаю первый шаг.
* * *
Двигаться сквозь толпу на дипломатическом приеме – это особое искусство, требующее абсолютного контроля над каждым мускулом. Ты не можешь бежать. Ты не можешь расталкивать людей локтями. Ты обязана плыть, держа подбородок поднятым, сохраняя плавность тяжелого подола, улыбаясь на случайные кивки, излучая безмятежность и светскую грацию, в то время как внутри у тебя с ревом закипает ледяной адреналин.
Десять шагов.
Я обхожу пару пожилых юристов, оживленно спорящих о прецедентном праве. Мужчина в очках чуть посторонился, улыбнулся мне – я ответила мимолетным движением губ, не замедляя хода.
Двадцать шагов.
Лоренцо уже на середине пути. Его отвлек кто-то из швейцарского консульства – они обмениваются рукопожатием, Лоренцо смеется, прикладывает ладонь к груди. Это дает мне лишние десять секунд. Десять спасительных, драгоценных секунд. Я ускоряю шаг, шелк подкладки шумит вокруг щиколоток, как набегающая волна.
И в этот момент прямо передо мной, словно вырастая из полированного паркета, возникает фигура из стального шелка.
Элеонора.
Она не делает резких движений. Она просто делает два шага вправо от витрины с антикварным фарфором и оказывается точно на траектории моего движения. Если я сделаю еще шаг вперед, мы столкнемся плечами.
Мне приходится затормозить. Резко, но удерживая равновесие, чтобы ткань платья не выдала инерции движения.
– Мисс Ди Джованни, – ее голос звучит как звук металлического скребка по заиндевевшему стеклу. Негромкий, идеально артикулированный, лишенный любых человеческих модуляций. – Какая стремительность. Вы двигаетесь по этому залу так, словно опаздываете на поезд. Я думала, итальянцы относятся к светским обязанностям с большей... созерцательностью.
Внутри меня все сжимается в тугой, пульсирующий ком. Я краем глаза – периферийным зрением, не смея повернуть голову – вижу, как Лоренцо заканчивает разговор со швейцарцем. Он делает шаг в сторону колонны. До Джейсона ему осталось пятнадцать футов.
– Миссис Харди, – я заставляю себя улыбнуться, и эта улыбка кажется мне деревянной маской, приклеенной к свежей ране. – Прошу прощения, если показалась невежливой. Я увидела земляка, с которым не пересекалась несколько лет. Хотела засвидетельствовать почтение, пока он не затерялся в толпе.
– Ах, земляка, – Элеонора чуть наклоняет голову, и тяжелая жемчужная капля в ее ухе качается, отбрасывая бледный блик на ее фарфоровую скулу. – Как трогательно. Этот неистребимый итальянский вкус к драме, к внезапным встречам, к бурным воссоединениям... Знаете, Алессия, меня всегда поражало, с какой легкостью жители Средиземноморья превращают любое деловое пространство в сцену для оперы.
Она делает полушаг ближе. Ее духи – холодный, сухой ирис с металлической нотой – забивают мне ноздри. Она держит меня. Она делает это совершенно сознательно. Я вижу по ее глазам: она не знает про Лоренцо, она понятия не имеет, куда именно я шла, но ее хищное чутье подсказало ей, что я тороплюсь, что мне куда-то нужно, а значит – самое правильное действие с ее стороны – это заблокировать проход. Взять измором. Продемонстрировать власть территории.
– Жизнь вообще похожа на оперу, Элеонора, – парирую я, чувствуя, как ногти левой руки пробивают кожу ладони сквозь ткань перчатки. – Особенно когда финал приближается быстрее, чем ожидали зрители. Простите, мне действительно нужно...
– Погодите, – ее рука в тонкой перчатке поднимается, едва не касаясь моего предплечья. Жест хозяйки дома, останавливающей гостя, который потянулся к чужой вещи. – Мы так и не закончили наш разговор о часовне в Олимпии. Вы помните? Я ведь навела справки у наших флорентийских реставраторов. Тех самых, что вели работы пять лет.
Холод подо льдом взрывается новой вспышкой паники.
– Вот как? – мой голос звенит, но я не могу его выровнять.
– Да, – ее губы растягиваются в узкую, победную нить. – Они были крайне удивлены, когда я назвала имя Алессии Ди Джованни. Сказали, что семья Ди Джованни действительно владела кожевенными мастерскими, но последняя представительница этой ветви продала активы фонду в Прато еще до пандемии и уехала в Швейцарию...
– Алессия! Боже мой, вот ты где!
Голос Элайджи врезается между нами, как спасательный круг, брошенный в штормовое море, но в этот же миг он становится последним гвоздем в крышку моего гроба.
Элайджа подходит с бокала в руке, сияющий, абсолютно слепой к ледяному электричеству, потрескивающему между двумя женщинами.
– Элеонора, дорогая, ты не можешь монополизировать нашу гостью весь вечер! Мы с юристами как раз обсуждали пункт о ликвидационных привилегиях в завтрашнем соглашении, и мне крайне необходимо ее экспертное мнение по поводу миланского арбитража...
Я не слышу, что отвечает Элеонора. Я не слышу вежливого смеха Элайджи.
Потому что в этот момент я, наконец, поворачиваю голову в сторону колонны.
Поздно.
Лоренцо Феррара уже стоит в двух шагах от Джейсона.
Я вижу, как он улыбается – широкой, открытой европейской улыбкой. Вижу, как Джейсон поворачивается к нему, чуть нахмурившись, отрывая взгляд от своего бокала. Вижу, как Лоренцо протягивает правую руку для рукопожатия, и широкая ладонь Джейсона смыкается на ней.
Время останавливается. Звуки окончательно умирают.
Все кончено.
* * *
Я стою в семи шагах от них, зажатая между щебечущим о налогах Элайджей и холодно ухмыляющейся Элеонорой, и не могу пошевелиться. Любое движение сейчас – шаг вперед, оклик, попытка вмешаться – будет выглядеть как паническое бегство виновного. Это только привлечет внимание, ускорит взрыв, сделает его публичным и позорным.
Я застываю каменным изваянием в вишневом бархате, превращаясь в чистый, обнаженный нерв, способный только наблюдать за собственной гибелью.
Они говорят.
Я не слышу слов – расстояние слишком велико, шум зала глушит звуки, – но я умею читать язык тела с пугающей точностью человека, чья жизнь годами зависела от чужих невербальных сигналов.
Лоренцо говорит первым. Быстро, живо, активно артикулируя свободной левой рукой – типичная манера флорентийца, привыкшего насыщать деловую речь жестами. Он явно сыплет комплиментами, упоминает кого-то третьего, потому что Джейсон вежливо кивает, чуть склонив голову к плечу. Обычный светский обмен любезностями между двумя состоятельными мужчинами на скучном приеме.
А потом Лоренцо делает паузу.
Его взгляд смещается. Он поворачивает голову в мою сторону – короткое, едва заметное движение подбородком, жест человека, который говорит: «Кстати, вон та дама у балюстрады...».
Джейсон замирает.
Его рука с бокалом виски застывает на уровне груди. Он не оборачивается ко мне сразу – нет, он слишком дисциплинирован для этого. Но я вижу, как мгновенно, за долю секунды, меняется конфигурация его лица.
Что-то проходит по нему – темная, быстрая тень, похожая на рябь от внезапного порыва ветра на гладкой воде залива.




























