Текст книги "Привет из прошлого (СИ)"
Автор книги: Ана Вайман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава 2
Дождь заканчивается ровно тогда, когда такси останавливается у входа.
Не потому что повезло – просто дождь в Сиэтле не прекращается всерьез, он только делает паузы, чтобы набрать в легкие воздух перед следующим выдохом. Я выхожу в эту паузу: пять секунд между каплями, мокрый асфальт под каблуками, запах озона и свежей хвои, который я успела за два дня принять как данность. Козырек над входом, двое в темных костюмах, негромкое «добрый вечер».
Я говорю «добрый вечер» в ответ.
Не Алессандра. Алессия.
Внутри – тепло, приглушенные голоса и запах чего-то древесного, почти янтарного – дорогой виски или дорогие духи, или и то, и другое слилось в одну ноту. Гардеробщик принимает мое пальто движением, отработанным до автоматизма – ни лишнего взгляда, ни лишнего слова. Правильное место знает, как обращаться с гостями. Здесь не спрашивают, кто ты – здесь считывают по тому, как ты держишь спину.
Я держу спину прямо.
За стеклянными дверями открывается зал: высокие потолки с деревянными балками, теплый свет, который не слепит, а обволакивает – специально настроенный на «доверие», я это знаю, и все равно он работает, потому что такие вещи работают независимо от того, видишь ты механику или нет. Негромкая музыка где-то на границе слышимости – живой квартет в дальнем углу, смычки движутся, звук почти растворён в гуле разговоров.
«Алессия Ди Джованни».
Я произношу это про себя, не вслух, – как пробуют температуру воды перед тем, как войти. Алессия из Флоренции, владелица небольшой компании с хорошей репутацией и правильными связями. Алессия, которая улыбается чуть мягче, чем улыбаюсь я, которая говорит «interessante» когда ей нужно выиграть секунду, которая никогда – никогда – не знала никакой семьи Росси.
Маска сидит плотно. Я проверяю ее каждый раз, и каждый раз она на месте.
Хорошо. Я беру бокал у официанта, который появляется с подносом с точностью хорошего часового механизма – белое вино, прохладное стекло в ладони, пузырьки у стенки. Первый глоток – только чтобы было что держать. Алкоголь сегодня не мой союзник.
Зал – мой.
Я смотрю. Это занимает примерно минуту, не больше. Минута – достаточный срок, чтобы считать иерархию по тому, как люди стоят относительно друг друга: кто занимает центр, кто – периметр, кто держит бокал как щит, кто – как аксессуар. В левом углу плотный кластер: четверо мужчин, все за пятьдесят, разговор негромкий и закрытый – тела слегка развернуты друг к другу, пространство между ними меньше, чем с остальным залом. Старые деньги или старые связи, скорее всего и то, и другое. В центре – смешанная группа, где говорят громче, жестикулируют, смеются с правильной частотой: это сетевание, не разговор. Ближе к барной стойке – несколько разрозненных пар и одиночек, пьющих медленно и наблюдающих примерно так же, как наблюдаю я. Я отмечаю их и скользю дальше.
Элайджа должен быть здесь.
По моим расчетам – у окна. Он из тех, кто выбирает позицию с видом на зал, но не в центре его: достаточно близко к действию, чтобы не выпасть из обмена, достаточно в стороне, чтобы иметь выход. Так ведут себя люди, которые давно научились отличать нужные разговоры от необязательных.
Я нахожу его за четыре секунды. Он стоит именно там – у широкого окна, за которым мокрый город блестит огнями и продолжает дышать дождем. Высокий, светлый, с той непринужденной уверенностью в осанке, которая либо врожденная, либо куплена дорогими школами и хорошим окружением. Бокал в руке держит небрежно. Разговаривает с кем-то, кого я не знаю, – легкий разговор, ни тот, ни другой особо не заинтересованы, это заметно по интервалам между репликами.
Что-то внутри отмечает: точно. Не торжество – нет, рано для торжества. Скорее то спокойное, деловое удовлетворение, когда переменная встает на то место, которое ты ей отвел. Элайджа здесь. Элайджа доступен. Расчет был верным.
Это – начало.
Я делаю шаг в зал. Тепло смыкается вокруг, голоса принимают меня в свой гул, мои каблуки беззвучно уходят в ковер. Я иду не к Элайдже – не сразу, это было бы ошибкой. Сначала нужно стать частью пространства, дать залу привыкнуть к моему присутствию. Пусть я буду здесь несколько минут просто как еще одна гостья, прежде чем стану гостьей, которую заметят.
Алессия умеет ждать. Алессандра – тоже.
За окном Сиэтл продолжает дышать дождем. Здесь – тепло, светло, и запах виски с чужими духами уже стал фоном, почти привычным. Я держу бокал, смотрю на квартет в дальнем углу, делаю вид, что слушаю музыку. И слежу за залом краем взгляда.
Игра началась.
* * *
Стойка с напитками – идеальное место для случайностей.
Я подхожу к ней с той стороны, что ближе к Элайдже, когда бармен занят с другим гостем, а значит – будет пауза. Небольшая, но достаточная. Я рассчитываю ее заранее: три, может четыре шага, легкий разворот, и момент, когда наши бокалы окажутся рядом на стойке одновременно. Не столкновение – скорее совпадение. Именно такое, которое выглядит как чистая случайность и не является ею ни в какой мере.
Бокал он ставит первым. Я ставлю свой рядом и чуть улыбаюсь – не ему, а бармену, которого еще нет, – и этой улыбкой как будто говорю: «видите, как мы оба здесь оказались». Маленькая солидарность в ожидании.
– Красное или белое? – спрашивает он. Голос легкий, без напряжения – человек, для которого разговор с незнакомцем у стойки не требует усилий. Именно такой, каким я его представляла. Досье было точным.
– Красное, – говорю я. – Но здесь его подают слишком холодным.
Элайджа смотрит на меня с коротким удивлением – таким, которое сразу переходит в интерес. Он оценивает это замечание: не жалоба, не светская болтовня, скорее наблюдение человека, который имеет право наблюдать.
– Вы правы, – отвечает он и добавляет с легкой усмешкой: – Хотя хозяевам вечера я бы этого не говорил.
– Разумеется нет, – соглашаюсь я.
Внутри я отмечаю: открытый, незащищенный, рад поводу говорить. Это не слабость – это черта характера. Но это же делает его удобным. Люди, которым легко дается общение, редко проверяют, чего от них хотят на самом деле.
Бармен появляется. Я заказываю, Элайджа называет свое – и в этот небольшой промежуток успевает сделать то, что делают общительные люди: сообщить свое имя первым.
– Элайджа, – говорит он просто, без фамилии.
– Алессия, – отвечаю я. Тоже без фамилии. Пусть сам спросит, если захочет.
Он не спрашивает – пока. Вместо этого переходит туда, куда я его и направляю:
– Акцент итальянский?
– Флорентийский, если точнее.
– Первый раз в Сиэтле?
Я качаю головой:
– Второй. Первый раз был очень давно.
Это правда. Именно поэтому я ее говорю – полуправда легче держится, не требует слишком большого внимания. Он кивает с тем видом, с которым люди принимают вещи, которые кажутся им понятными, и начинает говорить о городе сам: коротко, с гордостью местного, но без занудства. Он любит Сиэтл, это слышно.
Я слушаю. По-настоящему слушаю – это тоже часть игры, потому что люди чувствуют разницу между тем, кто слышит, и тем, кто ждет своей очереди говорить. Я не тороплюсь. Мне нужен живой разговор, не галочка.
– Вы по делу? – спрашивает он в какой-то момент.
– В какой-то мере, – говорю я. – Смотрю на рынок. Меня интересует технологический сектор – у нас в Италии он развивается иначе, здесь другая скорость.
Это открывает дверь. Элайджа, как я и предполагала по досье, не только в сфере финансов – он смежник, советник, человек с широкими связями и мнением обо всем. Он начинает говорить о рынке с той свободой, с которой говорят люди, которым есть что сказать и есть кому сказать. Я задаю точные вопросы – достаточно компетентные, чтобы он понял: я разбираюсь, – и достаточно открытые, чтобы ему было куда развернуться. Внутри я слежу за каждым словом и одновременно отмечаю: это приятный человек. Не удобная фигура в схеме – именно приятный. Смешной и умный, без той показной остроты, которая обычно компенсирует что-то другое. Я убираю эту мысль в сторону. Она лишняя.
– Если вы серьезно смотрите на местный рынок, – говорит он в какой-то момент, и в его голосе – не давление, скорее небрежная щедрость, – вам стоит познакомиться с Джейсоном Харди. Он здесь человек, которого знают все, кому нужно знать. Компания сейчас переживает непростой момент, но сам он – из тех, от кого уходишь с пониманием того, как устроен этот город.
Я делаю маленький глоток.
– Звучит как рекомендация, – говорю я легко.
– Это она и есть.
Внутри – ни одного лишнего движения. Я не позволяю себе даже тени торжества. Просто фиксирую: он произнес имя сам. Сам, без подводки, без моей провокации. Это означает, что Харди естественно встроен в разговоры Элайджи – близкий человек, не просто деловая связь. И что разговор о Харди через Элайджу не потребует специального усилия с моей стороны. Элайджа сам проложит мостик – нужно только его не торопить.
– Мне интересны люди, которые понимают, как устроен город, – говорю я. – Особенно в такой момент, когда все меняется быстрее, чем успеваешь следить.
Элайджа смотрит на меня с той теплой внимательностью, которая говорит: он запомнил меня. Не как красивую женщину у стойки – как человека, с которым разговор имеет смысл продолжать. Это именно то, чего я добиваюсь.
– Тогда вы в правильном месте, – говорит он. – И в правильную ночь.
Я улыбаюсь – немного шире, чем прежде. Ровно на один градус теплее, чем было до этого момента. Достаточно, чтобы расстояние стало чуть меньше. Недостаточно, чтобы стать обещанием.
Алессия умеет дозировать тепло.
Алессандра знает: этот вечер сделал свое дело.
* * *
Элайджа уже смотрит на меня так, как смотрит человек, которому понравилась собственная идея.
– Знаете, – говорит он, и в этом «знаете» есть легкая хозяйская теплота, будто он только что решил стать моим проводником по городу, – здесь сегодня есть несколько людей, с которыми вам стоит познакомиться. Я могу вас представить.
Я даю паузе длиться ровно столько, сколько нужно, чтобы она не выглядела рассчитанной.
– Буду благодарна, – говорю я. – Но не торопитесь. Я только начинаю смотреть.
Это правда, и это ложь одновременно. Я не только начинаю смотреть – я смотрела неделями, прежде чем ступить на этот паркет. Но Алессия Ди Джованни – женщина, которая никуда не торопится, потому что уверена в собственном времени. Это производит нужное впечатление. Элайджа чуть заметно улыбается: мне кажется, он привык к людям, которые хватаются за любое предложение обеими руками. Я достаюсь ему труднее. Это тоже часть работы.
Он начинает говорить о ком-то из финансового сектора – фамилия, компания, история с поглощением двухлетней давности, – и я слушаю с тем особым качеством внимания, которое, как я давно поняла, люди ценят больше, чем любое согласие. Он не пересказывает мне сухие факты; он делится тем, как он это видит. Постепенно разговор смягчается, становится свободнее, как становится свободнее нить, которую перестают тянуть с усилием.
Потом он говорит о Джейсоне.
Не так, как говорят о деловом партнере – с той осторожностью, с которой перечисляют активы. Иначе. Мягче и серьезнее одновременно.
– Джейсон сейчас проходит через сложный период, – говорит Элайджа, и в его голосе что-то чуть меняется – не жалость, нет, что-то плотнее и личнее. – Компания под давлением, а он... он из тех людей, которые не дают этого увидеть. Понимаете? Все держит на себе.
Я понимаю, что мне следует ответить. Что-то сочувственное, но не слишком. Нейтральное, но живое.
– Трудно быть единственным, кто держит, – говорю я.
Элайджа смотрит на меня с той быстрой, почти незаметной признательностью, с которой смотрят, когда тебя правильно услышали.
– Именно, – говорит он. – Именно.
Я делаю небольшой глоток. Шампанское уже не такое холодное, каким было час назад. Элайджа продолжает – о том, что Джейсон умеет держать фасад лучше, чем кто-либо, о том, что это и сила его, и его же ловушка. Говорит с той аффектированной небрежностью, за которой угадывается настоящее беспокойство человека, который дружит давно и видит больше, чем принято замечать. Внутри я слышу это. И это – проблема.
Я говорю себе: усталость не оправдание. Я говорю себе: сочувствие – это именно та ловушка, которую ты не можешь себе позволить, Алессандра. Ты читала досье. Ты знаешь, что он сделал. Вернее – чего он не сделал, когда мог.
Пассивность – тоже выбор.
Молчание – тоже решение.
Я знаю это наизусть.
Но слова Элайджи оседают. Не как доводы – как что-то, у чего нет формы, но есть вес. Человек, который держит все на себе. Из тех, кто не дает этого увидеть. Я убираю это куда-то в сторону – туда же, куда убрала прежде мысль о том, что Элайджа приятный человек. Туда складывается все, что мешает думать ясно.
– Кстати, – говорит он, и интонация меняется, становится чуть более оживленной, – Джейсон сегодня должен появиться. Он не планировал – я его вытащил. Честно говоря, сам не был уверен, что он придет.
Я отмечаю это – коротко, без видимого интереса.
– Значит, он не большой любитель подобных вечеров, – говорю я.
– Раньше был. – Элайджа на секунду смотрит куда-то поверх голов. – Сейчас – реже.
Незапланированное появление. Вытащен другом. Значит, он будет не в той форме, в которой обычно появляются на таких мероприятиях люди, привыкшие к публичности. Не отрепетированная усталость, а настоящая. Это я записываю отдельно.
Разговор движется дальше – легко, без усилий, как бывает, когда взаимная симпатия уже установлена и обе стороны это знают. Элайджа рассказывает что-то смешное про одного из присутствующих здесь финансистов, и я смеюсь – не потому что нужно, а потому что история действительно смешная. Это меня на секунду раздражает. Проще было бы, если бы он был скучным.
В конце Элайджа достает телефон.
– Давайте обменяемся контактами, – говорит он просто. – Здесь столько всего происходит, что теряешь людей, которых не хочешь терять.
Я называю номер. Итальянский, зарегистрированный на Алессию Ди Джованни. Он набирает, у меня вибрирует в сумочке – коротко, как подтверждение.
– И еще, – добавляет он, убирая телефон, – я хочу познакомить вас с Джейсоном. Как только он появится. Мне кажется, вам есть о чем поговорить.
Я улыбаюсь.
Ровно на нужный градус. Достаточно, чтобы это выглядело как удовольствие. Недостаточно, чтобы выглядело как ожидание.
– Буду рада, – говорит Алессия.
Алессандра ничего не говорит. Она только смотрит сквозь стекло панорамного окна на темную воду залива и думает о том, что незапланированные появления – это когда человек не успел надеть нужное лицо. Это когда он настоящий.
Именно это, напоминает она себе, делает их уязвимыми.
* * *
Я замечаю его сама.
Элайджа еще только поворачивает голову к входу – я уже знаю, что это он. Что-то в том, как он останавливается на пороге: не хозяйская пауза человека, привыкшего, что зал его замечает, а что-то другое. Он оглядывает комнату методично, как оглядывает незнакомое место тот, кто пришел не потому что хотел.
Темный пиджак. Ворот рубашки расстегнут на верхнюю пуговицу – небрежно, но это небрежность усталости, а не нарочитой свободы. Волосы чуть тронуты сединой там, где в файле из досье их еще не было. Взгляд тяжелый и внимательный одновременно – взгляд человека, который привык читать пространство, но давно уже не ждет от него ничего хорошего.
Я ожидала акулу. Вижу человека на излете.
Эта мысль приходит раньше, чем я успеваю ее остановить, и я ее немедленно убираю. Кладу на ту же мысленную полку, куда сложила симпатию к Элайдже и запах сиэтлского дождя в первый день. Полка уже не пустая, и это само по себе информация, которую я пока не готова обрабатывать.
– А вот и он, – говорит Элайджа, и в его голосе – что-то теплое, почти облегченное. Человек, который волновался, придет ли друг.
Я делаю один вдох. Спокойный, ровный. Незаметный.
В досье была фотография – Джейсон Харди на какой-то конференции, снимок трехлетней давности. Там он стоял прямо, с той уверенностью, которая читается в ширине плеч раньше, чем в выражении лица. Там он улыбался – и я смотрела на эту улыбку дольше, чем следовало, перебирая в уме, настоящая она или нет. Там он был концепцией. Символом. Орудием – в чьих-то руках сначала, в моих – потом.
Здесь он просто человек, который устал и все равно пришел. Профессиональная маска, говорю я себе. Люди этого уровня умеют выглядеть уязвимыми – это тоже инструмент. Я слышу, как неубедительно это звучит. Даже внутри.
Элайджа поднимает руку, и Джейсон его замечает. Что-то в его лице меняется – не улыбка, но что-то около нее. Он идет к нам через зал не торопясь, и люди дают ему дорогу – не потому что расступаются намеренно, а потому что он движется так, что места становится достаточно само собой. Это остается. Это – еще в нем.
Я выпрямляюсь чуть больше. Улыбка Алессии Ди Джованни – легкая, приветливая, заинтересованная ровно настолько, насколько приличествует умному деловому человеку на светском мероприятии – уже на месте, когда он подходит.
– Джейсон. – Элайджа протягивает руку и притягивает его за плечо, коротко, по-мужски. – Рад, что ты все-таки выбрался.
– Ты меня убедил, – отвечает Джейсон. Голос низкий, чуть осипший – или это акустика зала. – Что не значит, что ты был прав.
Элайджа смеется.
– Познакомься. – Он поворачивается ко мне с той же легкостью, с которой делал все вечером. – Это Алессия Ди Джованни. Она из Милана, занимается инвестициями. Мы только что полчаса говорили о том, что у тебя нет времени на людей, которые стоили бы твоего времени.
– Элайджа, – говорю я с мягким укором, – вы меня цитируете неточно.
– Я цитирую дух беседы. – Он явно доволен собой.
Джейсон смотрит на меня. Не светски – это я отмечаю сразу. Не тем взглядом, которым на мероприятиях смотрят на новых людей: поверхностно, с оценкой по одежде и по манере держаться, чтобы через три секунды переключиться. Он смотрит с той долей внимания, которая говорит: этот человек привык читать людей. Что за ними стоит. Что они скрывают. Что-то во мне становится совершенно спокойным – как бывает перед тем, как начинается настоящее.
Я встречаю взгляд и улыбаюсь. Прямо. Без лишнего.
– Алессия, – говорю я просто. По-итальянски имя звучит иначе, чем по-английски, и я позволяю ему прозвучать так, как оно должно. – Рада познакомиться, Джейсон.
Пауза – короткая, в долю секунды. Он все еще смотрит.
– Взаимно, – говорит он наконец.
И в этом слове – ни светскости, ни обязательной теплоты. Просто ответ человека, который пока не решил, что думать. Который не торопится.
Я убираю это в память – туда, где уже лежат расстегнутая пуговица и тяжелый взгляд на пороге. Туда, где лежит все, что пока не нужно трогать.
Элайджа что-то говорит – переключает разговор на что-то нейтральное, дает нам время привыкнуть друг к другу, как умеют делать хорошие хозяева даже на чужих вечеринках. Я слушаю его и одновременно чувствую, как взгляд Джейсона задерживается на секунду дольше, прежде чем он тоже переключается.
За окном залива темная вода. Алессия Ди Джованни стоит здесь и улыбается.
Алессандра Росси делает мысленную заметку: он не такой, каким должен быть. И именно это, напоминает она себе в третий раз за вечер, делает его опасным.
Не для нее. Для плана.
Только для плана.
* * *
Элайджа уходит в середине фразы.
Не грубо – он просто видит кого-то через плечо Джейсона, бросает «одну секунду» и растворяется в толпе с той непринужденностью человека, которому везде хорошо. Одна секунда у Элайджи – это минимум пять минут. Я знаю это уже по одному вечеру.
Мы с Джейсоном остаемся.
Это не входило в расчет – не сейчас, не в первый же вечер. Я планировала Элайджу как буфер, как подушку безопасности между мной и прямым контактом. Мне нужно было несколько дней, чтобы выстроить правильный угол. Но Элайджа ушел, и теперь мы стоим рядом у высокого столика, и между нами – бокал с водой с моей стороны и нетронутый виски с его, и пауза, которую надо чем-то заполнить.
Я заполняю ее первой. Разумеется.
– Вы давно знакомы? – спрашиваю я. Нейтрально, с легким любопытством. Алессия Ди Джованни интересуется людьми – это часть легенды, и это правда, что немаловажно.
– Лет пятнадцать, – говорит Джейсон. – Может, больше. Я уже не считаю.
– Это звучит либо как очень хорошая дружба, либо как очень старая привычка.
Краткая пауза. Что-то в углу его рта – не улыбка, но ее предшественник.
– Иногда сложно сказать, где одно заканчивается и начинается другое.
Я киваю, как будто это просто светская реплика. Внутри делаю заметку: он отвечает точнее, чем должен на такой вопрос. Это не болтовня. Он думает, прежде чем говорить, – даже здесь, даже в этом необязательном разговоре.
Взгляд уходит в зал – так бывает, когда двое не знают еще, можно ли смотреть друг на друга слишком долго.
– Вы в первый раз в Сиэтле? – спрашивает он.
– В каком-то смысле.
Это я говорю раньше, чем успеваю подумать. Слишком честно. Поправляю немедленно, без паузы:
– Была проездом несколько лет назад, но тогда это не считается. Город видишь только из окна машины.
– Это правда, – соглашается он. – Сиэтл надо смотреть в дождь. Иначе не поймешь.
– Сегодня дождь был с утра.
– Тогда вы уже поняли больше, чем большинство туристов. – Он говорит без иронии, просто констатирует.
Молчание. Я слушаю зал – чужие разговоры, чьи-то смех, стук льда о стекло. Слышу, как он делает глоток виски. Краем зрения вижу: рукав пиджака немного измят у запястья, как у человека, который долго сидел за столом сегодня до того, как сюда приехал.
Потом он спрашивает:
– Почему Сиэтл?
Интонация ровная. Не светский вопрос – «откуда вы, чем занимаетесь, как вам у нас» – а именно этот: почему здесь, а не где-то еще.
Я отвечаю легендой. Спокойно, с нужными паузами в нужных местах.
– Рынок. Несколько интересных проектов в технологическом секторе, перспективные точки входа. Милан хорош для производства, но капитал живет здесь – или в Нью-Йорке, а Нью-Йорк я уже знаю. – Небольшая пауза, легкая улыбка. – Захотелось посмотреть на что-то новое.
Это правда – процентов на тридцать. Достаточно, чтобы звучать естественно.
Он слушает. Именно слушает – не ждет, пока я закончу, чтобы вставить свое слово. Смотрит не на меня, а в сторону, и именно это меня настораживает: человек, который слушает интонацию, часто не смотрит на собеседника. Ему не нужно лицо. Ему нужен голос.
Я говорю чуть медленнее. Выравниваю ритм фраз. Делаю интонацию суше, деловитее.
– Звучит разумно, – говорит он наконец. – Сиэтл сейчас непрост, но именно поэтому здесь бывает интересно.
– Именно поэтому я здесь.
Снова пауза. Мы оба смотрим в зал – на незнакомых людей в дорогих пиджаках, на официантов с подносами, на большие окна, за которыми залив стал совсем темным. Он стоит достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло – не прикосновение, просто живое тепло рядом. В зале работает климат-контроль, холодновато. Это объясняет ощущение исчерпывающе и полностью, говорю я себе. Физика. Не имеет значения.
– Знаете, что меня всегда удивляет в Сиэтле? – говорит он вдруг.
Это не продолжение делового разговора. Это что-то другое – тон чуть другой, как будто он на секунду забыл, что мы только что познакомились.
– Что?
– Дождь здесь не падает. Он просто есть. – Короткая пауза. – Утром просыпаешься – и он уже там. Не знаешь, когда начался. Как будто город решил все сам, без твоего участия.
Он говорит это без улыбки, почти вскользь. Как будто думает вслух, а не для меня.
Что-то во мне отзывается прежде, чем я успеваю это остановить. Не на слова – на тон. На усталость, которая в нем есть и которую он не скрывает, потому что, видимо, уже не считает нужным.
Двадцать лет я держала в голове определенный образ. Джейсон Харди – человек, который позволил случиться несправедливости. Который выбрал сторону. Или не выбрал – что иногда хуже. Я знала его биографию, его цифры, его публичные высказывания. Я думала, что этого достаточно.
Этот человек рядом не совпадает с теми данными. Он – усталый. Он думает о дожде не как о погоде, а как о метафоре, и ему все равно, что я об этом думаю. Я списываю это на вечер. На виски. На то, что публичные люди иногда снимают маску именно в таких местах – в промежутках между разговорами, когда никто специально не смотрит.
– Это звучит не как комплимент городу, – говорю я.
– Это не комплимент. – Он наконец смотрит на меня. – Но это и не жалоба.
Взгляд – прямой, без вопроса, без светскости. Просто смотрит.
Я отвечаю тем же. Ровно, спокойно.
Внутри что-то дает первую, едва слышную трещину – там, где двадцать лет стояла очень четкая картинка. Я не думаю об этом. Убираю – туда же, куда убрала тепло рядом и внимательный слух. В отдельную папку, которую открою позже, когда буду одна. Когда смогу разобрать это холодно и точно, как привыкла.
Сейчас я улыбаюсь – ровно настолько, сколько требует ситуация.
– Тогда что это?
Он думает секунду.
– Наблюдение, – говорит он наконец.
И в этот момент возвращается Элайджа – с извинениями, с новым бокалом и с тем же неунывающим видом человека, которому неловко только для вида.
Я перевожу взгляд на него с тем облегчением, которое не позволяю себе показать.
* * *
Элайджа возвращается с бокалом в руке и той особой энергией человека, у которого только что появилась отличная идея.
– Алессия, – говорит он, и в его голосе та же неунывающая уверенность, с которой он, должно быть, продает все на свете, – вам просто необходимо поговорить с Джейсоном о деле. Он сейчас в очень правильном месте для новых партнерств. Поверьте мне.
Он произносит это так, как будто делает нам обоим одолжение. Может, так и есть. Я смотрю на Джейсона. Он не подтверждает и не опровергает – просто смотрит на меня с легким вопросом, как будто ждет, что я скажу. Ни согласия, ни раздражения. Просто – ждет.
– Это интересно, – говорю я. Ровно. Без энтузиазма, но и без равнодушия. Тот самый регистр, который я отрабатывала месяцами: сдержанный профессиональный интерес человека, у которого есть деньги и который привык, что к нему приходят, а не он. – У меня есть предложение, которое может быть актуально. Если вы готовы к разговору, мистер Харди.
– Джейсон, – говорит он.
– Джейсон.
Элайджа доволен собой так откровенно, что это почти трогательно. Он переводит взгляд с него на меня и обратно с видом человека, который только что свел двух людей на вечеринке и уже предвкушает, как будет рассказывать об этом.
Я его понимаю. Это именно то, чего я добивалась.
Разговор после этого короткий и сугубо деловой – несколько фраз о формате встречи, о том, что офис открыт в любой день недели, что его ассистент свяжется со мной. Джейсон говорит это без спешки, но и без лишних слов. Он не продает себя. Просто сообщает факты.
Потом он смотрит на часы – коротко, почти незаметно – и говорит:
– Спокойной ночи, Элайджа. – Пауза. – Алессия.
Мое имя – вернее, то имя, которое я ношу здесь – в его произношении звучит так, как будто он пробует его на вкус. Не флирт. Просто… внимание. Тот же способ слушать, который я заметила раньше, только теперь примененный к одному слову. Его взгляд задерживается на мне на секунду дольше, чем требует вежливость. Я не знаю, что он в ней ищет. Я говорю себе: ничего. Это обычный взгляд уставшего человека на незнакомца, которого он, возможно, увидит снова по делу.
Я говорю себе это достаточно убедительно.
Он уходит – не торопясь, но и без лишних жестов. В зале он не задерживается: несколько кивков знакомым, и через минуту его уже нет.
Я остаюсь с Элайджей.
– Он нравится людям, – говорит Элайджа, глядя ему вслед. – Не сразу. Но когда притирается – нравится.
– Вы давно знакомы?
– Лет пятнадцать. – Он отпивает из бокала. – Видел его в разные времена. Сейчас – не лучшие. Но он справится. Он всегда справляется.
В этом нет ни тени сомнения. Просто констатация.
Я киваю. Мне не нужна эта информация – она у меня уже есть, в папке с его досье, в цифрах, в именах. Но что-то в интонации Элайджи останавливает меня на долю секунды. Пятнадцать лет. Это не деловое партнерство, это что-то другое.
Мы еще несколько минут говорим о несущественном – о мероприятии, о Сиэтле, о том, что дождь, кажется, наконец перестал лить. Элайджа обещает написать мне завтра с координатами ассистента. Мы обмениваемся рукопожатием – твердым, деловым, – и я говорю, что вечер был приятным.
Это почти правда.
Снаружи дождь действительно закончился, но тротуар еще мокрый, и фонари отражаются в лужах длинными желтыми полосами. Воздух пахнет хвоей и мокрым асфальтом – тот самый запах, который накрыл меня в первый день и который я до сих пор не научилась игнорировать. Я стою на ступенях клуба и позволяю себе одну минуту.
Первый этап закрыт. Элайджа – в кармане. Встреча с Джейсоном – вопрос нескольких дней. Все идет точно по плану, даже быстрее, чем я рассчитывала. Можно было бы сказать себе: хорошая работа, Алессандра. Отдохни.
Я говорю себе это.
А потом говорю еще раз.
Потому что где-то под этим – тихое, неудобное, почти физическое – сидит что-то, чему я не могу подобрать точного названия. Не тревога. Не страх провала. Что-то другое.
Он не совпадает.
Двадцать лет я держала в голове образ – достаточно четкий, чтобы строить на нем план, достаточно убедительный, чтобы не сомневаться. Джейсон Харди, который позволил случиться несправедливости. Который выбрал или не выбрал – и оба варианта одинаково плохи. Я знала его цифры, его связи, его публичную биографию. Я думала, что знаю контуры человека.
Этот человек говорит о дожде так, как будто думает вслух. Слушает – по-настоящему. Устал – и не скрывает, потому что уже не видит смысла скрывать.
Я напоминаю себе: это не имеет значения. Люди сложнее своих поступков – это банальность, которую я знала и раньше. Сложность не отменяет ответственности. Усталость не отменяет того, что произошло с моей семьёй.
Я подхожу к краю ступеней и смотрю на мокрую улицу.
«Это не имеет значения», – повторяю я про себя.
Но я повторяю это дважды. И это – уже кое-что.




























