Текст книги "Привет из прошлого (СИ)"
Автор книги: Ана Вайман
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Это не мой вопрос, – говорю я себе.
Но я уже спросила.
* * *
Номер отеля к вечеру становится рабочим пространством – я раскладываю записи на столе методично, по порядку: имена, детали, интонации. Это ритуал, который должен вернуть мне ощущение контроля. Обычно возвращает.
Сегодня – почти.
Элайджа: наблюдательнее, чем я планировала. Заметил характер моего внимания – раньше, чем я ожидала. Нужно скорректировать. Про Элеонору – осторожен, но не лоялен: он ее не защищает, просто не атакует. Значит, у него есть сомнения, которые он держит при себе. Это полезно – и это нужно разрабатывать деликатно, не торопить.
Я пишу, пишу, пишу – мелко, аккуратно, как всегда. Потом останавливаюсь.
Достаю досье.
Оно лежит в папке под рабочими записями – тонкое, но плотное: биография, хронология, фотографии. Я открываю его на той странице, где старый снимок – не профессиональный, не пресс-кит. Частный, откуда-то из соцсетей, датирован семью годами назад. Джейсон смеется – запрокинув голову, с той же открытостью, с которой Элайджа смеялся сегодня по телефону.
Я смотрю на этот смех.
Сегодня я знаю, что это за смех. Элайджа описал его словами – «входит в комнату и меняет ее температуру». Теперь у этого снимка есть звук, есть воздух вокруг него, есть человек, а не фотография.
Это плохо.
Я пытаюсь сформулировать, что изменилось. Ничего не изменилось: он все еще женат на Элеоноре. Элеонора все еще сделала то, что сделала. Логика, с которой я приехала в Сиэтл, не сдвинулась ни на сантиметр – она стоит там же, где стояла, твердая и конкретная, как фундамент.
И все же.
Все же я думаю о нем – не как о рычаге, не как о следующем шаге в схеме. Просто думаю. О том, каким он был, когда еще не устал. О том, что именно его сломало – или согнуло, или просто выточило в другую форму. О паузе после моего ответа про Сиэтл и о том, что он слушал не слова.
Это первый раз, когда я это замечаю. И называю – хотя бы внутри, хотя бы без слов вслух.
Я закрываю досье.
Беру телефон. Открываю переписку с матерью – последнее сообщение мое, неделю назад, короткое. Начинаю печатать: «все идет по плану». Смотрю на эти четыре слова. Удаляю.
Печатаю: «Как ты?»
Отправляю.
Телефон кладу экраном вниз.
За окном Сиэтл светится в дожде – огни на воде, красные сигнальные огни парома вдали, желтые квадраты чужих окон. Я гашу лампу на столе и ложусь, не разбирая кровать до конца.
Сон не приходит сразу.
Я лежу в темноте и думаю – не о плане, не о следующей встрече, не о том, что нужно скорректировать в легенде после разговора с Элайджей. Я думаю о человеке в клетчатой рубашке у доски с формулами. О том, что таких людей не много – тех, кто входит и меняет температуру – и что большинство из них в какой-то момент перестают. Не потому что захотели. Просто что-то случилось, и они однажды не вошли, и комната осталась той же температуры, и они привыкли.
Я думаю об этом дольше, чем следует.
За окном гудит паром – далеко, почти неслышно. Дождь по стеклу ровный, без усиления и без конца.
Последняя мысль перед тем, как провалиться в сон – не тактическая, не полезная, совершенно мне не нужная: каким он был, когда еще не знал, что устанет.
Глава 5
Город за стеклом к семи вечера менял цвет – гасли офисные огни в башнях, зажигались другие, ниже, теплее. Сиэтл умел это делать незаметно: не переключался, а перетекал, как будто никто специально не поворачивал рубильник. Я сидела в кресле у окна в одном из немногих мест в этом городе, которые я успела присвоить – небольшой бар на третьем этаже отеля, без претензий, со скрипящими деревянными полами и барменом, который никогда не спрашивал, как дела. Я оценила это с первого вечера и с тех пор приходила сюда именно тогда, когда не хотела отвечать на этот вопрос.
Передо мной стоял бокал с вином – темное, терпкое, тосканское, что было и частью легенды, и правдой одновременно. Я открыла планшет и заставила себя смотреть в колонки цифр, которые нужно было разобрать до утра. Аналитики прислали первый пакет поdue diligence: технический долг, кредиторская задолженность, структура капитала – все, что компания Харди тщательно декорировала в презентациях и что выглядело совсем иначе в сырых таблицах.
Я работала. Мне это всегда легко давалось – уйти в цифры, отключить все лишнее, стать просто функцией, которая обрабатывает информацию. Почти давалось. Почти.
Я перелистнула страницу – и поймала себя на том, что перечитываю одну и ту же строку уже третий раз.
Отложила планшет. Взяла бокал. Посмотрела в окно.
За стеклом шел дождь – разумеется. Здесь всегда шел дождь, и я уже перестала это замечать, что само по себе было странно: в Сиэтле я провела меньше двух недель, а уже к чему-то привыкла.
Я не услышала, как он вошел.
Сначала – заметила движение периферийным зрением, потом – голос бармена, короткое «добрый вечер», потом – шаги по деревянным доскам, и я мгновенно, без того чтобы повернуть голову, поняла, кто это, по одному только ритму шагов: без спешки, без остановки, уверенные, как у человека, которому незнакомые места не причиняют неудобств.
Джейсон Харди.
Он меня не увидел. Я успела понять это раньше, чем он дошел до барной стойки – он шел туда, не скользя взглядом по залу, не проверяя, кто здесь и зачем. Просто шел, как ходят в место, где не нужно ничего изображать. Сел на высокий табурет у стойки, бросил туда же пиджак – без извинения, без «можно», просто – бросил. Кивнул бармену. Что-то сказал – я не расслышала.
Я не двигалась.
Пять секунд. Десять.
Потом взяла планшет, наклонила его так, чтобы стекло не давало блика в сторону стойки, и вернулась к цифрам. Или сделала вид, что вернулась. Я не планировала говорить с ним. Здесь не было плана – не этот вечер, не этот бар, не это его одиночество у стойки с бокалом виски, который ему принесли без вопросов, как приносят постоянному гостю. Инструкции для таких ситуаций я давала себе сама, и первая из них звучала просто: случайность – это ресурс, но только тогда, когда ты ее контролируешь.
Я не контролировала эту случайность. Я в ней просто оказалась.
Он повернулся – неожиданно, без перехода, как поворачиваются, когда что-то кожей: – и посмотрел прямо на меня.
Секунда. Узнавание.
Я подняла взгляд от планшета с таким видом, будто только что его заметила. Он усмехнулся – едва, уголком губ – встал и подошел. Не спросил разрешения подойти, не жест «могу?» рукой на свободное кресло. Просто подошел и сел напротив с бокалом, как будто мы уже договорились.
– Алессия Ди Джованни, – сказал он, – работает с планшетом в баре в четверг вечером. Это выглядит как нарушение какого-то итальянского закона.
– В Италии так работает половина Флоренции, – сказала я. – Другая половина делает то же самое в кафе.
– Разница?
– В кафе – эспрессо. Здесь – это.
Я подняла бокал. Он посмотрел на него.
– Тосканское?
– Brunello. Почти.
Он кивнул – не потому что разбирался в тосканских винах, а потому что слово само по себе было достаточным ответом. Это мне понравилось: он не делал вид, что знает то, чего не знает. Я снова сказала себе, что это нейтральное наблюдение.
– Вы здесь часто? – спросила я.
– Достаточно. – Он взял свой бокал. Посмотрел не в него, а в сторону окна. – Близко к офису. Тихо. Никто не здоровается с видом, который означает «нам нужно поговорить».
– Это критерий.
– Главный.
Дождь за стеклом усилился – я слышала, как он менял тембр, переходя из мелкого сиэтлского шуршания во что-то плотнее. Огни внизу расплывались. Паром на горизонте превратился в размытое пятно. Несколько секунд мы молчали. Не неловко – я отметила это. Тишина была из тех, которые не требуют заполнения.
Потом он сказал:
– Вы успели его почувствовать?
– Что?
– Город. – Он не обернулся от окна. – Обычно приезжают, делают дела, уезжают. Сиэтл – то место, которое люди видят из такси и из переговорных комнат и думают, что видели.
– А вы его чувствуете?
– Я в нем живу долгие годы, – сказал он. – Это другой вопрос.
Я посмотрела на него. Он смотрел на улицу – не рассеянно, внимательно, как смотрят на что-то, что знают наизусть и все равно продолжают изучать.
– Что в нем? – спросила я. Не из плана. Просто спросила.
Он помолчал.
– Он не пытается казаться, – сказал он наконец. – Сан-Франциско все время что-то доказывает. Нью-Йорк требует, чтобы ты был на высоте. Сиэтл просто заливает дождем, и вода в заливе серая, и ты либо остаешься – либо нет. Никто не уговаривает.
Это было точно – я почувствовала это еще в первый день, только не формулировала так.
– Вы остались, – сказала я.
– Я остался.
Пауза. Он взял бокал, поставил обратно, не отпив.
– Хотя иногда думаю, что это тоже инерция. – Голос был ровным, без жалобы, просто констатация. – Однажды решил остаться, и это решение работает само по себе, уже без участия. Ты просто здесь – и дальше как-то не задумываешься.
Я смотрела на него. Он говорил это не мне – не в том смысле, что не замечал меня. Просто говорил вслух то, что, вероятно, не говорил обычно вслух нигде. Не жаловался. Не приглашал к сочувствию. Просто – выпустил, как выпускают воздух, которого слишком долго держишь больше, чем нужно.
– Иногда хочется исчезнуть? – спросила я тихо.
Он повернулся и посмотрел на меня – впервые за этот разговор без той легкой дистанции, которая до сих пор присутствовала. Прямо, открыто, как смотрят, когда слова попали точно.
– Не исчезнуть, – сказал он медленно, выбирая. – Не быть найденным. Разница небольшая, но есть.
Я понимала разницу. Я знала ее – не теоретически, из собственного материала, который не имел отношения к легенде и который я никогда не трогала в разговорах. Но сейчас кивнула просто – без объяснений, без «я понимаю», только кивнула. Он это принял. Не спросил, откуда я знаю. Просто принял, как принимают то, что достаточно.
Бармен поставил перед ним новый бокал – он не заказывал, тот сам увидел, что первый почти пуст. Джейсон кивнул ему.
– Вы спросили меня в офисе, – сказал он, – как я вижу компанию через три года. Без презентационного варианта.
– Спросила.
– Никто не спрашивает так. – Он смотрел на бокал. – Обычно хотят версию для инвесторов. Красивую. Большие числа, правильные горизонты.
– Большие числа мне принесут аналитики, – сказала я. – Они дешевле, чем мой перелет из Флоренции.
Он поднял взгляд. Что-то в нем мелькнуло – не улыбка, что-то тише. Живее.
– Вы – другая, – сказал он.
– Я – итальянка, – ответила я. – Мы хуже скрываем, что думаем.
– Это ложь, – сказал он. – Итальянцы отлично скрывают то, что думают. Они просто делают это красивее.
Я почувствовала, как что-то во мне чуть сжалось. Он попал – не в точку, но в соседство с ней, достаточно близко, чтобы я это почувствовала. Я не позволила этому выйти наружу. Улыбнулась – легко, с той долей самоиронии, которая была у Алессии Ди Джованни в инструментарии.
– Может быть, – сказала я.
Дождь за окном ровный, плотный. Внизу по тротуару шел человек с зонтом, который ветер выворачивал на каждом углу. Человек шел, держал его, не останавливался.
– Вы устали, – сказала я. Не вопрос.
Он не ответил сразу. Смотрел на того человека с зонтом.
– Это видно?
– Немного. – Я взяла свой бокал. – Только если знаешь, куда смотреть.
– А вы знаете?
– Я много работаю с людьми, которые долго держат больше, чем рассчитано по норме, – сказала я. – Начинаешь узнавать признаки.
Он помолчал.
– Компания была другой, – сказал он. – Не хуже, не лучше. Другой. Мы делали что-то, во что верили – не потому что это приносило деньги, а потому что казалось важным. – Он взял бокал, отпил. – Потом начинаешь делить одно на другое: важное от прибыльного, прибыльное от жизнеспособного. И в какой-то момент понимаешь, что важное стоит в конце очереди уже достаточно долго, чтобы оно перестало казаться важным. Это не провал. Это просто... износ.
Он произнес это без горечи – как человек, который уже разобрался с тем, что чувствует, и перешел к следующему этапу: констатировать.
Я слушала. По-настоящему – не как аналитик, не как человек, которому нужно это зафиксировать. Просто слушала. И именно это было проблемой. Потому что я знала: сейчас передо мной не образ из досье. Не человек в нескольких строках биографии, не фотография у доски, не имя в хронологии событий двадцатилетней давности. Передо мной был человек – с износом, с усталостью, с той специфической тоской людей, которые когда-то умели менять температуру комнаты и постепенно разучились, и не знают, когда именно это случилось.
Я не ожидала этого человека.
Двадцать лет я держала в голове версию, которая позволяла мне делать то, что я приехала делать. Версия была логичной, достаточно детальной, достаточно убедительной – для меня самой, что важно. Она работала.
Она все еще работала. Но что-то – какая-то мелкая, неудобная деталь – перестала вписываться.
– Что заставило вас не бросить? – спросила я.
Он посмотрел на меня.
– Люди, – сказал он просто. – Команда. Патрик, Розали, Хорхе – они пришли, потому что верили. Я не могу... – Он остановился. Поставил бокал. – Не могу сказать им, что ошибся. Что важное все-таки стоит в конце очереди. Это не про деньги. Это – про обязательство, которое я взял, когда они поверили.
Пауза.
– Это не звучит как инвестиционный тезис, – добавил он с той же тихой усмешкой.
– Это звучит как единственный настоящий тезис, – сказала я.
Он посмотрел на меня – долго, спокойно. Я выдержала этот взгляд и почувствовала под ребрами что-то – не тревогу, не страх, что-то без точного имени, теплое и неудобное одновременно, как прикосновение к поверхности, которую не ожидаешь теплой.
Я убрала это. Методично, привычно.
– Поздно, – сказала я и посмотрела на часы. Движение было естественным – я не торопилась, не дергалась, просто посмотрела, как смотрит человек, у которого впереди еще рабочий вечер. – Мне нужно вернуться к таблицам аналитиков. Они прислали первый пакет, и если я не разберу его до утра – завтра будет сложнее.
– Due diligence не ждет, – сказал он.
– Due diligence не ждет.
Я закрыла планшет, убрала его в сумку. Взяла пальто с соседнего кресла, встала. Он не встал – остался сидеть, смотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде не было ни разочарования, ни облегчения. Просто – смотрел.
– Спокойной ночи, Джейсон.
– Спокойной ночи, Алессия.
Я пошла к выходу. Скрип деревянных досок под каблуками – размеренный, четкий.
У двери я не обернулась.
* * *
Лифт был пуст, и я стояла в нем и смотрела на свое отражение в металлической двери – размытое, почти без деталей, только силуэт. Я ушла первой. Это было правильно – единственная вещь в этом вечере, которую я контролировала так, как планировала.
Двери открылись. Я вышла в коридор, дошла до номера, открыла карточкой, вошла, включила настольную лампу. Поставила сумку. Села на край кровати.
За окном Сиэтл гудел – тихо, ровно, без усилий.
Он не тот, – сказала я себе. Не тот, кем я его сделала в голове за двадцать лет. Не тот расчетливый силуэт из досье, который легко ненавидеть, потому что силуэты не устают и не говорят о своих людях словом «обязательство». Не тот.
Это ничего не меняет, – добавила я немедленно. Как добавляют то, что нужно сказать вслед за первым, потому что первое слишком опасно стоять одному.
Но он не тот.
Я открыла планшет. Нашла таблицу аналитиков. Уставилась в колонки цифр.
Прочитала одну строку. Прочитала еще раз.
Закрыла планшет.
Легла, не разбирая кровать. Смотрела в потолок, где желтоватый свет фонаря с улицы лежал косым прямоугольником и чуть дрожал от теней проезжающих машин. В голове крутилось одно – не план, не следующий шаг, не то, что нужно скорректировать. Одно:
он не тот, кем я его сделала в своем воображении.
И это – я знала уже тогда, лежа в темноте сиэтлского отеля и слушая дождь по стеклу – было либо самой большой проблемой, либо чем-то еще.
Чем именно – я себе не сказала.
Еще не была готова.
Глава 6
Такси оставляет меня у подъездной дорожки – дальше нельзя, у ворот дежурит человек со списком и рацией, и он сверяет фамилию не по бумаге, а по памяти. «Ди Джованни», – говорит Элайджа рядом со мной, и охранник кивает так, будто ждал именно меня.
Особняк стоит на холме, и его видно было еще с шоссе: серый камень, узкие окна, два ряда теплого света, который не льется наружу, а держится внутри, будто хозяева не хотят делиться ничем. К дому ведет аллея, посыпанная гравием, и на гравии уже стоят машины – темные, длинные, припаркованные с той ровностью, которая бывает только у водителей, знающих друг друга годами.
– Фонд «Пьюджет-Херитедж», – говорит Элайджа, пока мы идем. Он в пальто нараспашку, ему не холодно, ему вообще, кажется, никогда не бывает холодно. – Тридцать лет собирают деньги на реставрацию. Старые дома, библиотеки, витражи. Скучно на первый взгляд и очень статусно, если понимать, кто сидит в совете.
– Элеонора Харди?
– Элеонора Харди – председатель попечительского совета. – Он произносит это ровно, без нажима. – Уже шесть лет.
Я это знала. Я знала это до того, как села в самолет во Флоренции, – из светской хроники, из годовых отчетов фонда, из трех интервью, которые она дала за десять лет и в которых почти ничего о себе не сказала. Все равно я слушаю Элайджу так, будто впервые: интонация иногда важнее факта, а интонация у него сегодня чуть суше, чем в ресторане.
Дождь весь день держался в воздухе, не падая, – сиэтлская манера: небо висит низко, дорога блестит, и ты не понимаешь, откуда мокрое, если с неба ничего не идет. У входа нас встречает свет: два фонаря по сторонам двери, теплые, старые, с настоящим стеклом. Двери открываются до того, как мы успеваем к ним подойти.
Внутри пахнет воском и лилиями. Я успеваю это отметить до всего остального – свечи стоят по сторонам лестницы, на каждой ступени, и лилии в высоких медных кувшинах, и запах у них тяжелый, чуть приторный, как в церкви в июльскую жару. Дом старый в том смысле, в каком в Сиэтле бывают старые дома: сто двадцать лет, дубовые панели, вытертый в двух местах паркет, который здесь называют историческим. Никакого пластика, ни одной новой поверхности. Я оцениваю работу людей, которые тратили на это деньги: у всех на виду и незаметно, самое трудное сочетание.
Гардероб – отдельная комната. Женщина за стойкой принимает мое пальто, называет номерок и смотрит мне в лицо ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить, и ни секундой дольше. Я смотрю на себя в зеркало по пути: темно-винное пальто, темное платье, часы. Все, как я решила утром. Ничего, что просило бы внимания.
– Готова? – спрашивает Элайджа.
– Я всегда готова.
Он смеется, пропускает меня вперед, и мы входим.
Гостиная – это слово не подходит. Это зал в тридцать шагов длиной, с потолком, на который я поднимаю взгляд раньше, чем собиралась: лепнина, гипсовые ветви по краю, люстра из тех, что крепят к балке четырьмя крюками, потому что иначе она не держится. Под люстрой стоят круглые столы – шесть, семь, восемь? – восемь. Восемь. На каждом белая скатерть, свечи, хрусталь, и вокруг каждого уже собираются люди, которых я видела только в деловой прессе и на фотографиях с вручений.
Я делаю то, что делаю всегда: останавливаюсь на три секунды у входа, будто поправляю браслет.
Зал читается быстро. У колонны – возраст и деньги: четверо мужчин семидесяти лет, все в одинаковых темно-синих пиджаках, разговор плотный, в нем нет пауз для нового человека. Ближе к камину – молодые благотворительницы в шелке, смех чуть громче, чем требует шутка. Край зала, у огромного окна с видом на террасу, – там стоят те, кто пришел работать: два человека из администрации фонда, я узнаю их по бейджам на лацканах. Официанты с подносами ходят по границе этого пространства, не входя внутрь ни одной группы, – и я понимаю, что это не случайность, это выучка места.
И у рояля – у закрытой крышки, там, где свет из окна падает на белое. Элеонора Харди.
Я не ищу ее. Я просто оказываюсь там, где она, потому что зал повернут к ней: люди стоят полукругом, лица обращены туда, как подсолнухи, и она внутри этого полукруга, и ни одного лишнего жеста.
Вблизи она хуже, чем на фотографиях, – и это первое, что я думаю, и первое, за что я себя одергиваю. Не хуже. Точнее. Все то, что на снимках было композицией, здесь оказывается телом: серая шелковая ткань, нитка черного жемчуга до ключиц, волосы, убранные так плотно, что видно линию шеи. Спина. Левая рука с бокалом, в котором, я готова поспорить, вода. Правое плечо поднято на миллиметр выше левого – я знаю эту деталь по пятнадцати фотографиям, но здесь вижу, что это не поза, а привычка: она держит плечо так, когда слушает. Она слушает женщину в зеленом. Смотрит на нее, не перебивая, кивает дважды. А потом говорит одну фразу – я не слышу слов, только интонацию, – и женщина в зеленом смеется, коротко, с облегчением, и отходит.
Значит, вот как это делается. Не хвалят, не очаровывают. Дают людям почувствовать, что их услышали, и от этого они уходят довольные тем, что услышали сами себя.
Двадцать лет я видела это лицо в чужой жизни. На снимках из благотворительных журналов, на разворотах, где она стоит рядом с мужем – рука на его предплечье, улыбка на нужное количество зубов. В сводках по продаже участка, где стоял наш дом, – там была ее подпись под первым документом. В трех абзацах одной статьи, которую я нашла в архиве в девятнадцать лет и с тех пор помню по строчкам, – там ее фамилия стоит рядом с фамилией моего отца, в одном ряду, в одном абзаце, как близко стоящие люди.
Ярость приходит сразу, под кожу, как вода в ботинок. Я знаю этот механизм и не борюсь с ним: пусть течет. Главное, чтобы не по лицу.
– Алессия, – говорит Элайджа. – Идем.
Он ведет меня именно туда – не потому что я попросила, а потому что это его зал, его люди, его субботний вечер, и ему кажется хорошей идеей представить флорентийскую знакомую тем, кому может быть интересно. Мы подходим, и полукруг делается шире ровно на одного человека – на меня.
– Элеонора, – говорит Элайджа, – позволь представить: Алессия Ди Джованни. Флоренция, инвестиции, текстиль когда-то, теперь технологии. Она работает с Джейсоном по одному проекту – я их свел.
И вот здесь я смотрю на Элеонору Харди впервые вблизи, с расстояния протянутой руки, и она смотрит на меня.
У нее серые глаза. Об этом не пишут в журналах, там все в череде светского и делового, но глаза серые, и в этих глазах первая секунда – вежливая, а вторая – быстрая, точно считающая. Платье, часы, обувь, руки, лицо. Мой возраст относительно Джейсона. Мою осанку. Мою итальянскую фамилию. Все это укладывается у нее в две секунды и убирается в ящик, из которого ей, возможно, никогда не придется ничего доставать.
– Алессия, – говорит она. Голос низкий, ровный, без вызова. – Очень приятно. Итальянка в Сиэтле в сентябре – самый разумный выбор из возможных.
– Благодарю. – Я подаю руку первой. Она протягивает свою: сухая, прохладная, пожатие короткое, ровно с той силой, при которой не бывает ни игры в силу, ни небрежности.
– Элайджа, ты коллекционируешь людей, – говорит она ему, и это шутка, которая никого не обижает и ничего не сообщает. Элайджа смеется. Она возвращается ко мне, не теряя ни доли внимания: – Вы давно в городе?
– Три недели.
– И уже работаете с Джейсоном. Быстро.
– Быстрее, чем я рассчитывала, – говорю я. – Ваш муж умеет принимать решения.
Она улыбается – не широко, углом рта, – и я вижу, как эта фраза входит в нее и там остается, потому что она не понимает пока, комплимент это, оценка или стрела. Слово «ваш муж» она держит в воздухе на секунду дольше, чем держала бы его женщина, для которой это утроенное выражение лица.
– А имя, – говорит она вдруг. – Алессия. Это полное или сокращенное?
– Полное, – отвечает Алессия Ди Джованни, и улыбается легко, и в этом нет ни тени усилия.
Внутри же встает черная волна и проходит через грудь: она спрашивает про имя. Первый вопрос, который она задает незнакомому человеку, – про имя.
– Редкое, – говорит Элеонора. – Красивое.
– Итальянские имена редко бывают редкими, – говорю я. – Мы их просто много носим.
Она смеется – коротко, горловым звуком, – и на этом разговор про имя исчерпан. Но ящик, в котором она меня убрала, стал на одно отделение глубже.
Официант разносит шампанское. Я беру бокал, не пью. Мы говорим еще три минуты про фонд, про витражи, про какую-то часовню на острове, которую реставрировали четыре года, – Элеонора говорит об этом как человек, который действительно знает предмет, и это, кажется, единственное, что за вечер она делает без расчета. Я отвечаю точно и коротко, задаю один вопрос о мастере, который вел работы, и получаю в ответ настоящий, живой ответ – а потом вижу, как она замечает, что ответила не по протоколу, и закрывает тему.
Опасна. Я это знаю и знала, но здесь, в десяти шагах от ее коллекции лилий, узнаю по-настоящему.
* * *
К ужину меня сажают за четвертый стол.
Элайджа не сажал меня никуда – рассадка продумана за недели, и в ней есть логика дома, а не гостя. Я иду к своему столу через зал, и меня ведет служащая фонда, женщина лет пятидесяти, которая всю дорогу рассказывает, что в этом году столы накрывают с учетом того, что сделал наш столик на прошлогоднем аукционе. Я слушаю и одновременно делаю то, что умею: считаю.
Восьмой стол – тот, где Элеонора. Четвертый – где я.
Но у меня есть преимущество, которого у Элеоноры нет: она думала про этот вечер неделю, а я – четыре года. И я успела сделать несколько правильных вещей. Одна из них – ужин за столиком, где сидит председатель комитета по городскому наследию, и я знаю про его больную тему, потому что читала интервью пятилетней давности, и у нас будет о чем говорить. Вторая – три имени, которые я назову в разговоре так, чтобы их услышали за соседним столом.
Элеонора идет к своему месту через весь зал. Когда она движется, видно, что не смотрит ни на кого, кроме тех, кому кивает: два легких кивка, один теплый, один – с улыбкой, продолжающейся ровно шаг. Служащая приставляет стул. Она садится, и это тоже отрепетировано: не первая, не последняя, а ровно в тот момент, когда гости уже рядом со своими местами.
Джейсон приходит к нам, а не к восьмому столу.
Я вижу его раньше, чем он меня. Сначала – широкие плечи, темный костюм, галстук, который он надел сегодня; в лице – та же собранность, что и в офисе, только сегодня к ней добавлена одна вещь, которую я не могу назвать точно: движение куда-то, которого он не хотел. Он здоровается с двумя мужчинами у колонны, отвечает одним словом, идет дальше. Мы за одним столом. Это я знаю уже по своей рассадке: карточка с его именем лежит наискось от моей, через букет. Он видит меня издалека – и не делает ни одного лишнего движения. Ни удивления, ни радости, ни извинения. Просто идет к стулу, садится, разворачивает салфетку.
– Алессия, – говорит он, ровно на два тона тише, чем говорит обычно.
– Джейсон.
Что-то происходит у меня между лопатками. Это не разочарование и не радость, это тот специфический холодок, который бывает, когда человек, о котором ты думала в темноте, оказывается в двух метрах от тебя при всех.
* * *
Первый тост – за фонд. Второй – за попечителей. Говорит председатель совета, говорит благотворительница в алом, говорит человек из банка, и все они произносят слова, которых я не слушаю, потому что слушаю другое: тон.
Джейсон ест мало. Вилку держит правильно, но кладет ее дважды, так и не донеся, – привычка человека, который ел за этими столами сорок раз и ни разу не хотел. Пьет воду. Я ждала виски, его виски, который здесь приносят без вопросов, и отсутствие виски говорит больше, чем его присутствие: сегодня он держит себя при посторонних.
Мой сосед слева – председатель комитета по наследию, шестидесяти пяти, с узким лицом и длинными пальцами. Мы говорим о камне. Про настоящий камень, кладку и известковый раствор, и он оживляется – не потому что я знаю много, а потому что я задаю вопросы, на которые интересно отвечать. Он забывает спросить, откуда я и чем занимаюсь. Это высшая форма принятия: когда о легенде не спрашивают, потому что она не нужна. Через два стула от меня – женщина из банковского мира, которая трижды повторяет, что знает Джейсона с университета. Еще у одного, кажется, длинный список акций в медицинских компаниях. И между всеми ними, в самом центре, – букет, за которым я вижу Элеонору Харди, когда поворачиваю голову.
Она наблюдает за залом.
Не за мной, я это понимаю почти сразу. Она ведет вечер как дирижер – локтем, взглядом, кивком. Когда официант меняет блюдо, она показывает ему пальцем: этому нужно раньше, у того бокал пустой. Один раз поднимает ладонь на уровне плеча, и через минуту служащая фонда уже идет в другой конец зала. Я умею читать таких людей. Это лучший тип противника – тот, который считает себя ответственным за порядок вещей.
Потом, между двумя переменами блюд, происходит вот что.
Я поворачиваюсь к Джейсону с какой-то фразой – про фонд, про камень, про то, что в этом городе доски на террасе темнеют от одного сезона, – и что-то в моей руке (я держу бокал, и не смотрю в сторону) приводит к тому, что он на секунду наклоняется ко мне через стол. Ничего особенного, жест гостей за большим столом: он показывает мне на лепнине, в углу у окна, деталь, о которой шла речь.
Он говорит вполголоса, у самого моего виска:
– Вот эта – новая. Все остальное подлинное.
От него пахнет шерстью и холодом улицы: он выходил, пока подавали суп. Голос низкий, чуть с хрипотцой, и он говорит это не для гостей, а мне – как говорят вещь, которая никому другому не нужна. Я вижу его руку на белой скатерти: крупную, с запонкой из мутного серебра, вижу, что у него сбит угол ногтя.
Я отвечаю тоже тихо, наклоняясь чуть:
– И вы предпочли бы, чтобы она была старой.
Он смотрит на меня искоса, и в глазах у него – то, что было в баре в четверг: двое против общего стола, на минуту.
– Да, – говорит он.
Он отстраняется первым. Я – секундой позже. Но секунды достаточно.
Я чувствую это спиной – не взглядом, а спиной, как чувствуют чужое внимание на затылке. Элеонора Харди за восьмым столом повернула голову. Медленно, по ходу разговора, с которым к ней обращаются. И эта голова остановилась ровно в ту секунду, когда мы с Джейсоном отпрянули друг от друга над белой скатертью и букетом лилий. Я не оборачиваюсь. Я подношу бокал к губам, чтобы дать рукам дело, и слушаю, как кровь стучит в горло с частотой, которая меня не устраивает.
– Работа, – говорит сосед справа, человек с медицинскими акциями, и не спрашивает – утверждает.
– Работа, – соглашаюсь я.
* * *
После десерта гости встают. Это правильно, потому что после десерта начинается аукцион, и все двигаются к роялю, и полтора часа рассадки распадаются на сто маленьких сцен, которыми управлять невозможно, – а я именно за ними и пришла.




























