Текст книги "Письма к Тому"
Автор книги: Алла Демидова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Письмо
23 мая 1993 г.
Том, пишу кратко из Стамбула – у нас тут два «Квартета». А до этого играла в Литве, в Вильнюсе. Спектакль хвалят. Но мой партнер играет неровно – слишком молод. И иногда меня не слушает, хотя очень хороший мальчик. По-моему, будет неплохим актером.
В Стамбул взяла Маквалу и ее приятельницу. Втроем бегаем по старому городу. И я не могу удержаться от покупок. Это какой-то наркотик – в каждой стране – покупки. Здесь я покупаю ковры и украшения. Я помню, как в Индии, мы бежали по какой-то грязной торговой улочке, начался дождь, и мы забежали в какую-то коробку – оказался маленький магазин шелков. И я попросила мне показать красный шелк – я хотела играть Электру в красном сари. Для этого нужно 5,5 метров. И продавец стал показывать эти уникальные тонкие натуральные шелка разных оттенков красного. У меня дух захватило. Я, конечно, купила, но Электру играла хоть и в красном шелке, но тяжелом и сшитом, как платье. А индийский шелк у меня валяется до сих пор в шкафу.
Том, пишу в кафе, жду Маквалу. Она идет. Обнимаю.
Алла.
Письмо
6 июня 1993 г.
Том, здравствуйте!
Пишу Вам, сидя на верхней палубе парохода в Эгейском море около острова Санторини (черные горы, а наверху, как снег или пена – белые дома и церкви), а кругом ветер, волны, корабль качает – поэтому пишу каракулями.
В Афинах был концерт поэзии и музыки, посвященный античной культуре. Актеры разных стран на своем языке читали стихи. Я – от России. Имела успех. Читала Мандельштама «Бессонница. Гомер. Тугие паруса», Ахматову «Смерть Софокла», Пушкина «Гречанка верная! не плачь» и цветаевскую «Федру». Концерт был в античном театре «Иродиум» под Акрополем. А потом Fondatin for Helleniy Culture повезли всех на кораблях по островам: на Делос (разрушенный античный город, но энергия там до сих пор сильная), потом на Патмос – там были в прекрасном монастыре (уникальные фрески 11–12 вв.) и только что отплыли от Санторини. Здесь были на раскопках города, засыпанного вулканическим пеплом. Сохранились стены 3-этажных домов, большие амфоры, но никаких украшений или скелетов зверей и животных. Говорят, что перед извержением вулкана (а было это в 15 в. д. н. э.) жителей города кто-то предупредил заранее, и они покинули остров, все унесли с собой. Гипотеза, что это один из островов погибшей Атлантиды. А вулкан до сих пор действующий.
Завтра улетаю в Москву.
26 июня буду в Вене играть «Федру» – если удастся – позвоню. Я поняла, что Вы в Москву не выбрались.
Что было интересного в Европе – напишите. И какие дальнейшие планы? 7 сентября у меня в Америке концерт, но где – не знаю. Дэвид приезжает в Москву в конце июня – все расскажет: где, что, когда.
Писать трудно – сильно качает, хотя корабль большой. Народу мало, но публика очень хорошая – профессора, художники, актеры и т. д. – те, кто более или менее связан с античной или византийской культурой. Случайно заговорив за обедом о Гарварде, узнала, что мои соседи знают Вас – это проф. Игорь Шевченко из Англии и Антони-Ташиос из Салоников.
Все! Писать дальше не могу.
Юлии поклон от меня. Я до сих пор мою голову ее шампунем и каждый раз мысленно благодарю ее за этот прекрасный подарок.
Всего Вам доброго. Обнимаю.
Алла.
Ремарка
Больше всего в жизни я не люблю ездить. Не люблю собирать и разбирать чемодан. Не люблю обживать новое помещение. Не люблю новых людей… Но жизнь мне все время подбрасывает бесконечные гастроли и новые места.
Мне однажды просчитывали реинкарнации. Сказали: «Ты была актрисой в Древней Греции». Я: «Но там же не было актрис, только актеры». – «А ты все время была мужчиной, а женщиной только в этом рождении».
И вот в Афинах, под Акрополем, в древнегреческом театре «Иродиум» устраивалось некое действо: актеры всего мира должны были читать стихи о Гре ции на своих языках. Там были актеры из «Шаубюне», из Франции – Наташа Парри, жена Питера Брука, из Греции – Папатанасиу, кто-то из Испании, из Италии, а из России – я. Огромный амфитеатр под открытым небом, на семь тысяч человек. Среди публики я вижу Питера Брука, Любимова (он ставил в Афинах Чехова), очень много хороших людей. Профессионалов.
Все актеры должны были сидеть на сцене в белых костюмах с черными папками (как известно, западные актеры не читают наизусть). Белого костюма у меня с собой не было, я одна была в черном, а поскольку я близорукая, то все стихи выучила наизусть и папку с собой не взяла. У каждого актера был мини-микрофон. Начали греки. Микрофоны стали барахлить – то включались, то нет. В публике раздался смех. Подходит моя очередь. Я молю Бога, чтобы мой микрофон отключился совсем – акустика там прекрасная и голоса моего хватит. И действительно, мой микрофон так и не включался. Читают другие. Микрофоны ведут себя по-разному. Опять моя очередь – Пушкин, «Верная гречанка, не плачь, он пал героем…» – и я с ужасом понимаю, что напрочь забыла это стихотворение. Настолько забыла, что не смогла бы даже пересказать своими словами. Сейчас я понимаю, что могла бы прочитать любое стихотворение, потому что, кроме Любимова, по-русски там никто не понимал, но тогда была слишком растерянна. И я стала молиться уже всем Богам (перед моими глазами, наверху – Акрополь): «Если я была здесь актером, помогите!..» и своему святому, к которому всегда обращаюсь за помощью перед выходом на сцену. Встала, открыла рот и услышала не свой голос. Я не знала, какая строчка дальше, – я только открывала рот, а кто-то читал за меня с интонациями, которых у меня никогда не было. И раздались аплодисменты. Я считаю, они не мне аплодировали…
Со спектаклями я ездила по разным странам, играла по 10 спектаклей подряд, но иногда у меня случались «окна» в 7–10 дней. Ехать в Москву не было смысла, и я всегда возвращалась в Грецию, так как основная «база» для репетиций, костюмов и пр. была в Афинах, в театре Теодора Терзопулоса, с которым работаю последние годы.
Как-то воспользовалась приглашением одной греческой актрисы погостить в ее доме на острове Крит. Она дала мне ключи, объяснила, как ехать. Я села на пароход и десять часов провела на палубе, любуясь морем. На берегу взяла такси, назвала местечко, и меня привезли на гору, где было всего пять домов, но только в трех горел свет. И я стала там жить. Полтора километра от моря. И такое отшельничество, такой покой на душе! Тут как раз и начинаешь понимать – когда «глаза зрачками в душу», – кто ты на самом деле. Все наши оценки субъективны. Нет ведь объективного понятия добра и зла. Что есть Истина? Начинаешь вычищать из себя шлак субъективных оценок. Становишься терпимее ко всему, более отстраненно смотришь на свою работу.
Жить одной прекрасно, но, к сожалению, я подвержена ночным страхам. Как-то раз поехала в гости к друзьям в ближайший город. Вернулась поздно, а света нет. Кромешная тьма, незнакомые звуки. Я даже побоялась пойти на второй этаж за свечой. Так и сидела во мраке. И вдруг раздался телефонный звонок. Резкий звук в ночи! Ужас! Но обрадовалась необычайно. Это муж звонил из Москвы. Я представила всю ситуацию: как громкая русская речь звучит здесь, на горе, на критской земле, причем через спутник, и мне вдруг стало так забавно, что я перестала волноваться. А потом позвонила Маквала Касрашвили – видимо, Володя рассказал ей о моей тревоге, а позже был звонок из Парижа. Так и прошла эта темная ночь…
Письмо Тома
1 августа 1993 г.
Дорогая Алла! А ты знаешь, что SANTORINI – это остров бывшей затонувшей Атлантиды?
Ты мне еще никогда не писала с палубы парохода. Это новая среда для вашей переписки. Было уже все и всегда на бегу и с недостатком бумаги. Мне интересно – куда ты сейчас побежишь с этой палубы?
«Ветер, волны, корабль качает» – какие красивые слова! Просто стиль Лермонтова! Прости, я сегодня раздражен и немного сумасшедший, скажешь ты.
Твои концерты поэзии – как будто бы «ключ» в страну. Как хорошо, что ты владеешь целым диапазоном русской поэзии 19 и 20 веков! Ахматова, Мандельштам, Пушкин, Цветаева – какое разнообразное и великолепное приношение! Я не знаю этого пушкинского стихотворения «Гречанка верная, не плачь» – наверное, относится к Греческой войне самостоятельности от турков (18 в.?). Байрон умер в этой войне. Хотя Пушкин не читал по-английски, но он был знаком с работами Байрона. Если было влияние – оно было одностороннее: Байрона на Пушкина. Один мой приятель написал свою докторскую диссертацию в Гарварде о Байроне и Пушкине. Он (THOMAS SHAW) сделал помимо этого еще какой-то специальный труд по лексике Пушкина.
Вернее: «Алфавитный указатель рифм Пушкина». Труд! Этот человек, который преподавал в университете Висконсинга, посвятил свою жизнь Пушкину. Он был с нашего Юга и говорил с южным акцентом.
Интересно, что твое знание, прекрасное и нюансированное чтение русских поэтов, писавших на тему античной Греции, завели тебя в среду ученых по греческой классической и византийской литературе. Как будто бы тебе суждено было следить (идти по следам) за античным и византийским источником письменной русской культуры!
Шевченко – очень важный и тончайший исследователь византийского влияния на славянскую средневековую культуру. Мы с Юлией сделали в Oxford’e окончательную редакцию книги его «ESSAIS» по Византии и славянам. (Если тебе интересно, то это IHOR ŠEVČENKO «Byzantium and the Slavs».)
Tachios – важный исследователь эпохи святых Кирилла и Мефодия (9 век). Он устроил институт в Сало никé, посвященный Кирилло-мефодиевским студиям.
Вот, пожалуй, и все. Твой верный друг Том.
P.S. Кажется, что святой Иван (евангелист) провел некоторое время на острове Патмос и там написал «Откровение».
Письмо
26 июня 1993 г.
Том, здравствуйте!
Я в Вене. Хотела Вам позвонить, но моих мозгов не хватает на то, чтобы вычислить разницу во времени. Поэтому, как всегда, пишу. Мы здесь с «Федрой». Маль чики, которые заняты в спектакле, совсем от меня отделились, поэтому я, как всегда, в одиночестве. Но мне не привыкать.
Какой красивый имперский город! Была тут в свободный вечер в Бургтеатре. Какая роскошь! Фойе, лестницы – все гораздо интереснее того, что происходило на сцене. Спектакль по Брехту оказался очень скучным. Медленные ритмы, без жизни, без энергии, без таланта. Правда, можно было бы написать – «без таланта» и все, потому что все остальное прилагается к таланту.
Я после голодной Москвы отъедаюсь. Здесь дают такие огромные шницели, что ваши американские гаргантюанские порции вспоминаются мелкой закуской. Театральный фестиваль за городом. На каких-то очередных римских раскопках. Естественно, рядом очередной старый дворец, но жизнь вокруг деревенская. Патриархальная. Я бродила по этим раскопкам и срывала вишни, которых здесь очень много. Публика на спектакль приехала фестивальная. Приехал даже Петер Штайн, чтобы отобрать мальчиков из нашего спектакля на свою будущую «Орестею», которую он будет делать в Москве. Мальчики так взволновались, что играли на 22 (Том, объясняю театральный жаргон: 21 – это «очко», т. е. как надо, а 22 – уже перебор). Я им во время действия говорила: «Тише, тише, спокойно». Благо никто по-русски ничего не понимал, но их «несло». В общем – провалились. Хотя публика много хлопала, но она, как известно, «дура». После спектакля в ресторане Штайн даже к нам не подошел. «Немец – перец – колбаса – кислая капуста. Съел мышонка без хвоста и сказал, как вкусно». Это после войны у нас была такая детская дразнилка. Мне-то он, как режиссер, не по душе, но мальчиков жалко. Когда Штайн ставит Чехова, у него всегда проваливается последний акт, который становится ненужным. Я думаю, что Штайн слишком по-немецки, дотошно прочитал разборку Станиславского этих чеховских спектаклей, дотошно разобрал с актерами психологические рисунки ролей, но не учел, что Чехов в пьесах, в первую очередь, поэт. «Стихи мои бегом, бегом…»
В Москве продолжается раздел «Таганки». Я Вам говорила про это. Губенко попробовал власть, будучи министром культуры, и теперь хочет эту власть, во что бы то ни стало, сохранить. Тем более он депутат, а все сейчас решается у нас на этом уровне. Судьба «Таганки» будет печальной. Вы не верите во все эти Ваша Алла Демидова. предчувствия, предсказания и все такое, но я очень часто с этим сталкиваюсь в своей жизни. Я, например, чувствую, что должно произойти что-то, но ничего не делаю, чтобы это изменить. Вернее, не могу делать. Странно, неужели все заложено как-то заранее? Не смейтесь. Это я пишу Вам, чтобы Вас позабавить.
Листок единственный, как всегда, кончается. Обнимаю Вас и Юлию.
P.S. В июле мы с «Федрой» поедем в Дельфы. Жара, наверное, там будет ужасная, как в Африке.
Ремарка
30 августа 93 года из Афин Любимов прислал Письмо в театр:
«Господа артисты, репетируя с вами долгие годы, я часто делал много вариантов, чтобы найти оптимальный. Но мне никогда не пришел бы в голову вариант бывших сотрудников Театра на Таганке – захват театра главарем с сотрудниками (артистами я их назвать не могу) при содействии временных, случайных депутатов! Этот вариант превзошел все мои ожидания. Нарушив мой контракт и все формы приличия, они фактически закрыли наш театр. Бездумное решение властей, которым все известно, позволило. этим людям с упоением наслаждаться победой. Существование с ними под одной крышей нашего дома я считаю невозможным. Мы должны прекратить работу в Москве. Я выполню все обязательства, связанные с гастролями.
Директор и художественный руководительТеатра на ТаганкеЮрий Любимов.Афины, 30.08.93
Письмо Аллы Демидовой Юрию Любимову и артистам театра на Таганке
Дорогие друзья, дорогой Юрий Петрович!
Простите, что я сегодня не с вами. Из-за передвигающихся сроков сбора я не сориентировалась: была в Москве до 1 сентября, сейчас с концертом в Америке. Думаю, что вы с «Доктором Живаго» в это время в Германии. Но я с вами. Как бы ни сложилась ситуация, что бы вы ни решили по поводу дальнейшего сезона и нашей работы, я с вами.
До меня дошли слухи, что Сергей Соловьев в своих многочисленных интервью по поводу предстоящей работы над «Чайкой» у Губенко упоминал мою фамилию в контексте работы. Я никогда на эту тему с ним не говорила. Более того, хотела написать ему открытое Письмо о штрейкбрехерстве в театре, и что какая бы его «Чайка» ни была, она не заменит москвичам «Электры», «Доктора Живаго», «Бориса Годунова», «Трех сестер», «Пира во время чумы», «Федры» – спектаклей, ранее шедших на узурпированной сцене. Но потом, как всегда, рассудила: Бог им судья.
Ваша Алла Демидова.
Обращение труппы театра на Таганке – Театра Любимова
Мы обращаемся ко всем, кто любил Театр на Таганке Юрия Любимова. 17 июля 1993 года в 16.00 группой артистов театра и наемной охраной под руководством Губенко совершен силовой захват двух третей театра. Захват фактически санкционирован решением Моссовета (Юрий Петрович просил назвать фамилии: Гончар, Седых-Бондаренко) о разделе театра. Это значит, что фактически не могут идти спектакли «Борис Годунов», «Три сестры», «Электра», «Пир во время чумы», «Федра», премьера «Доктор Живаго», поставленные на большой сцене театра, ныне отобранной.
Мы неоднократно заявляли и заявляем, что Театр на Таганке является единым и неделимым творческим, хозяйственным и архитектурным организмом. Все обращения к властям, вплоть до четырехкратного обращения к Президенту с просьбой оградить нас и нашего Мастера от чьих-либо оскорбительных претензий на территорию театра, остались без ответа, не привели ни к чему.
Таким образом, театра Любимова в России отныне нет. В разное время в нашей стране по-разному закрывались театры – Мейерхольда, 2-го МХАТа, Михоэлса, Таирова. Трагическая особенность нашей ситуации в том, что Театр на Таганке уничтожили не сверху, а изнутри руками вчерашних учеников Мастера. Это убийство произошло при активном участии городских властей (Моссовет, Москомимущество) при равнодушном попустительстве общественности и, увы, при молчании и невмешательстве творческой интеллигенции.
Городские власти (Моссовет, а не мэрия, мэрия против раздела) оскорбили 30-летнюю историю своего театра. Им не воспрепятствовали руководители страны. Справедливости ради необходимо сказать, что мэрия предоставила группе Губенко три помещения на выбор. Нет, они предпочли оккупировать Театр на Таганке.
Театр на Таганке объявляет о своем вынужденном закрытии в день открытия 30-го сезона.
Мы приносим извинения нашим зрителям за столь внезапную кончину нашего репертуара. Существование под одной крышей с этим явлением и с этими людьми мы считаем делом безнравственным и невозможным.
Демидова, Золотухин, Бортник, Смехов, Смирнов, Антипов, А. Грабе, Е. Грабе, Беляев, Фурсенко, Щербаков, Шуляковский, Шаповалов, Сидоренко, Селютина, Манышева, Бобылева, Полицеймако, Маслова, Додина, Ковалева, Трофимов, Овчинников, Фарада, Глаголин, Боровский, Семенов, Галина Власова.
Факс
From: Nobuyoki NAKAMOTO
27-го июля 1993 г.
Театр «А». Алла Демидова!
Уважаемая Алла!!
Как вам сообщили, пока идет как следует подготовка к организации Four-Quartetto Meeting Quatre Quartetto in Tokio. Самое важное – осуществить этот, наш общий прожект, прежде всего добиться приезда вашего «Квартета».
Очень прошу вас сразу же обратиться с нужными документами в Посольство Японии в Москве, так как в нашей стране уже все сделано оформление. Поскорей! Сразу!
Ждем с нетерпением ответа!
Передайте всем привет.
Всего хорошего.
Нобуюки Накамото.
Письмо
27 сентября 1993 г.
Том! Как забавно японцы ведут дела. Вернее, какое точное у них «слово, которое не расходится с делом». Однажды, в Токио, я смотрела какой-то молодежный спектакль, весьма средний и после спектакли «посиделки». А у японцев – буквально. Сидишь на полу, поджав ноги, пьешь что-то и «разговариваешь». Можете представить, как я все это не люблю. А около меня сидела какая-то некрасивая, немолодая японка и что-то через переводчика мне говорила, как она восхищена нашим «Квартетом» и как она хочет организовать фестиваль под названием «Квартет» и пригласить из разных стран эти спектакли. Я слушала вполуха, кивала и думала «скорей бы домой».
Так вот, Том! Мы в Токио опять. Прошел только что этот фестиваль десятидневный, и действительно были одни «Квартеты» Хайнера Мюллера: японцы, немцы, итальянцы, еще кто-то из Южной Америки и мы с Димой Певцовым. Конечно, наш спектакль признали лучшим, заплатили по нынешним временам хорошие деньги, и эта же японка хочет на следующий год возить наш «Квартет» по Японии. Думаю, что мы не сможем. У нас с Терзопулосом все практически расписано.
Я тут накупила разных париков, много-много японской еды, их саке и завтра, когда прилетим, устрою дома свой день рождения «по-японски». Каждое японское блюдо буду вносить в разных париках и одеждах. Такой «театр на дому».
Все, Том, скоро позовут на посадку. Я быстренько опущу это Письмо или попрошу кого-нибудь из провожающих. Забавно, Том, они тут в аэропорту, в помещении, все-все в панамках. Наверное, до сих пор боятся «Хиросимы». Обнимаю.
Алла.
Письмо
15 октября 1993 г.
Том, здравствуйте! Мы с «Квартетом» опять в Греции, на этот раз в Салониках. Трудно было найти рейс Москва – Салоники. Поэтому прилетели в Афины и потом через всю страну – на север. Наш режиссер жил и работал раньше в Салониках. А на берегу моря в деревне, где, по слухам, родился Еврипид, живут его родители. Большой дом с садом. Мне подарили ветку с большим красным гранатом. Говорят – символ благополучия. Ну, дай Бог! Здесь очень интересные раскопки, недалеко от деревни. Например: пол, выложенный каменными плитами, остатки колонн и длинная каменная скамья с дырками на сиденье. Это было закрытое сверху помещение. Там прогуливались философы, вели свои бесконечные «диалоги» и время от времени, если была нужда, садились на скамью на эти дыры, которые служили туалетом. А внизу под дырами протекала река, которая все смывала. «Высокое» и «низкое» не различали. Можно бы и дальше продолжать теоретизировать в этом ключе, да как-то лень. Я не выношу жару. А меня все время носит по жарким странам. А Вы знаете, что я в предыдущей жизни была греческим актером, а в средние века алхимиком. И все время мужчинами. Забавно, правда. Что-то у меня от этого осталось.
Салоники интереснее Афин. Много сохранилось от старой жизни. Я это люблю. И какая-то тихая патриархальность. Много интеллигенции.
У нас тут забавный театральный эксперимент. Дело в том, что Терзопулос – наш режиссер – в свое время поставил «Квартет» с греческими актерами, и я этот спектакль видела на фестивале в Квебеке, и тогда же он увидел там нашу «Федру». Мы друг другу понравились и решили работать вместе. С нами он сделал совершенно другой спектакль. И вот сейчас, в Салониках, мы будем играть в один вечер оба спектакля: 1-е отделение – греки и 2-е – мы. Забавно, правда? Спектакли абсолютно противоположны по стилю: там – «игра на черном дворе», а у нас – рококо. Для греческой публики хорошо, потому что вначале они услышали текст на родном языке, а уж потом – мы по-русски. Такого в театре я не припомню. Греки этот спектакль играют очень хорошо. Но я не боюсь – потому что мы другие.
Я, как всегда, много здесь гуляю. И даже купила себе норковую шубу. Греки ведь знаменитые скорняки.
Вот, Том, мой краткий отчет из очередного города. Привет Юлии.
Ваша Алла Демидова.
