Текст книги "Хроники Перепутья"

Автор книги: Алиса Аве

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]

Глава четвёртая. Длинноухий

Кролик мелькал между деревьями. Задние сильные лапки делали большой рывок вперёд, передние приземлялись в мягкую лесную подстилку. Кролик замирал, оглядывался, скакал дальше. Прыжки выходили неловкие, словно кролик сомневался, нужно ли ему спешить. Не лучше ли замереть под корнем, торчащим из земли, спрятать мордочку в лапки и дрожать, дрожать, дрожать.

Со всех сторон за ним следили жёлтые глаза. Кролик знал: остановится – и обладатели глаз накинутся разом. Они вечно голодные. Маленького зверька разорвут за одно мгновение, и кролик станет меньше тени – лёгкой дымкой поднимется к небу, сольётся с темнотой и исчезнет. На небосклоне Перепутья не светят звёзды, ни старые, ни новые, а значит, от кролика не останется даже воспоминаний.

Кролик подёргивал носиком, принюхивался. К ведьме всякий раз вели разные дороги, выбрать правильную помогал еле уловимый аромат сладкого яблочного пирога. Ведьма обожала выпечку. В её саду круглый год зрели яблоки, она готовила с десяток пирогов за вечер и съедала их в одиночку. Кролики сновали по дому, собирая жалкие крохи, падающие со складок передника, ведьма отталкивала ушастых попрошаек ногами. Питомцам позволялось есть жухлую, кислую траву, а воду ведьма приносила из Реки времени. Чтобы кролики забыли, кем они были когда-то.

Он тоже забыл. Много времени прошло с тех пор, как он вложил руку в мягкую ладонь женщины с блестящими жёлто-оранжевыми серьгами, похожими на маленькие солнца, губами, будто намазанными маслом, и огненными волосами, в которых прятались жёлтые листья и крохотные еловые шишки. Женщина несла две большие корзины, одну полную яблок, вторую с живыми кроликами. Он нёсся с мешком капусты, отец поручил доставить её на рынок, где торговала овощами мать. Мешок оттягивал плечи и бил по ногам, тяжёлый и мокрый от пота, струящегося по спине. Он застыл посередине дороги, удивлённый необычным видом женщины и обрадованный отличным поводом перевести дух. Женщина тоже остановилась, посмотрела на него исподлобья и улыбнулась.

– Надо же, а я было отчаялась. Смотри, какой хорошенький! Глаза голубые как небо.

Он подумал, что она говорила о кролике. Один и вправду был особенно хорош: беленький, но с тёмными кончиками ушек, подвижным носиком и грустными глазами. Рука сама собой залезла в мешок и оторвала лист капусты.

– На-на, – он протягивал лист кролику, тот отворачивался. – Не голодный?

– Ну что ты, просто надо его взять, погладить, ласковое слово сказать. Он маленький, боится. Покажи, что ты друг, он тебе и поверит.

Кролик дрожал в руках и хрустел зелёным листом, капуста выкатилась из позабытого мешка. Женщина вытащила из кармана кусок пирога и наблюдала, как её новый друг уплетает угощение.

– Ты точь-в-точь как мои кролики. Жуёшь, а кончик носа дёргается!

Она заглядывала ему в глаза. И как-то легко было рассказать, что пирогов таких он никогда не ел и по голове его редко гладили. Что мама всё время работала, когда не болела, и болела, когда не работала. Что отец загружал работой пятерых сыновей, из которых он самый младший. Что по утрам он ходит за водой, час туда и час обратно. И ладно, когда вёдра пустые, а вот когда полные, гнутая ручка режет пальцы. Такой путь надо проделать три раза, чтобы до вечера воды хватало. Старший брат говорил, что раньше в хозяйстве был ослик, но он ослика никогда не видел и носил тяжести на собственной спине. Вот сейчас он несёт капусту, а сам мечтает о капустном супе. А о пироге таком и не мечтал…

– Кушай-кушай, у меня ещё есть, я печь люблю, да и яблоки у меня не переводятся. Ты бы хотел увидеть яблоню, что не роняет листьев, но круглый год цветёт и плодоносит? И если падает яблочко на землю, то лежит на траве и не портится, ждёт, пока в пирог попадёт.

Конечно, он хотел. Ладонь женщины казалась мягче пуха, шелест юбок напоминал треск огня в очаге, она даже разрешила нести кролика всю дорогу до самой границы.

На Перепутье она вернула в корзину двух кроликов, беленького с тёмными ушками и дымчато-серого.

– Негусто, но что уж поделать, – четверо зверьков прижали ушки, Перепутье изменило внешность женщины, она больше не улыбалась и в сладкий аромат пирогов прокралась горечь, словно пироги пригорели.

Он не пришёл на рынок, не вернулся домой. В родной мир он тоже больше не вернулся.

Жёлтые глаза подмигивали из-за деревьев, приближались и отдалялись, дразнили бегущего зверька. Уши кролика ловили звуки леса, слегка приподнялись. На Перепутье лес звучал иначе, чем на другой стороне границы. Ни щебета птиц, ни шороха мелких зверьков, лишь лязг невидимых челюстей и далёкий протяжный вой, переходящий то в плач, то в хохот. Лязгали желтоглазые, они не знали других чувств, кроме голода и страха, и нагоняли страх на других. Вой зазывал заблудившихся. Кролик точно знал, что лучше быть питомцем ведьмы, чем заблудиться. У кроликов оставалась слабая надежда удрать от ведьмы, когда она в очередной раз перенесёт их через границу, судьба заблудших – вечно плутать под низким небом Перепутья.

Деревья расступились с недовольным скрежетом, кролик выскочил на поросшую бурьяном тропу. Бурьян пропускал его, признав одного из обитателей дома ведьмы. Кролик замер, потёр лапками нос и уши, помчался вперёд. Порой к нему возвращались вполне человеческие мысли. Как сейчас: он раздумывал, не вернуться ли к холмам, к девочке и малышу. Подобные озарения почти сразу заволакивал дым, как и смутные воспоминания о прежней жизни. Дым был рыжеватый, цвета волос ведьмы, и сквозь него отчётливо слышался её голос. Ведьма звала кролика вернуться, приказывала явиться немедленно. Тропа подгоняла его, старательно очищала путь от бурьяна. Вот уже показался яблоневый сад.

Яблони возносили ровные, гладкие стволы и цветущие ветви, на которых алели яблоки. Глянцевые бока сверкали, кожица отражала солнечные лучи, которых Перепутье никогда не видело. Кролик не засматривался на плоды, их вид, как и запах яблочных пирогов, мучил его, от них слабели лапки и тяжелело сердце.

Ведьма стояла на пороге, уперев руки в бока. Кролик понюхал воздух, пахло приближающейся грозой. Хозяйка не скрывала гнева, ожидание затянулось, и она явно подгоняла время, что на Перепутье тянулось медленнее, чем на другой стороне. Время сопротивлялось, воздух разряжался, пахло свежестью, горячей влажной землёй и лежалыми листьями. Хозяйка что-то жевала, подбородок двигался. Двигался и живот: она утоляла голод, терзавший её. От гнева голод усиливался, и она поглощала запасы. По двору бегали кролики, описывали широкие круги вокруг ведьмы, не смея приблизиться. Кролику захотелось вернуться в лес к желтоглазым.

– Явился! – произнесла ведьма и могучим глотком проглотила то, что перемалывали её челюсти.

Живот всколыхнулся, сжался и расслабился. У ведьмы было два рта, один как у людей, другой прятался в складках широкой юбки, прикрытый фартуком. Первый питался выпечкой, второй поглощал души.

Кролик замер, ожидая своей участи. На Перепутье наряд ведьмы выглядел куда старее и грязнее, чем на остановке, где она встретила Машу. Лишь фартук с оборками оставался идеально чистым.

Кролики обступили прибывшего. Они тоже принюхивались. Гроза надвигалась, на Перепутье гроза уносила кого-то с собой.

– Ну, рассказывай, что натворил, трясущийся хвост, – улыбаясь, сказала ведьма, по голосу невозможно было понять, злится она или радуется.

Кролик посмотрел ведьме прямо в глаза. Раньше он ни за что бы не решился на такое, но он стал питомцем девочки Маши и перенял от неё горячую решимость. Скорее всего, новое чувство проникло в кроличье сердце в момент перехода границы. Девочка так крепко и нежно обнимала его. Шептала, что у них получится, что она выведет их обратно, и он поверил ей. Не просто поверил, но и разделил с Машей цель. Так выражалась верность питомца своей хозяйке. Ведьму хозяйкой он больше не считал.

– Что молчишь, длинноухий? – усмехнулась ведьма. – Глянь на него, не дрожит нисколечко. А если так повернуть…

Она подняла его на руки, погладила по ушам и отшвырнула прочь. Кролик ударился о ствол яблони, упал на землю. Мысль о том, что ведьма почувствовала предательство, оборвалась вместе с коротким полётом. Земля пахла яблоками, пальцы сжимались и разжимались от боли, сковавшей тело, под ногтями набралось грязи.

«Пальцы!» – пронзило кролика. Он подскочил, боль соскальзывала с растущего тела, словно он сбрасывал кожу. Воздух обступил его новое обличье, прошёлся мурашками по позвоночнику, взъерошил отросшие волосы. Вовсе не новое обличье! Забытое, непривычное, тяжёлое, беззащитное в своём возвращении и – родное! Мальчик ощупал кончик носа, тот подрагивал по кроличьей привычке. Проверил уши, плечи, грудь и живот. Посмотрел на ноги и нахмурился. Тонкие, с острыми, торчащими коленями. Они вряд ли могли быстро бежать: не унесут от ведьмы к Маше. И тем более к родителям.

– Тебе некуда бежать, надеюсь, ты помнишь? – Ведьма наблюдала за ним, скривив губы. – Многие, возвращаясь в первоначальный облик, пытались, но время вспять не повернуть. Твоих родителей нет, нет городка, где мы повстречались. Даже если он и сохранился, тебя там никто не вспомнит. Ты будешь ходить по улочкам в поисках былого, но не найдёшь и превратишься в призрака. В заблудшего. И тогда Перепутье притянет тебя снова. Ты вернёшься в мой сад, и я, сжалившись, проглочу то, что от тебя останется. – Она хлопнула по огромному животу. – Лучше скажи, где девчонка.

– И вы оставите мне этот облик? – неожиданно спросил мальчик.

Ведьма вскинула лохматые брови.

– Если тебе хочется, – медленно произнесла она, пробуя на вкус неожиданную смелость питомца, – ну а что… будешь помогать мне по хозяйству. – Ведьма ухмыльнулась, идея пришлась ей по нраву. – Стану тебя отправлять на поиски завистливых, ревнивых и глупых детишек. Кто-то из моих старинных знакомых подбирал себе учеников, приманивая их обещаниями силы и бессмертия, натаскивал добывать еду. Хочешь быть моим учеником, а?

– Да! – поспешил ответить мальчик-кролик.

Ноги дрожали, он еле стоял и плохо соображал. Чутьё, обретённое в облике кролика, подсказывало, что нужно подыграть бывшей хозяйке.

– Я согласен. Оставьте меня мальчиком, и я не просто расскажу, где она, я приведу к вам девочку. Сделаю так, что она откажется от брата, и тогда вам достанутся не две, а целых три души.

– Три? – переспросила ведьма. Она подалась вперёд, слова мальчика-кролика заинтересовали её.

– Она помогает мальчишке, его ждёт Хранитель. Я приведу обоих.

– Сколько лет мальчишке? – хрипло каркнула ведьма.

– Не больше трёх, я думаю.

Разговаривая с ведьмой, мальчик то и дело косился на руки и ноги. Проверял, не обернулся ли обратно кроликом. Ему нужно остаться человеком, чтобы помочь Маше.

– Свеженький. – Ведьма облизнулась. – Где же ты их оставил, кроличья душа?

– Ваш зов настиг меня среди Сонных холмов. Девочка в плену шипов, она спит.

Он говорил правду. Никто не мог выбраться из сонного плена холмов. Ведьма постучала толстым пальцем по губам. Она раздумывала:

– Я могу сама отправиться на холмы и забрать их.

– Но разве тогда девчонка сгодится? – выпалил мальчик. – Разве не должна она коснуться тьмы, чтобы стать ведьмой?

– Ишь ты, – если просьба мальчика оставить его человеком позабавила ведьму, то теперь она по-настоящему удивилась, – какие познания! Ты что же, своим кроличьим умом догадался?

Мальчик съёжился, на мгновение он пожалел, что не может обернуться зверьком. В животном обличье печаль, страх и отчаяние проплывали над ним, почти не касаясь шёрстки, не то что души. Как и смысл фраз, произносимых ведьмой. Машины слова отчего-то впечатывались в память, а слова ведьмы размывались и таяли как дым. Но стоило вновь стать человеком, и дым обрёл форму, звук и краски, перевернул кроличий тесный мир и открыл тайны, которые скрывать от питомцев ведьма не стремилась. Потому что они не могли понять. Не могли связать красные ниточки её пряжи в единый узор. Ведьма пряла своё колдовство. Дом в яблоневом саду, его единственная комната, порой заполнялся бесконечными шерстяными нитями, на которых ведьма вязала узлы – магические напевы.

Ведьма всё реже покидала Перепутье. Она давно не принадлежала внешнему миру и почти не помнила, когда именно оборвалась тонкая связь с прошлой жизнью, где она также похищала детей, но магией, волшебным даром околдовывать своих жертв не обладала. На Перепутье, в которое она вцепилась зубами и ногтями, страшась оказаться в ином месте – там, где души получают заслуженное: покой или наказание, – ей повстречалась тьма. Великая, густая, лишённая цвета, предлагающая исполнить желание взамен на поглощение. Стать частью тьмы значило обрести могущество и вечный голод. Тьма требует новых и новых душ и легко проходит сквозь границу. Ведьма служила тьме долгие годы, возвращалась во внешний мир и занималась тем, что умела, – крала детей. С помощью магии обращала их в кроликов. Ведьма не выносила детского крика. Как не выносила и момента, когда тьма требовала своё.

Глядя, как его братья, а похищенные дети становились братьями и сёстрами, ушастыми и трясущимися от постоянного страха, исчезают в огромной пасти на животе ведьмы, пока она жадно поглощает яблочные пироги человеческим ртом, кролик ждал своего часа. Крошки падали на белый фартук, ведьма стряхивала остатки пирога на пол, и кролики, поначалу обходившие их стороной, оголодав, кидались на жалкие объедки.

Порой кому-то удавалось вырваться из плена колдуньи. У везунчика появлялись новые хозяева, с мягкими, заботливыми руками, они кормили морковкой и называли смешным именем. Но кроличья радость означала горе в семье. Зверёк заменял какого-нибудь ребёнка, обычно младшего братика или сестрёнку, и магия ведьмы делала так, что семья забывала о малыше, полностью поглощённая пушистым другом. Зачем ведьма совершала такой обмен, мальчик понял лишь сейчас. Она искала. Искала того, кто не забудет о пропавшем брате или сестре, кто решится вернуть его, перейдёт границу, отыщет ведьму и бросит ей вызов. Такой ребёнок особенный и сможет вырвать ведьму из плена Перепутья, вернуть в реальный мир и сохранить обретённую ею магическую силу. Она вновь станет живой. Для этого нужен проводник. А лучше проводница, девочка, сильная и смелая.

Знание проникало в мальчика тихим шепотком, будто кто-то хотел, чтобы он раскрыл секреты ведьмы.

– Ты затащил её на Сонные холмы, – рассуждала ведьма, – хотя мог повести вдоль реки прямиком к моему дому. Ты хитрый мальчишка! Стоило обратить тебя в лиса или в змею. В змеёныша, да! Шипы выведают её страхи и надежды, и останется лишь подтолкнуть!

– Я знал, чем вас порадовать, хозяйка, – подтвердил мальчик.

– Лишь бы остаться человеком? – передразнила его ломкий голос ведьма.

– Да! Что угодно ради того, чтобы остаться мальчиком. И, – он зажмурился и выпалил несбыточное, – чтобы вновь обрести имя!

Ведьма расхохоталась. Платье заходило ходуном, словно не сидело на крепком теле, но обхватывало пустоту. Фартук вздохнул оборками. На миг мальчик увидел, какая его хозяйка на самом деле. Она упёрла руки в бока и смеялась громким клёкотом, будто со всех сторон налетели птицы и закричали все как одна. Хохотала широкая пасть на её животе. Прямо на юбке. Бездонная, непроглядно-чёрная. От жуткого смеха налетел ветер, качнулись ветви яблонь, деревья застонали и уронили яблоки на бурую землю.

Ветер метался вокруг. Мальчик хотел убежать, петляя в разные стороны, как бегают кролики, но ноги подогнулись. Ветер подхватил его, перевернул, потряс и понёс прочь.

– Веди её ко мне! – кричала ведьма, перекрывая рёв ветра. – Веди ко мне новую жизнь!

Глава пятая. Сонные холмы

Маша сидела, глядя в пустую тарелку. Тарелка едва заметно подпрыгивала и позвякивала от громкого крика. На этот раз Маша выбрала злую маму.

Она уже сбилась со счёта, сколько раз засыпала и просыпалась. Мама готовила блины, сырники, запеканку, ленивые вареники, пекла ватрушки, яблочный штрудель, творожные печенья, сахарные язычки. Доставала из многочисленных шкафов кухни вишнёвое, клубничное, абрикосовое, сливовое варенье. Всякий раз мама становилась чуть-чуть больше, выше ростом. Нависала над дочкой, следила, чтобы та съела всё до последней крошки. Приговаривала: «За маму, за папу, за бабушку, за дедушку», словно Маше было не восемь лет, а три года. Маша послушно ела.

Почему дни так похожи друг на друга? Почему мама не собирает Машу в школу? Почему сама не идёт на работу? Почему квартира сжалась до одной кухни? Многочисленные «почему» вязли в варенье и сгущёнке, варёной и обычной. Мама держала банки со сладким в розовом холодильнике. У Маши слипались губы, язык еле шевелился, и после завтрака она постоянно хотела спать.

– Маша-Машенька хочет кашеньки, – напевала мама.

Маша поёжилась от непривычного маминого сюсюканья, такого же сладкого и липкого, как варенье.

– Мам, – пробормотала она, пока сон снова не погрузил в беспамятство, – я сюда одна пришла?

– Конечно, одна. Разве нам ещё кто-то нужен? – мама гремела посудой.

– Я с малышом шла. С Платоном, – настаивала Маша.

– Платон – твой друг? Одноклассник, да? Мы и его накормим вкусненьким.

Мама слышала и не слышала Машу. И посудой гремела специально, чтобы заглушить расспросы.

Потом всё повторялось. Сон, пробуждение, Маше виделись сразу две мамы, зовущие на свои кухни: светлую, с розами на стенах, и тёмную, где горела одна лампочка. Маша разделялась надвое, почти сразу выбирала светлую кухню и маму, искрящуюся радостью и обожанием.

На светлой кухне мама доставала из духовки очередное угощение.

– А где папа? – выпытывала Маша.

– Зачем нам кто-то лишний? Нам с тобой и вдвоём хорошо! – Мама дула на пальцы и не смотрела на дочку.

Маша садилась за стол, ждала, пока морок сна отступит. В нём Маша боролась с растущими вокруг шипастыми стеблями, чтобы добраться до Платона, которого стебли тянули прочь. Маша звала Платона и другого мальчика, Костю, и обещала, что обязательно спасёт обоих.

– Ма, кто такой Костя? – спросила Маша, глядя на пар, поднимающийся из чашки с чаем.

Мама пожала плечами.

– У тебя столько друзей, Маруся. Я со счёта сбилась.

Это продолжалось бесконечно. Кошмары тоже повторялись. Кроме шипастых стеблей, Маша видела остановку, где она раз за разом отдавала младенца в голубом комбинезоне незнакомой женщине.

– Я, кажется, этого Костю ведьме отдала, – призналась Маша куску пирога.

– Ну с кем не бывает! Отдала, значит, не нужен был. Не велика потеря, Маруся, не расстраивайся, ешь!

Ни одна мама не могла так ответить. Выходило, что мама на светлой кухне притворялась мамой. «Завтра выберу другую», – пообещала Маша, засыпая. Она надеялась, что не забудет обещание, когда проснётся. В кошмар пробрались кролики с жёлтыми глазами и клыками.

Маша чувствовала, что неспроста видела странные сновидения. Вереницу одинаковых пробуждений нужно было остановить. Поэтому во снах, отступая от клыкастых кроликов, Маша твердила: «Выберу вторую, выберу вторую». Не зря же папа говорил, что человеку надо быть упорным в достижении цели. «Упорства хватит – и сквозь землю пройдёшь», – будто услышала Маша папино наставление и, проснувшись, выбрала кухню, покрытую пылью и с трещинами на стенах.

И вот тарелка прыгала на столе, освещённом бледной лампочкой.

– И что, – мамин голос гремел куда сильнее посуды, – ты, как всегда, всё испортила?

Маша молчала.

– Ты считаешь, что можешь решать за других. Считаешь, мир крутится вокруг тебя. Так вот, Маша, ты не солнце, не пуп земли.

В другой день Маша бы прыснула, услышав про пуп земли, но сейчас удерживала рвущееся «нет» и пыталась определить, что здесь происходило в действительности, а что ей снилось.

– Мне не нужны ни ты, ни твой Костя. О, как я от вас устала! – мама кричала за Машиной спиной, огромная, заполнившая всю кухню.

И она была не настоящей мамой. «Мама никогда бы не сказала, что я ей не нужна. Она говорила, что материнское сердце умеет увеличиваться и любить своих детей. Но мама никогда со мной и не сюсюкает. Она не стала бы гладить меня по голове за то, что я сделала…»

Наслушавшись криков, Маша пошла спать. Во сне её младший братик Костя лежал в кроватке, дома, в квартире, где были и спальня, и ванная комната, и кухня, где папа наливал уставшей маме чай. Маша проснулась. Увидела двух мам, две кухни, двух Маш. Отвернулась и пошла, выставив вперёд руки. В пальцы тут же вонзились шипы.

«Холмы!» – осенило Машу. Воспоминания возвращались разом, мощным водопадом наполняли память, вызывая сразу и боль, и радость, что она всё же не потеряла себя в бесконечном чередовании кошмаров, мам и пирогов.

Невидимые шипы раздирали ткань ветровки, цепляли Машу за волосы, возвращали к зовущим мамам, хватали за ноги, рвали колготки. Она не видела шипастую преграду, шла на ощупь, раздвигала стебли, на которые натыкалась, и шипела, как кошка, шипы царапали руки и лицо. «Не так, не так», – стебли тёрлись друг о друга и скрипели. Они не собирались отпускать свою добычу. Маша мысленно просила у папы прощения за то, что оказалась не такой упорной, как он хотел, когда стебли вздрогнули и разом появились вокруг неё, утратив невидимость. Маша не шла, не раздвигала ветвей, не боролась с шипами, она лежала туго спелёнатая в коконе шевелящихся лиан и едва двигала руками.

– Маша! – звал кто-то. – Ты здесь?

Маша хотела ответить, ей почудилось, что какой-то мальчик кричал сквозь ветви, но кокон зашептал: «Не так, не-е та-ак» – и вновь напустил дурман сна. Запахло ароматами светлой кухни.

– Маша, я тебя вытащу!

Бледная рука прорвалась сквозь кокон.

– Не та-а-а-а-ак, – скрежетнули ветки. Маша выпала из колючего гнезда и распахнула глаза. Красный цветок, который она уже видела, махал головкой, приветствуя девочку, вырвавшуюся из зарослей.

– Не отдам я Платона! – закричала Маша. Свобода вернула воспоминания по местам. Маша рванулась обратно в кокон и ударилась лбом об лоб мальчика в белой рубашке, не вовремя выпрямившегося навстречу. Оба свалились на траву, и цветок качнулся уже от страха, вдруг его примнут непутёвые дети. Мальчик упал возле спящего Платона.

– Да я его достал, не кричи, – шикнул он на Машу и потёр лоб. – Все цветы распугала!

Тяжело дыша, Маша огляделась. Колючие ветви втянулись в землю, холмы сплошь покрыли фиолетовые цветы, которые сжались от Машиного крика и потом расправили лепестки от слов мальчика.

Мальчик шумно дышал. Маша разглядывала его исподлобья, пытаясь хоть как-то пригладить всклокоченные волосы. Шипы вытянули целые пряди из аккуратных кос, которые мама заплела перед школой. «Он в самом деле сражался с шипами. Он меня спас!» – она увидела царапины на руках мальчика. Платон лежал рядом, спал и причмокивал во сне. «Интересно, что ему снится?» – подумала Маша.

– Почему он не просыпается? – Она откинула лохматую косу и потеребила Платона за плечо. – Ему, кажется, хорошо во сне.

– Потому и не просыпается, – объяснил Машин спаситель. – Маленький он, не чувствует подвоха, не хочет уходить из сновидения. Я не думал, что получится его вытащить. Шипы глубоко пробрались, но ты крепко держала его за руку. Твой брат? – поинтересовался он, встал и начал отряхиваться.

Маша нахмурилась.

– Почти. Ты, случайно, не видел кролика?

– Какого кролика? – спросил мальчик.

– Серого, с такими ушами, – Маша показала, как у кролика висят ушки, но мальчик не обернулся. – Он убежал, когда гадкие растения ожили.

– Кроликам не место на холмах, – отрезал мальчик.

– Может быть, он убежал к реке? Повернись, когда с тобой разговаривают, – резко вскрикнула Маша, спохватилась и добавила: – Пожалуйста.

Мальчик повернулся. У него были ярко-голубые глаза и давно не чёсанные волосы, тёмно-коричневые, цвета шоколада. Он продолжал отряхиваться, потом протянул правую руку и помог Маше встать.

– К реке нельзя вернуться. Перепутье начинается от реки, но ни одна дорога не приводит к ней обратно. Скорее всего, – мальчик поднял Платона и уложил его голову поудобнее на своём плече, – твой кролик убежал в лес.

– Мы пойдём за ним, – Маша потянула свесившуюся ручку Платона, – отдай, я понесу.

– Не удержишь, – возразил мальчик.

– Ты, конечно, нас спас. Спасибо тебе, – Маша удивлялась, что она не испытывает благодарности к спасителю, наоборот, злится. Она чуть не затопала от злости, как делают маленькие дети, когда родители им чего-то не покупают, – но я тебя не знаю и никуда с тобой не пойду. Мы не пойдём, – исправилась она, – у нас есть дело.

– Ты ещё кого-то ищешь?

– Кролика, я же сказала.

– На Перепутье все кого-то ищут. Но часто находят не то, что искали. Раз ты ищешь кролика, я помогу тебе. Дорога ведёт через лес. Пойдём вместе, а там решишь, доверять мне или нет. – Мальчик поправил ручку Платона. – За малыша не переживай, проснётся. Сойдём с холмов – сон сразу отступит.

– Не думай, что ты умнее меня, – объявила Маша. Ей не нравился тон нового знакомого. – Мне вообще-то восемь лет.

– Я не умнее, – спокойно произнёс мальчик, – я дольше на Перепутье.

Маша приготовилась к долгому спору, но мальчик не собирался спорить, он развернулся и пошёл вперёд.

Когда холмы открылись за берегом Реки времени, Маше показалось, что мягкие фиолетовые волны цветов простираются далеко-далеко и идти по ним придётся целый день, если на Перепутье существовали привычные день и ночь. Она представила, как разболятся ноги и лямки рюкзака натрут плечи. Рюкзак на удивление выдержал испытание шипами, надёжно держался на спине Маши со всеми учебниками для второго класса. Но холмы не сумели удержать девочку в плену колючек и совершенно не желали с ней больше знаться. Маша насчитала десять шагов, и вот они уже спускались к тёмной полоске леса.

Мальчик ловко прыгал по склону, Маша спотыкалась и поскальзывалась. Мальчик оборачивался и подгонял её:

– Быстрее!

Камни так и норовили подставиться Маше под ноги. Правая нога зацепилась за выпуклого хулигана, Маша упала, больно ударившись коленями.

– Возьми меня, – услышала она.

Она села, подула на коленки и навострила уши. Холмы приготовили следующее испытание?

– Кто тут? Покажись, – шепнула Маша, а сама раздумывала, позвать или не позвать вредного мальчишку-спасителя на помощь.

– Возьми меня, – повторилась просьба.

Маша приподнялась и увидела камень, из-за которого она упала. На камне появились едва заметные узоры и исчезли в тот же миг, когда просьба затихла.

– Возьми меня, – просьба повторилась, и узоры проступили снова.

Маша взяла камень, осторожно поднесла к лицу.

– Это ты просишь? Ты говорящий?

– Возьми меня, – попросил камень куда веселее, подтверждая Машину догадку.

Говорящий камень! Чудеса! Маша быстро сунула находку в карман ветровки и побежала за мальчиком и Платоном.

– Если что, я тебя выкину, так и знай! – пообещала она камню на бегу.

– Возьми меня, – благодарно ответил камень из кармана.