355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алина Знаменская » Русская наследница » Текст книги (страница 3)
Русская наследница
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 20:23

Текст книги "Русская наследница"


Автор книги: Алина Знаменская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 5

Виктор Пашкин уже битый час торчал в своей машине напротив подъезда общежития. Катя не появлялась. Он точно знал, что она в городе, видел ее на рынке в обществе родителей, но подойти не рискнул. Теща откровенно ненавидела неформального зятя, а тесть демонстрировал полное отсутствие интереса. Виктор отчасти понимал Катиных родителей. Им нужен был штамп в паспорте, чтобы иметь полные права на зятя. Чтобы можно было беззастенчиво впрягать его в различного рода бытовые мероприятия типа перевозки картошки с дачного участка в погреб или капитального ремонта с полной сменой сантехники. Все это Виктора, понятное дело, не прельщало. И он этого успешно избегал довольно долгое время. Он любил свободу. До сих пор у них с Катей существовало взаимопонимание. То, что он не жаждет жениться, Виктор дал понять ей сразу, как только решил, что их отношения не ограничатся одной-двумя встречами. Катька тогда не очень-то и возражала. Сказала, что не торопится замуж, хочет сначала получить образование. Это было даже удобно, что она училась в другом городе.

Здесь он мог гулять с кем хотел и сколько хотел, не вызывая ее недовольства, ну а как приспичит – наведываться к Кате. Впрочем, город без нее уже тогда казался пустым. Пашкин так и мотался к ней, как только выпадет свободный денек. А свободных дней у него становилось все меньше. К тому времени его, высокого, здорового, не страдающего разными там интеллигентскими комплексами, присмотрели ребята-макунинцы. Макунина знали в городе все – и милиция, и торгаши, и бизнесмены. Он «пас» ларьки, как грибы окружившие центр города, а заодно и возникающие повсюду кафе и магазины. Пашкин вскоре оправдал доверие группировки и к концу Катиной учебы сменил свой мотоцикл на подержанный сиреневый «кадетт».

У него появились деньги. Работы он не чурался. Набить морду кому скажут – это разве работа? Так, развлечение. Да еще деньги платят. Катю он в подробности своей «службы» не посвящал, но баловать – баловал. Если она чего-то просила – не отказывал. И преданность ее ценил. Не каждая бы пошла на конфликт с предками и ушла бы из трехкомнатной квартиры жить в общагу ради парня, который ей ничего не обещает. А Катя сделала это. И работать была вынуждена устроиться воспитательницей в этом же общежитии, хотя имела модную сейчас профессию бухгалтера.

Виктора такой расклад вполне устраивал. В любое время место для интимных встреч готово, не надо голову ломать – где? А устройся она бухгалтером в какую-нибудь фирму – тут же почувствует самостоятельность, начнет расти по службе, у нее появятся свои деньги… Это ни к чему. Пашкину нравилось, что Катя от него зависит. Нравилась ее детская радость, когда он приносил шикарный торт или дорогие конфеты. Он чувствовал себя королем, пришедшим тайно на свидание к белошвейке. Кого он собирался сделать своей королевой? Эти мысли его тогда не занимали. Конечно, у него все это время были и другие женщины. А как же? Но они приходили в его жизнь и уходили, а Катя оставалась. Почему? Он и сам не раз задавал себе этот вопрос. Почему он всегда возвращался к ней? А шут знает… Может, любовь? Правда, вопрос, почему Катя все это время ждала его и все прощала, как-то не приходил ему в голову. Так уж она, Катя, была устроена. И иначе быть не могло. Последняя отлучка, правда, несколько затянулась. Он ездил в Сочи с женой одного из местных номенклатурщиков, Лилей.

Лиля оказалась не чужда авантюрности и была на редкость азартна.

Они носились по ночным барам, играли в рулетку… Впрочем, играли во все азартные игры, которые предлагал отдыхающим этот благословенный город. Даже ночью в отеле, после горячих мгновений запретной любви, Лиля вытягивала из-под подушки колоду карт и хитро щурилась на своего любовника. Друг с другом они тоже играли на деньги. Такие короткие, но брызжущие страстью и риском романы очень будоражили кровь. После вояжа с Лилей Виктору непросто было вернуться на прежние рельсы, и он некоторое время продолжал по инерции гудеть уже в городе, оттягивая возвращение к Кате. А то, что он рано или поздно вернется, для него было ясно как день. Само собой разумелось. Этот факт даже как-то грел его, придавая его разухабистой жизни оттенок некоторой стабильности. Пожалуй, не попадалось ему в женщинах столь удачного сочетания женских качеств. Катя не была капризной и взбалмошной, хотя могла бы, поскольку внешность имела подходящую. То есть не была дурнушкой, толстушкой и простушкой. Такие в представлении Виктора права на капризы и другие дамские премудрости не имеют. Так вот – Катя не относилась ни к первым, ни ко вторым, ни к третьим. Она не отличалась азартностью и непредсказуемостью, как, например, Лиля, но какая-то невидимая пружина в ней существовала. Она, эта пружина, не торчала наружу, но предполагалась. И он, Виктор, наличие пружины чувствовал и старался не закручивать сей механизм до предела. Другими словами, старался не перегибать палку в отношениях с Катей. По крайней мерс ему казалось, что не перегибает. За десять лет их отношений она ни разу впрямую не заговорила о замужестве. Конечно, это не значит, что она не хочет замуж. Ясно, что она, как и все бабы, хочет определенности, комфорта и, возможно, детей. Так что он со своим предложением придется как нельзя более кстати. И его длительная отлучка будет легко оправдана: погулял напоследок, перед свадьбой. Если он сейчас не женится на Кате, он будет последним лопухом. Как в песне поется: «Гуд-бай, Америка…»

По капоту закапали мелкие брызги дождя. Виктор посмотрел на часы. Время поджимало. Где она может так долго торчать? Вообще ведет себя странно. Взять хотя бы эти поездки к родне. Там родни-то осталось две двоюродные тетки. А Катька уже второй раз туда мыкается. И как уедет – на неделю. Он который раз к ней приходит – не может застать. Подлая мысль, что Катя могла найти ему замену, неприятно щекотала нервы. Получается, он десять лет кормил ее и одевал, а какой-то дядя на халяву поедет с ней в Америку и будет в свое удовольствие просаживать дармовые баксы в казино. Круто…

Виктор глянул на свои кулаки, покоящиеся на руле. Ну что ж, посмотрим…

Его размышления прервало появление Кати. Она бежала без зонта, накинув на голову капюшон ветровки.

Виктор дождался, когда она скроется в вестибюле, потянулся и достал с заднего сиденья внушительный букет белых и красных роз. Захлопнул дверцу машины и нырнул в общежитие следом за Катей.

Она промочила ноги. Пашкин вошел, заняв собой половину крохотного коридорчика, она вытирала полотенцем пальцы ног. Рядом лежали белые носки. Его всегда умиляла ее привычка ходить по дому в белых носках. Эта милая особенность, наверное, должна свидетельствовать о чистоте помещения, но на самом деле лишь делала Катю похожей на ребенка и потому – беззащитной.

Он пошелестел целлофаном обертки, и Катя резко обернулась. В ее взгляде он поймал растерянность застигнутой врасплох.

Раньше ему доводилось видеть, как она прячет радость под нарочитой угрюмостью, деланным равнодушием, даже злостью. Всякий раз он признавал, что заслужил, и покорно ждал, когда через показное просочится настоящее: любовь и радость. Но сейчас он ясно прочел растерянность, граничащую с досадой. Не может быть, ему показалось! Просто ей неприятно, что промочила ноги. Вот и с волос, с образовавшихся от дождя завитков на лбу, капает вода.

– Катюха… Как я соскучился! – Пашкин неловко обнял ее рукой с букетом, притянул к себе. Поцеловал мокрое лицо.

Катя мягко отстранилась, ни слова не говоря, приняла букет и пошла в комнату.

– Проходи, – сказала она ему устало – как постороннему, которого не ждали, и ушла на общую кухню, видимо – за водой. Пашкин остолбенел.

Что это с ней? Только Катя вышла – быстро оглядел комнату, ища глазами присутствие другого мужчины. Он даже нагнулся и понюхал подушку на диване. Подушка пахла Катей. Глупо. Катька никогда не решится привести своего хахаля сюда, в общагу. Слишком много глаз. Кто-нибудь непременно нашепчет ему, Виктору. А у него разговор короткий, она это знает.

Катя вернулась, поставила розы в вазу, стала поправлять их. Виктору показалось, что она нарочно так долго возится с цветами, чтобы не смотреть на него, чтобы не дать ему прочитать, что там у нее в глазах написано. Или, может, виной тому неожиданное наследство? Такое событие кого хочешь с панталыку собьет. А Катька скорее всего и не осознала еще, какие деньги на нее свалились. Вот и ходит как в тумане.

– Кать… – Виктор поймал ее руку.

Девушка села напротив него на табуретку. Скользнула по нему взглядом и спросила, словно стряхивая с себя сон:

– Есть хочешь?

– Да… то есть – нет. Потом. Посиди со мной.

Он потрогал ладонью ее влажные волосы, провел пальцем по руке, погладил округлость коленки. Катя сидела не шевелясь, она будто даже с интересом наблюдала за ним, но не реагировала.

Пашкин несколько подрастерялся. Обычно, обижаясь на него за долгое отсутствие, Катя дулась, злилась. Бывало – закатывала скандалы, но никогда не была такой. Едва он начинал свой сексуальный ритуал, она моментально отзывалась. Катька не умела скрывать свою чувственность под маской равнодушия.

Он накрыл ладонями ее колени. Держал их крепко и, как ему казалось, нежно. По его сценарию, он должен уложить ее в постель, сделать их близость потрясающей, неистовой. Запоминающейся. Неповторимой. Уж он приготовился постараться. А потом – заговорить о свадьбе. Все получилось бы естественно, особенно под звуки дождя, барабанящего по карнизу. Катя безжалостно ломала сценарий.

Пашкину это совершенно не нравилось. Он и так уже потерял уйму времени, на вечеринку у шефа не успеть. Да Бог с ней, с вечеринкой, придется отбрехаться. Дело, кажется, приняло нежелательный поворот. Внезапную потерю чувственности у Кати Виктор мог объяснить себе однозначно: она удовлетворена другим.

Ревность ударила в голову подобно стакану мутного самогона, и он почувствовал, что краснеет. Сейчас у него начнут краснеть уши, и можно не сомневаться – запылают, хоть прикуривай.

– Я чайник включу, – полуспросила Катя и встала. Она нажала кнопочку на белом чайнике «Тефаль», его подарке. Тот мгновенно подал признаки жизни, издавая тонкий равномерный звук.

Пашкин скрипнул зубами. Он не может позволить себе сейчас ревновать. Нужно сохранять хладнокровие. Ему захотелось высунуть голову в форточку и подставить уши дождю.

– Я тебя люблю, Кать, – хрипло проговорил Пашкин, глядя ей в затылок.

Катя обернулась и стала на него смотреть. Словно он невесть что сморозил. Он и сам себе удивился: охрип вот некстати. Где его всегдашний кураж, непринужденность, обаяние? Все катилось кувырком.

– Что это ты, Вить? – Катя пожала плечами и шагнула к буфету. Достала чашки из коричневого небьющегося стекла. – Случилось что-нибудь?

– Случилось, – кивнул Пашкин. – Я понял, что не могу без тебя жить. Ты та единственная женщина, которая мне нужна.

В маленькой комнате общаги, по длинным коридорам которой носились студенты, а с верхнего этажа так бухала музыка, будто кто-то сваи вколачивал, слова Пашкина прозвучали неестественно и, пожалуй, пошловато. Как плагиат. Он и сам почувствовал, что эту фразу уже тысячу раз слышал в сериалах и сейчас, пожалуй, выглядит плохим актером.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, – быстро сказал он и встал. Выключил чайник. Прошелся по комнате. Катя смотрела сквозь цветы в серую пелену дождя. Она словно и не слышала его.

– Зачем? – наконец спросила она.

– Как – зачем? Мне тридцать три скоро. Я хочу обзавестись семейством, – бодро начал он, доставая из шкафа чай в пакетиках и сахар. Налил в чашки кипяток.

– А я за десять лет уже привыкла… вот так, – усмехнулась Катя и взглянула на него. В ее взгляде не было ничего, за что можно было бы уцепиться: ни ревности, ни обиды, ни боли. Могли ли свалившиеся неожиданно деньги так затуманить ей мозги? Деньги, это Пашкину было известно, рождают во взгляде женщины другое… Азарт, некоторое превосходство, презрение, наконец. Но в глазах Кати царит совершенно неуместная отрешенность. Она как бы и не здесь, не с ним. Тогда – где? С кем? Ответ плавно вытекал из вопроса: в другом месте, с другим. Пашкин принялся неторопливо помешивать ложечкой чай в чашке. Этого нельзя допустить. Если он упустит свой шанс, он будет последним идиотом.

– Я знаю, Кать, что тебе частенько приходилось трудно со мной, но… я всегда чувствовал, что ты любишь меня. Если тебе кажется, что я не ценил этого, то ты ошибаешься! С годами научился ценить. Я понимаю, Кать, что такая любовь, как у нас… это не купишь за деньги, это редко бывает. Обычно женщины хитры, корыстны, а ты…

Пашкин исподволь наблюдал за Катей. Она стояла, прислонившись спиной к дверце шкафа, и молча смотрела на любовника.

Пашкину под этим взглядом становилось все более неуютно, но он не подавал виду. Катя не притронулась к чаю, достала сигареты, медленно распечатала пачку, вытянула сигарету, подержала в ладонях, словно грея ее. Закурила. Она думала.

Пашкин понимал, что задача номер один сейчас – заставить ее думать в нужном ему направлении. От усилий он вспотел. Натуральным образом – спина взмокла. Говорил он обычно мало, ему всегда легче было перейти к делу. Но сейчас нужны были слова. И он энергично шевелил свое серое вещество.

– Ты не такая, Кать. Я, конечно, не подарок, но я тебя люблю. Я хочу всегда и везде быть с тобой. Ты выйдешь за меня замуж?

Пашкин решил, что сказано достаточно. В конце концов, он никогда столько не признавался ей в любви. Тем более вот так, на сухую, без постели. Ее должно это пронять.

Катя курила свою сигарету, смотрела на него и молчала. Что она взялась его разглядывать? Сравнивает с другим? Хочет запомнить перед отъездом в Америку? Обдумывает его предложение?

Ну что ж, пусть подумает.

Он потянулся за чайником, чтобы подлить горяченького.

– Я, кажется, не люблю тебя, Витя. – Ее удивленный голос подтолкнул его руку с чайником, кипяток плеснулся мимо чашки на стол, оттуда – на джинсы. Пашкин выругался и почти бросил чайник на стол. Катя схватила полотенце, стала прикладывать к его штанам; кинулась за тряпкой – вытереть лужу на полу. Уронила сигарету.

Пашкин поднял сигарету и затушил ее в блюдце.

– Что ты сказала? – тихо переспросил он.

– Я тебя не люблю.

– И когда ты это поняла?

– Сегодня.

– Надеешься выйти там за миллионера? Витька Пашкин тебе маловат стал, да?

Катя отхлебнула холодного чая.

– Думаю, что вообще не буду выходить замуж, – спокойно ответила Катя.

– Действительно, зачем тебе? Ты теперь богатая у нас. Капиталистка. Вот когда ты на зарплату бюджетную перебивалась, тогда – да! Как ты Витьку Пашкина встречала? Висла на нем как на звезде какой. А когда я шубу тебе подарил, помнишь? Ты с меня всю ночь не слазила! Шубой укрывались. А кто тебя десять лет «мишками» кормил? Не думал я, что ты такой сукой окажешься!

Катя достала новую сигарету и закурила.

– Наследство здесь ни при чем, – сказала она.

– Тогда что же? Новая любовь? – зло спросил Виктор. Он входил в раж. Если он сейчас узнает имя соперника – тому не жить. Это однозначно.

– У меня никого нет, – все так же спокойно ответила Катя, выпуская дым.

Пашкину показалось: она не врет. Он уставился на нее, не в силах оторвать глаз. Какая она сейчас! Прямая, отрешенная, равнодушная. Какая-то далекая, почти нереальная в клубах сигаретного дыма. Она вдруг перестала быть маленькой влюбленной девочкой. Она стала женщиной, причем женщиной совсем ему незнакомой.

У нее появилась тайна. Сторона жизни, о которой он ничего не знал. Когда с ней произошло это превращение? Еще три месяца назад она была его зеркалом, его верной любящей Катькой, Котенком… Что же могло произойти зато время, которое он провел с Лилей в Сочи? Зачем он потащился в этот Сочи, идиот! Нужно было пасти ее, лелеять, как редкое растение, ползать вокруг нее на коленях. Глаз не спускать! Дорого бы сейчас заплатил Пашкин за ее секрет, пусть даже тот выеденного яйца не стоит.

…Ее глаза были похожи на дождь и на дым одновременно. На миг ему показалось, что она забыла о том, что он рядом с ней в комнате.

– О чем ты думаешь сейчас? – резко спросил Пашкин, стремясь зафиксировать тот момент, когда она очнется от своих мыслей и осознает его вопрос. Он надеялся, что выражение глаз подскажет хоть что-то, выдаст Катьку. Но ничего в ее глазах не мелькнуло. Она по-прежнему смотрела в окно. А потом невзрачно произнесла:

– Я думаю о том, что наша с тобой дочь могла бы ходить в школу. Во второй класс.

– Я так и знал! – закричал Виктор. – Я так и знал, что когда-нибудь ты меня этим попрекнешь! И с чего ты взяла, что у нас была бы именно дочь?

Катя пожала плечами, затушила окурок.

– Просто знаю.

– Выдумки! Ты вспомни себя! В двадцать лет ты была сопливой девчонкой, какую тебе еще дочь? На что бы мы ее растили тогда? А жили бы где? Вместе с твоими родителями, с сестрой, мужем сестры, их двумя детьми и твоим братом Вадиком в придачу? Нет, ты реально посмотри на вещи, прежде чем из меня чудовище делать!

– Не кричи, пожалуйста, Вить. – Катя взяла чашки и ушла на кухню.

Пашкин от собственного бессилия бил правым кулаком левую ладонь. Нашла что вспомнить! Один раз на аборт сбегала и теперь машет этим фактом как флагом.

Другие вон то и дело бегают, и ничего. Да и потом – разве он бросил ее тогда? Испугался? Он и денег достал, и врача нашел, и под окнами сидел, покатам все происходило.

А петом уж предохранялся как следует. По крайней мерс у нее об этом голова никогда не болела.

Катя вернулась, поставила чашки на место, стала вытирать стол.

– Ты уж если решила от меня избавиться, так и скажи, – угрюмо пробурчал Пашкин, следя за ее движениями. – И нечего причины выкапывать.

Катя взглянула на него, что-то собираясь сказать, но передумала. Промолчала. У него вдруг мелькнула надежда. Возможно, дело просто в ее настроении. Вспомнила о том случае, и обида давнишняя сделала ее на миг такой отчужденной.

Он сделал над собой усилие и улыбнулся:

– Кать, давай поженимся как люди и родим ребенка. Долго, что ли?

– Мне больше нельзя иметь детей, – без эмоций ответила она. – Ты уже забыл, что у меня проблемы с почками? Мой поезд ушел, Витя.

И вдруг она как-то головой потрясла, будто стряхивая что-то ему невидимое, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла чужой, заимствованной с чьего-то лица. Катя добавила:

– Не бери в голову, это я так, к слову.

Ничего себе, пирожки с котятами: «Не бери в голову». Наговорила тут воз и маленькую тележку, а потом – «не бери в голову». Пашкин глубоко вздохнул. Как вести себя с новой Катей, он не знал.

– Ты не торопишься? – спросила она. Он машинально крутнул головой, а потом уже сообразил: она гонит его! Дает понять, что хочет остаться одна. Он все еще не верил. Сделал вид, что не понял се намеков.

– Это кстати, – чужим голосом добавила Катя. – Сейчас должны подъехать папа с Вадиком за телевизором. У них телевизор совсем сломался. Я им свой хочу отдать. Оставайся с нами ужинать.

Пашкин скрипнул зубами. Ага. Приятный вечерок в компании брата Вадика, который его, Пашкина, откровенно ненавидит и даже не пытается это скрыть. Ну уж нет. Такое развлечение не для него. Внутри у Пашкина все кипело. Эх, сейчас бы морду кому-нибудь набить!

Еще не решив, что же он предпримет в отношении своей любовницы, Пашкин сухо распрощался и вышел из общежития.

Глава 6

Анечке Кирилловой исполнилось двенадцать лет, и несмотря на свой нежный возраст, а может быть, благодаря ему она то и дело бывала влюблена. В настоящее время ее воображение занимал мальчик из параллельного класса, Саша Сурков.

Намеченная на сегодня ассамблея у них в школе приходилась как раз кстати – Саша тоже, как и Аня, занимался хореографией и вполне мог пригласить ее сегодня на танец. Их школа-комплекс – особенная. Кроме обычных предметов, ребята занимаются искусством: кто-то музыкой, кто-то театром, а некоторые – танцами. Анина мама всегда мечтала танцевать и потому записала дочь на танцы. Аня была не против. Она уже научилась танцевать вальс, мазурку, менуэт и второй раз должна была участвовать в ассамблее. Платье – настоящее, бальное – висело высоко на дверце шкафа, и Аня из любой точки комнаты могла любоваться его неземной красотой. Платье перешили из маминого свадебного, над ним неделю трудилась бабушка, ей помогала соседка. Когда Аня примеряла платье, оно плотно обхватывало талию. Пышные рукава закрывали острые плечи, а длинная, до пола юбка надежно прятала худые ноги с торчащими коленками и делала девочку похожей на принцессу.

Теперь Аня сидела перед зеркалом и накручивала волосы на электрощипцы. Занятие не из легких. Она уже умудрилась обжечь все пальцы на левой руке и прижгла лоб. Как оказалось, челка – это самое трудное. Из соседней комнаты раздавалось мерное бурчание брата и изредка – четкий и звонкий голос Виталькиной учительницы Эльвиры. Они учили таблицу умножения. Вот бы Эльвира посидела у них подольше, занимаясь с братом! Но – нет… Вот ее голос стал раздаваться ближе, учительница вышла в коридор, Виталька зашумел, устав от неподвижности. Сейчас он начнет виснуть на Эльвире и упрашивать ее поиграть с ним в настольный футбол. Но его просьбы, конечно же, оказывают обратное действие. Чем настойчивее упрашивает Виталька, тем холоднее Эльвира. Но брат никак не усвоит этот урок. Учительница тверда и непоколебима.

Виталька никак не может взять в толк, что, кроме него, у Эльвиры есть еще ученики. Он считает Эльвиру чуть ли не своей собственностью и даже не пытается запомнить ее труднопроизносимое отчество. Дня отложила электрощипцы и вышла в коридор.

– Эльвира Валерьевна, попейте с нами чаю, – вежливо предложила она.

– Спасибо, Анечка, в другой раз. Передай маме, что я довольна Виталиком. Стихи он выучил хорошо.

Аня кивнула. Виталька засмущался, как пятилетний ребенок, закривлялся, схватил сумку учительницы, лежавшую на стиральной машине, и вцепился в нее, как делал это обычно. Брат был почти одного роста с Эльвирой. Учительница сделала вид, что ничего не замечает, и посмотрела на Аню.

– Идешь на ассамблею?

– Да.

– Ваши хореографы просто энтузиасты, – похвалила Эльвира. – Ни в одной школе города нет такого. – И добавила: – Ты прекрасно выглядишь.

– А я? – встрял Виталька. – Я тебе нравлюсь?

Аня глянула на брата. Скорее всего он сейчас затеет свою обычную возню с сумкой. Всякий раз, когда Эльвира собирается уходить, он начинает эти дурацкие игры с ее вещами. Прошлый вторник она так и ушла без зонта. Мама потом бегала относить его и извиняться. Говорила, дескать, Виталька обожает Эльвиру и поэтому не хочет расставаться с ее вещами. Маме бывает неудобно за него. Бабушка же говорит, что учительница получает за это зарплату и прекрасно осведомлена, что ребенок болен.

Возможно, Эльвире не нравится поведение Витальки, но она этого не показывает и не перестает ходить к ним. А вот девочки…

– Виталька, сейчас же отдай сумку Эльвире Валерьевне, – твердо произнесла Аня и потянула брата за руку.

Учительница натянуто улыбалась.

– А пусть не уходит, пусть чай с нами пьет!

– Виталька!

Но брат уже принялся носиться с сумкой по комнате, перепрыгивая с кресла на кресло, на диван и снова на кресло.

Анино праздничное настроение покачнулось. Она с чувством стыда и полнейшего бессилия взглянула на учительницу.

– Эльвирочка, не уходи! – повторял Виталька, размахивая сумкой.

– Ты не опаздываешь? – поинтересовалась учительница у Ани, делая вид, что Виталькина выходка ее ничуть не смущает.

Не сказать, чтобы Аня очень уж обожала училку брата, но порой бывала очень признательна той за такт.

– Время еще есть, – отозвалась она. – За мной девочки зайдут.

– Тогда давай пить чай.

Аня повела Эльвиру на кухню. Не успела она налить в чайник воды, как в комнате что-то загремело, и раздался тонкий вой Витальки.

Аня и Эльвира бросились в комнату. Виталька промахнулся и грохнулся рядом с креслом, сбив коленкой стул. Падая, он задел Анино платье, и оно накрыло его, ударив по голове вешалкой.

– Ушибся? – спросила Эльвира, хватая с кресла свою измученную сумку.

Тот продолжал подвывать, не реагируя на вопрос.

– Ну, я пойду, – бросила учительница и шмыгнула к двери.

– Я уронил твое платье… – тоненьким голоском пискнул Виталька, не глядя на сестру. В его голосе дрожал неподдельный испуг.

Аня молча подняла платье и положила на диван.

– Оно не помялось, Виталька. Вставай.

– Я уронил его! Я не хотел. Ты не будешь плакать, Анька? Оно не порвалось?

Аня чувствовала, как от хорошего настроения не остается и следа. Было уже половина пятого. С минуты на минуту за ней должны зайти девочки, а у брата, кажется, начинается истерика.

Аня хорошо знает, как это бывает у него: буйство мгновенно переходит в слезы, а безудержные рыдания могут закончиться приступом. Страшным приступом эпилепсии. А дома никого нет. Что она будет делать? Почему мама до сих пор не пришла? Обещала же прийти с работы в четыре, чтобы успеть нарядить дочь и поправить прическу, и, как обычно, не сдержала обещания! Никому, совершенно никому нет дела до нее, до ее переживаний, она совсем одна! Маме важно лишь, чтобы она, Аня, хорошо училась, больше ничего ее не интересует!

Виталька тихонько скулил, свернувшись калачиком на паласе.

– Хочешь, я подарю тебе свою коллекцию музыкальных открыток? – выпалила Аня, с ужасом глядя на часы и ожидая звонка в дверь.

Открытки она собирала с девяти лет. Их накопилось уже порядочно, каждая из них заключала в себе свою мелодию. Стоит приоткрыть – и музыкальная фраза вырывается наружу и живет отдельной жизнью, но прикрой – и ее как не бывало. Аня тщательно прятала свою коллекцию от брата потому, что он мог испортить сокровище. А когда к ней приходили девочки, она демонстрировала им свое богатство. Подруги приходили к ней так редко, что она была готова подготовить к их приходу целую программу.

– Ты дашь мне открытки? – недоверчиво просипел брат, подняв голову.

Аня кивнула. В его глазах мелькнул интерес.

– Насовсем?

Аня часто закивала, яростно борясь со слезами. В конце концов, открытки – это всего лишь открытки. Зато когда Света и Наташа придут, брат не станет виснуть на них в своем порыве обожания, не замечая, что до смерти пугает девочек. Он будет поглощен новой игрой.

– Бери открытки и уходи в спальню, – скомандовала Аня. – Я буду переодеваться.

Виталька поднялся, недоверчиво оглядываясь на сестру, подставил стул и полез руками в ящик стенки, где лежала коробка из-под конфет, наполненная музыкальными открытками.

Минуту спустя Аня уже слышала, как рождаются и умирают знакомые мелодии. Наверняка Света зашла за копушей Наташей и ждет, когда та поест.

Аня надела платье и достала туфли. Девочки договорились добежать до школы прямо в бальных платьях – тут рядом. Бежать через двор в компании подруг и ловить на себе любопытные взгляды – это даже интересно. А вот тащиться в школу одной в подобном наряде – это немыслимо… Аня отогнала от себя неприятную мысль. Девочки вот-вот прибегут, нечего тоску нагонять.

Прошлую ассамблею у нее не было бального платья, она пошла в обычном. Конечно же, только поэтому ей пришлось танцевать с «привидением».

Мальчишек было меньше, и они побежали приглашать тех девочек, которые были в бальном. А она, Аня, так и осталась стоять у стены. А потом учительница заставила их всех встать в ряд, чтобы не портить рисунок. И приказала танцевать с «привидениями». Те, кто оказался в парах, смеялись над ними. Но сегодня все будет по-другому. У нее такое великолепное платье. И локоны получились как в XIX веке. А танцует она получше других.

Аня видела в окно, как дети стайками бегут в школу. Она узнала нескольких мальчишек из параллельного. Девочки же были трудноузнаваемы, потому что платья и прически совершенно меняли их.

Девчонки бежали кучками по двое, по трое-четверо.

Они все вчера договорились зайти друг за другом, чтобы идти на ассамблею. Все сошлись на том, что, хоть школа и рядом, шествовать одной через дворы в бальном платье до пят все же как-то неловко.

Аня начала всерьез волноваться. Было уже без пятнадцати пять, а девочки все не шли. За стеной непрекращающимся потоком лились знакомые музыкальные фразы. Аня надела туфли и вышла в коридор. На всякий случай открыла входную дверь и села перед зеркалом в ожидании подруг. Из соседней комнаты доносилась одна и та же мелодия. Она назойливо лезла в уши, превращаясь из любимого шлягера в насмешку.

Катя еще не придумала, как построить разговор с сестрой, но знала, что разговора не избежать. Даша – медик. А Кате просто необходима была сейчас медицинская консультация. Вопрос довольно щекотливый, и она не придумала, к кому можно обратиться, кроме старшей сестры. Дверь Дашиной квартиры оказалась незапертой, Катя вошла и сразу услышала всхлипывания. Анька сидела на полу посреди комнаты, в белом бальном платье и ревела.

– Виталька обидел? – не здороваясь, спросила Катя.

Аня хотела что-то ответить, но у нее не хватило дыхания, и она захлебнулась собственным всхлипом и заревела в голос, с каким-то даже облегчением, видимо потому, что нашелся сочувствующий.

Катя прошла в спальню. Виталька спал. Вокруг него веером были разложены Анюткины музыкальные открытки.

– Он что, без спроса взял твои открытки?» – спросила Катя, вернувшись к племяннице. Та подняла на тетку красные несчастные глаза и искаженным слезами голосом выпалила».

– Забери меня с собой в Америку, Кать!

Тетка достала из сумки носовой платок и стала утирать зареванное лицо племянницы.

– А как же мама? – спросила Катя, пытаясь догадаться, что же за горе случилось у Аньки на сей раз.

– Я ей не нужна! – с готовностью выпалила Анюта. – Я никому не нужна! У меня нет подруг и никогда не будет. Никогда! Со мной никогда не захочет дружить ни один мальчик!

– Постой, постой. – Катя села на пол рядом с племянницей и взяла ее за руку. – Это почему же?

– Неужели ты не понимаешь? – с болью проговорила девочка. – Из-за Витальки! Все знают, какому меня брат! Девочки не хотят приходить ко мне, потому что он пугает их! А Лене Ерычевой ее мама запретила ко мне ходить совсем! А сегодня за мной никто не зашел. Никто! Все пошли на ассамблею компаниями, только я никому не нужна!

Анютка старалась кричать шепотом, от этого усилия лицо ее покраснело и выглядело до невозможного жалким.

– Глупости, – строго сказала Катя, надеясь своим тоном привести племянницу в чувство. – Глупости! Ты могла пойти на ассамблею одна и не ставить себя в зависимость от чужих предрассудков.

– Да! Одна! Вечно одна! И снова танцевала бы с «привидением»!

Анютка разрыдалась, уткнувшись в гипюровый подол. Катя гладила ее по завитым волосам и не знала, чем утешить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю