Текст книги "Рябиновый мед. Августина"
Автор книги: Алина Знаменская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Она дотронулась до его щеки – он открыл глаза. Мутный взгляд обвел потолок, окружающее пространство и остановился на ней. Алексей смотрел на нее несколько секунд, потом закрыл глаза. И вновь открыл.
– Где я? – спросил он, глядя на нее и либо не узнавая, либо не слишком доверяя себе.
– В госпитале.
– Вы?!
Ася улыбнулась.
В комнате, выходящей окнами в сад, тесно стояли узкие походные кровати. На них лежали раненые, которые не без любопытства наблюдали за их разговором.
– Вы лежите, Алексей, не разговаривайте, я доктора позову.
Она разыскала Грачева и привела его к Вознесенскому. Сама ждала за дверью. В копилке ее девичьей памяти уже имелось несколько смертей небезразличных ей людей. Сейчас она была полна решимости побороться со смертью. Хотя бы ради матушки Александры, которая когда-то давно, в другой жизни, гладила девочку Асю по голове.
– Будем наблюдать, – коротко резюмировал доктор и разрешил покормить жидким.
Ася побежала в кухню, где хозяйская кухарка готовила обед. Вернулась в палату с миской бульона. Вознесенский молча и будто бы все еще недоверчиво наблюдал за ней.
– Это действительно я, а вы действительно живы, – твердо сказала Ася и села на табурет между кроватями. – Вам не помешает поесть.
– Не помешает, – попытался улыбнуться Алексей. Ася стала кормить его с ложечки, после каждого глотка заставляя прислушиваться к себе. Нет ли боли в животе? В горле?
– Как вы сюда попали? – шепотом спрашивал он между глотками.
– Обещаю рассказать, как только вы поправитесь.
– А если не поправлюсь? Так и унесу свое любопытство в могилу?
– Ну и не смешно! – строго оборвал а Ася. – Ешьте лучше.
– Вы давно из Любима?
– Очень давно.
– Вышли замуж?
– Слишком много вопросов, господин подпоручик!
– Поручик.
– Вот как? Поздравляю.
– Значит, не вышли. От наших письма получаете? Как они?.
– Нет, я… Мы не переписываемся с Машей. Так получилось.
– Но почему?
– Ну вот, бульон пошел вам на пользу, вы разговорились. Мне пора.
– Вы придете? Приходите скорее, Ася.
– Если вы не станете задавать вопросов.
– Обещаю.
Вечером все так же в своем кресле ее ожидала Софья Аркадьевна.
Ася покачала головой:
– Снова вы не ложитесь!
– Тиночка, ты обо мне не тужи, на том свете отосплюсь. Расскажи, что сегодня было. Неужели новые раненые прибыли? Саввишна говорила, флигель забит?
– Да, бабушка. Раненые все прибывают, медикаментов не хватает, врачи не высыпаются, санитары шевелиться не хотят. И еще… Вы знаете, я сегодня встретила своего земляка. Более того, он брат моей гимназической подруги, ужасный был задира в детстве… А теперь лежит абсолютно без сил, и врач был уверен, что он сегодня умрет. Но он, кажется, поправляется.
– Вот ведь как бывает… А что у него?
– Истощение. Доктор считает, что он долго голодал, а потом еще и замерз на снегу. А у нас его отогрели, вот он и пошел на поправку.
– Надо же! – оживилась старушка. – Вы знаете, Тиночка, что я подумала – раз уж он ваш хороший знакомый и у него нет ранения, то не поместить ли его у нас, наверху?
– Бабушка! Думаю, это лишнее…
– Ведь ему необходимо диетическое питание, особый уход… Я сама могла бы чем-то помочь. А то чувствую себя какой-то старой ненужной вещью.
– Как вы можете наговаривать на себя что-то подобное? – возмутилась Ася. – Вы отдали свой дом под военный госпиталь! Постоянно помогаете всем, чем можете!
– Ну, ну, ну! И все же это гораздо меньше того, что делаешь ты.
– Я… я должна что-то делать.
Да, она сразу поняла, еще год назад, что должна постоянно что-то делать. Только так она сможет победить острую колючую боль души. Тогда это оказалось спасением для нее.
Она хваталась даже за то, о чем ее не просили. Приползая к себе наверх, она заставляла себя тщательно вымыться и падала в сон как и пропасть. То, что прошли все сроки ее женских недомоганий, поначалу ее не смутило. Она списала это на переутомление, а потом и вовсе забыла думать об этом. Работа не оставляла времени на мысли о себе. Она поняла, что беременна, когда начал округляться живот. Моясь вечером, как обычно, в холодной, она увидела себя в зеркале и застыла. Ошпаренная подозрением, Ася повернулась. Показалось? Она встала к зеркалу боком. Живот, обычно плоский, упруго торчал. На ощупь он был жестким, и как она ни пыталась его втянуть, он продолжал выпячиваться, заявляя очевидное. Неужели это возможно? Господи!
Ася торопливо нацепила платье, застегнула все пуговицы. Ее кашемировое платье, сшитое в стиле «гимназистка», имело широкую юбку, а сверху – пелерину. Платье сестры милосердия и вовсе напоминало одежду монахини – было широким, без затей. Пожалуй, какое-то время она сможет скрывать. Допустим. А дальше? Как только в госпитале узнают, ее уволят, это ясно. Куда она пойдет?
Ася смотрела в зеркало и спрашивала себя: что делать?
И ответ у нее находился один: как можно дольше скрывать. А там – будь что будет Ася держалась стойко. Она работала как машина, научившись отключать эмоции. Вскоре она даже стала чем-то похожа в поведении на Елену Павловну – строгая, немногословная. С каждым днем ей становилось все тяжелее работать, к концу зимы она стала задыхаться, поднимаясь к себе наверх после работы. Теперь постоянно перед ней даже ночью стоял вопрос: как быть дальше? В молитвах, которые Ася возносила Богу по вечерам, была одна-единственная просьба: позаботиться о ней и ребенке. Сама она выхода не видела.
Весной, когда мартовский рыхлый снег посерел и заметно просел вдоль дорог, а на проталинах в саду стала деловито прогуливаться большая черно-серая ворона, Ася родила мальчика.
Она почувствовала недомогание еще днем, во время дежурства, но не придала этому значения. Вечером, зайдя переодеться в холодную, Ася внезапно почувствовала резкую боль и поняла, что не сможет сделать ни шагу.
Не дождавшись девушки к чаю, барыня послала на ее поиски ключницу та и нашла на полу в холодной скрюченную от боли Асю. Поднялся переполох, послали за доктором. Слава Богу, Грачев оказался на операции, и на зов ключницы явилась Елена Павловна.
Женщина вошла, глянула на распластавшуюся свою помощницу, увидела явно обозначенный сквозь складки одежды живот и бесстрастно заявила:
– Да она у нас сейчас родит.
Елена Павловна отодвинула ошарашенных барыню и ключницу, подхватила роженицу и, на ходу отдавая распоряжения, повела ее в комнату. Сонную Марусю отправили за полотенцами, ключница побежала за водой. А барыня велела принести свое кресло в комнату роженицы и вознамерилась присутствовать на родах лично, дабы руководить своей бестолковой и нерасторопной прислугой. Судя по всему, Софью Аркадьевну не слишком поразил тот факт, что Августина оказалась на сносях, – пожилая женщина много чего повидала на своем веку. Но вот когда Елена Павловна стащила с Аси больничное платье и сняла медальон, который машинально передала Софье Аркадьевне, та вдруг затихла в своем кресле, склонилась над вещицей, и, когда подняла голову, лицо ее преобразилось – на нем читалось потрясение, которое она никому из присутствующих не объяснила.
Ася об этом не знала. Эти важные минуты своей жизни она переживала обособленно – не видя и не слыша ничего вокруг. Боль и короткие передышки, в которые она словно проваливалась в небытие. Снова боль, и она, стиснув зубы, пытается выполнить указания Елены Павловны. Кто заходил, выходил, кто был в комнате – ничего этого она не замечала. И когда под утро наконец Ася услышала настырный, словно обиженный крик младенца, она закрыла глаза и отвернулась к стене, совершенно обессиленная.
В это утро она не обнаружила пропажу медальона. Ей принесли завтрак, и она с аппетитом съела большой кусок теплого пшеничного хлеба с маслом и яйцо всмятку, выпила чаю с молоком. Вошла сияющая Маруся, держа, как куклу, тугой сверток с младенцем.
– Мальчик, – сказала она, словно хвастаясь.
Следом вошла ключница, как и внучка, сияя сдержанной радостью.
– Кормить пора. Молоко-то прибыло?
Ася неумело приложила ребенка к груди. Он потешно сосредоточился, напряг лобик и стал жадно тыкаться в поисках еды. Ася помогла, он больно уцепил сосок и жадно зачмокал. У мальчика были темные волосики, спускающиеся на лоб славным завитком, и серо-коричневые, как земля, глаза, которые он жмурил от удовольствия, чмокая.
– Ну, позовешь, коли что понадобится, – сказала Саввишна, не дождавшись от Аси ни слова. Маруся тоже ушла.
Ася любовалась сыном и находила, что он необыкновенно красив, когда в комнату вошла Софья Аркадьевна и, усевшись в свое кресло, как Асе показалось, стала ждать объяснений.
– Вы на меня сердитесь? – спросила Ася.
Софья Аркадьевна словно не расслышала вопроса. Она раскрыла на своей дрожащей руке какую-то вещицу и, протянув ее Асе, строго поинтересовалась:
– Откуда это у вас?
– Мне подарил отец. Я думаю, что это портрет моей матери.
Старушка помолчала, строго поджав губы.
– Теперь, Тина, вы расскажете мне о себе все, что вы помните. Это очень важно.
Ася рассказала о своем детстве, об отце, о рождественской открытке для Нинель. И пока она говорила, Софья Аркадьевна смотрела на нее и не перебивала. Смотрела она так, будто слушала глазами, – все Асино повествование отражалось на ее морщинистом породистом лице, а глаза словно искали чего-то еще, того, что за словами Аси видела эта старая женщина.
Когда Ася замолчала, Софья Аркадьевна некоторое время безмолвствовала, губы ее, сжатые в неровную линию, вздрагивали. Затем барыня поднялась и сказала:
– Я распоряжусь, чтобы для тебя и ребенка приготовили другую комнату.
Войдя в ту комнату, Ася сразу увидела портрет на стене. Это был портрет, в точности повторяющий медальон. Вернее, медальон был миниатюрной копией портрета. Теперь Ася точно знала – это ее мать. С замирающим сердцем она ходила по комнате, хранящей вещи ее матери. Вероятно, здесь все оставили так, как было при ней. На комоде стояли часы в тяжелой серебряной оправе и несколько фарфоровых статуэток – фигурки пастушек и пастушков. У окна было небольшое бюро с чернильницей. Ася живо представила, как, сидя за бюро, мать писала открытку той самой Нинель. Как же Асе остро захотелось узнать все о матери! Что она читала по вечерам, какие носила платья, о чем разговаривала с подругой, где любила гулять…
Но Маруся несла ей сына. Подошло время кормления.
Несколько дней после родов хозяйка имения не заходила к Асе. Та уже решила, что рождение ребенка – незаконнорожденного – положило пропасть между ней и строгой Софьей Аркадьевной. Но однажды, зайдя в комнату к ключнице, которая готовила ванну для малыша, увидела Софью Аркадьевну, склонившуюся над правнуком. Старушка внимательно наблюдала за барахтаньем освобожденного от пеленок младенца и покачивала головой. Увидев Асю, она выпрямилась и спросила:
– Как ты решила назвать сына?
– Юлианом.
– Это совершенно в духе твоей матери. Только она могла дать ребенку такое замысловатое имя – Августина. Вероятно, в знак того, что роман с твоим отцом у них развернулся как раз в августе, когда я выехала на воды…
– Расскажите мне о ней, Софья Аркадьевна!
– Я думаю, у нас впереди достаточно времени для этого, дитя мое… Теперь тебе нужно выкупать этого баловня.
Каждое утро Ася приходила в палату к Вознесенскому, чтобы принести ему горячий чай со сливками, свежий омлет и хлеб с маслом. Алексей шел на поправку.
Однажды, когда возвращалась из сортировочной, Ася застала его на крыльце – он курил.
– Вы курите! – Она покачала головой. – Разве можно?
– Это пустяки. Я здоров, и меня скоро отправят назад. Я хотел с вами поговорить, Ася.
– Как назад? Вам нельзя назад, – растерялась она. Таким нелепым и противоестественным представилось ей то, что человека, только что с трудом отвоеванного у смерти, вдруг вернут назад, в ее костлявые хищные лапы.
– В госпитале нет мест, и никто не станет держать здесь практически здорового человека. А на фронте не хватает людей.
– Бабушка… Я хотела сказать, хозяйка этого дома предлагала приготовить для вас комнату наверху. Я поговорю с доктором. Вам нельзя сейчас выписываться, Вознесенский. А если вы будете курить, то еще очень долго не выздоровеете.
– Так вы поговорите со мной?
– После того, как поговорю с доктором.
К вечеру Вознесенский перебрался в кабинет наверху. Там стоял огромный кожаный диван, огромный же письменный стол и во всю стену книжный шкаф, где под стеклом покоились Дарвин, Бокль, «Жизнь животных» Брема, полное собрание сочинений Белинского и целые полки «Современника» и «Отечественных записок». На стене над диваном было развешано оружие: морской палаш, кавалеристские сабли и несколько шпаг в кожаных потрескавшихся ножнах, эпохи Екатерины и Александра I.
– Былое вооружение наших воинственных предков, – усмехнулся Алексей и остался доволен. В его взгляде, потухшем было, появилось прежнее озорное и задиристое выражение, которое сразу покорило хозяйку дома.
– У Алексея глаза настоящего гусара, – поделилась она с Асей. – В наше время такие молодые люди имели невероятный успех у девиц.
Софья Аркадьевна немедленно взялась опекать гостя и вскоре знала о нем, его семье и его учебе в военном училище гораздо больше Аси. Та заподозрила, что даже свои детские неловкие ухаживания за подружкой сестры Вознесенский не утаил от любопытной старушки. Всякий раз, возвращаясь с дежурства, она заставала эту парочку весело воркующей у самовара.
И всякий раз, едва Ася, переодевшись, выходила в гостиную, Софья Аркадьевна ссылалась на усталость и начинала собираться:
– Тина, займи гостя, я, детка, право, устала что-то сегодня. Молодой человек умудрился расположить меня к себе за столь короткое время, и у меня открылся приступ болтливости. Я совершенно утомила молодого человека своими разговорами.
– Как можно, Софья Аркадьевна! Мне очень приятно было беседовать с вами! – неизменно уверял Вознесенский, но старушка поднималась с извинениями:
– Что-то устала я сегодня, Тиночка. Пойду лягу. Вы уж тут без меня…
– Спокойной ночи, бабушка.
Между тем Ася валилась с ног, и ей было не до разговоров с Алексеем. И еще, если он начнет задавать вопросы…
Но все же она садилась к самовару, и некоторое время спустя усталость понемногу уходила, уступая место давно забытому умиротворению и легкой грусти. Иногда они разговаривали подолгу, покуда Маруся не выглядывала из комнаты, возвещая время кормления.
В самый первый вечер переселения Вознесенского наверх между ними произошел совсем короткий разговор, который впоследствии оба вспоминали как очень важный.
– Ваша родственница – просто фея из сказки. Я не знал, что у вас есть бабушка.
– Я тоже до некоторого времени не знала, что у меня есть бабушка. Мы подружились. Я хотела вас спросить, Вознесенский… Как получилось, что вы оказались… в таком состоянии? Что с вами произошло?
– Я был в плену. Бежал. Долго пробирался к своим, пришлось несколько суток пролежать в снегу… В общем, история банальная и довольно неприятная.
– В плену… Домашние знают?
– Нет, думаю, считают без вести пропавшим. Но я написал им отсюда.
– Слава Богу, вы живы.
– Это благодаря вам, Ася.
– Глупости. Я ни при чем. Вам просто повезло.
– Я открыл глаза, увидел вас и понял, что…
– Извините, Алексей, мне нужно идти.
Она почувствовала, как приливает молоко. Ася торопливо поднялась. В это самое время из дальней комнаты выглянула нянька.
– Снова вы убегаете от меня! Впрочем, как всегда…
– Я не от вас убегаю, Вознесенский. Мне нужно кормить ребенка.
Она взглянула ему в глаза, повернулась и спокойно пошла – спина прямая, голова высоко. Так, как она ходила всегда, когда другие опускали голову. Она шла, а Вознесенский смотрел ей вслед. Это был момент, который мог повернуть эту историю в любую сторону. Они могли встретиться наутро и поздороваться как чужие люди, как просто земляки, случайно встретившиеся вдали от дома. То, что было в детстве, было прощено и забыто. А то, что случилось у каждого за минувшие полтора года, грозило перевесить всю прошлую жизнь.
Когда Ася ушла, он подошел к изразцовой печке, подставил кресло поближе. Приоткрыл заслонку и закурил, выпуская дым в топку. Какое блаженство – сидеть в тепле, в уютной гостиной, в тишине и не ожидать стрельбы! Тикают часы, пахнет чаем и сдобой. И от всего этого сжимает горло. А ведь там, среди грязи, стрельбы, посреди ежедневной смерти, он не плакал. И в плену, в длинной вырытой яме под решеткой из стальных прутьев, где их держали до самых холодов, он тоже не плакал. И ему казалось, что стал черствым и безразличным ко всему. И только мысли о доме что-то отогревали внутри, и там горячо стучало: выжить, выжить… И вот она, как весть из дома, сама как часть дома, детства, счастья…
«Если она выйдет и обратится ко мне – все будет хорошо», – загадал он.
И как только он так подумал, Ася вышла, взглянула в его сторону и сказала:
– Пора спать, Алексей. Спокойной ночи.
После того первого вечера в гостиной было много других совместных чаепитий.
Вознесенский вначале передвигался лишь по верхней части дома, затем стал выходить в сад, обходить дом кругом, после чего должен был отдохнуть на крыльце.
Алексей поправлялся, и неминуемо приближался день, когда ему надлежало покинуть госпиталь. О приближении этого дня Ася узнала первая, от доктора Грачева. Что ж, Алексей сможет заехать к своим, навестить и обрадовать домашних. То-то радости будет…
Она думала о том, что напишет в своей записке Маше и Сонечке. Она должна написать…
В тот вечер она переодевалась в холодной и слышала, как Вознесенский мерил шагами столовую, поправлял гирьки на часах, передвигал стул.
– Ася, прошу вас, уделите мне полчаса. Это необходимо. Пока она пила чай, он курил и молчал. Она тоже не была расположена к разговорам. Покормив сына, Ася вернулась в гостиную и подошла к печке. Она любила постоять, прислонившись спиной к теплым изразцам. Вознесенский стоял рядом у окна.
– Говорите, – попросила она. – Завтра рано вставать. Вам тоже нужно выспаться, вас вызовут на комиссию.
– Ася… Вы, конечно же, помните, как год назад я неудачно сделал вам предложение.
– Да, помнится, вы обещали мне блестящую жизнь в Петербурге.
– Я теперь не могу пообещать вам Петербурга, но… хочу повторить свое предложение. Не согласитесь ли вы стать моей женой?
Она молчала. Она очень устала, и у нее не было сил вести эти бестолковые разговоры. У нее ребенок от другого, вне брака, это позор, и она не сможет никогда прямо посмотреть в лицо матушке Александре. А отец Сергий, которому она привыкла исповедаться и который заклинал ее: если ты только почувствуешь что-то… Как она теперь предстанет перед ним?
Он тоже молчал, хотя хотел сказать очень многое. Что он видел смерть. Столько смерти, что стало казаться – она заполонила собой землю. А ребенок – ее ребенок – это жизнь. Это назло смерти, которая кругом. И если он даже не вернется, у ребенка будет его фамилия. И никто на него не посмеет показывать пальцем. И что он любит ее, всегда любил.
Но почему-то он не осмелился сказать ей этого.
– Этот брак может быть абсолютно формальным, если вы пожелаете, – небрежно добавил он, покачивая носком сапога. – К тому же война. Я не стану докучать вам своим присутствием.
Она так долго молчала, что у него зазвенело в ушах. Если сейчас он, как барышня, брякнется в обморок, будет весело…
– Я подумаю, Вознесенский. Но если вы ответите на мой вопрос.
– Спрашивайте.
– Когда восемь лет назад, летом, я лежала в холерном бараке за городом… какие цветы появлялись по утрам на окне?
– Васильки и колокольчики, – без запинки ответил он. Сейчас у него был тот самый детский взгляд, как в тот день, когда в Буженинове он выбирал себе королеву.
– Я согласна.
Венчались в сельской церкви. Старый попик с добрыми глазами проводил обряд. Ася краем глаза видела доктора Грачева, ключницу Саввишну. Вознесенский был бледен, взволнован. В деревянной церкви тихо горели свечи и пахло ладаном. Когда Алексей надел ей на палец кольцо, Асе вдруг показалось все очень знакомым, будто она знала и эту церковь и видела раньше этих старушек – все-все… Обручальные кольца им подарила Софья Аркадьевна. Узнав, что внучка выходит замуж, она вынесла из своего будуара шкатулку, открыла ее с некоторой торжественностью и достала два золотых кольца – маленькое и побольше.
– Это, Тиночка, кольца твоих дедушки и бабушки. Мы с Сергеем Павловичем прожили жизнь счастливую и были вполне довольны друг другом. Если бы смерть не разлучила нас так рано, то…
В этом моменте не обошлось без слез, которые присутствуют на всякой свадьбе.
Софья Аркадьевна считала этот брак делом собственных рук, и ничто не могло поколебать ее в этой уверенности. Она была очень довольна.
Дома на парадном крыльце молодоженов ждали ходячие раненые. При приближении свадебных саней по команде фельдшера они прокричали троекратное «ура», выстрелили в воздух.
Молодожены спрыгнули с саней на снег.
– Невеста ножки-то поморозит! – крикнул кто-то.
Вознесенский подхватил жену на руки и понес в дом. Ася охнула, испугавшись за него, но ничего не сказала.
И наверху в столовой был накрыт стол, и были гости – доктор, два офицера из второй палаты и Елена Павловна. И даже песни были – кто-то принес гитару и пели все по очереди. Доктор Грачев был центром компании – шутил, ухаживал за бабушкой.
Омрачало праздник лишь то обстоятельство, что молодожен должен так скоро покинуть супругу и вернуться в часть.
– А теперь просим молодую спеть! – воскликнул вдруг доктор Грачев, передавая Асе гитару. – Асенька, не отказывайтесь! Я знаю, что вы поете.
Ася покачала головой. Меньше всего ей сейчас хотелось петь. Но не заставлять же упрашивать себя? Она взяла гитару, перебрала струны. На память пришел романс на стихи Жадовской, что любила исполнять Зоя Александровна.
Я помню взгляд, мне не забыть тот взгляд.
Он предо мной горит неотразимо.
В нем счастья блеск, в нем чудной страсти яд,
Огонь тоски, любви невыразимой…
Она случайно взглянула на Вознесенского. Он был бледен, скулы его вздрагивали. Неужто прочел ее мысли? Да, она вспомнила замок, Льва. Что же делать…
Алексей весь вечер молчал, в какие-то моменты совершенно выпадая из общего оживления, и когда гости ушли, молодожен рассеянно отвечал на вопросы Софьи Аркадьевны. А когда старушка отправилась спать, оставив молодых в столовой одних, поднялся и, глядя куда-то мимо Аси, бросил «спокойной ночи» и ушел в кабинет.
Она покормила ребенка, уложила в колыбель и вышла. В столовой было темно. Она толкнула дверь кабинета – та отворилась, скрипнув. Алексей стоял у окна и курил. Он, не оборачиваясь, бросил в ее сторону:
– Ты совершенно свободна, Ася… И не обязана… ничего, Она подошла, забрала папироску из его рук и затушила в тяжелой хрустальной пепельнице. Вознесенский повернулся, собираясь что-то сказать, но она положила ладонь ему на губы. Он поцеловал ее в ладонь. Она не убрала – он стал целовать ее ладони, руки до локтей, пока они не сомкнулись у него на шее. Теперь ее лицо оказалось прямо перед его лицом, она поцеловала его в губы – властно и повелительно. Как королева. Затем отстранилась, повернулась спиной – расстегни. Вознесенский, путаясь в мелких пуговицах, кое-как справился с задачей. Она спустила рукава и вышла из своего платья, как из волн, оставшись абсолютно голой. Он смотрел, не приближаясь. На нем все еще оставалась расстегнутая белая сорочка с чужого плеча. Ася подошла, провела ладонями по его груди – дрожь прошла по его телу, он судорожно вздохнул, обнял ее и стал осторожно трогать, с трудом сдерживая дрожь.
И хотя робкий и неумелый Вознесенский легко обнаружил перед молодой женой свою неискушенность, в этом поединке он не проиграл. Асю неожиданно обрадовала его неумелая нежность, она помогла ему. Что ж, ее интимный опыт тоже был весьма невелик, однако она обнаружила в себе запасы инстинктивных знаний, которые и выпустила на волю, почувствовав, что любима.
За 1917 год в летописи любимских достопамятностей не появилось ни одной записи собственно о городе. Рукой отца Сергия были начертаны лишь скупые сухие сведения о событиях, значение которых любимцы в полной мере оценят лишь годы спустя.
Август. Созыв в Москве Церковного собора.
25 октября. Октябрьская революция. Свержение Временного правительства. Переход власти к большевикам.
20 декабря. Декрет Советской власти о признании законным лишь гражданского брака, церковный же брак является частным делом брачующихся. Устанавливается порядок ведения записи рождения, а расторжение браков возлагается на местный суд.
***
Год назад, завершая последнюю запись за прошлый, 1916-й, год, отец Сергий уповал на то, что в грядущем семнадцатом году все вернется на круги своя – окончится проклятая война, вернутся дети. Жизнь в городе, словно застывшая в тревожном ожидании, снова потечет, как две веселые реки – то замедляя свое течение, то ускоряя.
Однако же семнадцатый год насмехался над чаяниями священника – каждая новая запись в летописи оказывалась тревожнее и неправдоподобнее предыдущей. Но и наступивший восемнадцатый оказался еще более непредсказуемым, чем прежний. Зима принесла только неутешительные новости.
Записи за новый год начались с лаконичного сообщения:
20 января Совнарком принял декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви.
Отец Сергий никак не прокомментировал в летописи эту строку, но сам отлично понимал: декрет сей открыл дорогу гонениям на церковь.
В воскресенье после литургии отец Сергий обратился к прихожанам со словом:
– Слышали ли вы сегодняшнее евангелие? Наши грехи, наши страсти сделались убийцами нашими и телесными, и духовными. Каин убил Авеля, и теперь убийства не прекращаются. Кругом льется кровь, брат поднял руку на брата своего! Сам сатана вселился в мир. Душами своими мы всякий день умираем через грехи свои, но можем и воскресать всякий день, всякий час, да и на одном часе – несколько раз, – через веру и сердечное покаяние перед Богом. Слышите, дорогие мои братья и сестры, грех умерщвляет наши души, омрачает. Оскверняет, расслабляет и влечет за собою смерть духовную. Не спите же, а бодрствуйте, ибо не знаете, в какой день и час придет сын человеческий и осудит нас, если не покаемся, на муку вечную.
Но именно когда он говорил, взглядывая в лица своих прихожан, он вдруг ясно ощутил – кровь пролита, и теперь не остановить. Этот прожорливый зверь, разбуженный войной, обожравшийся кровью и горем, уже разбушевался – ему все мало, и он толкает людей на безумства, порожденные ненавистью, эгоизмом, алчностью. Он почувствовал боль и жалость к своим землякам, стоящим, как и он сам, на пороге новых испытаний.
– Старайтесь же, дорогие братья и сестры, заботиться о приобретении не временных благ, а вечных – в Царствии Божием, возненавидьте грех и полюбите правду.
После службы к протоиерею подошли любимские священнослужители отец Федор и отец Иона.
– Что же это будет теперь, отец Сергий? Ведь это что удумали? Хоронить без отпевания! Как такое святотатство возможно и что мне теперь делать прикажете? – спросил отец Иона, священник кладбищенской церкви.
– Терпеть, – улыбнулся отец Сергий. – Терпеть и молиться. Даст Бог, все образуется. Кто закажет отпевание – отпой. А кто так хочет – пусть. Но, сдается мне, отец Иона, без отпевания-то побоятся. Не тот у нас народ. У нас народ в вере воспитан отцами нашими, а город в намоленном месте стоит, не мне вам напоминать, дорогие мои.
– Не понимаю я, батюшка Сергий, этих большевиков. Россия – и без церкви? Когда ж это было? Любим – город махонький, а, почитай, пять церквей, ежели считать тюремную. А кто их открывал, кто содержит? Люди! Сами же люди! Введенскую ведь думали упразднить, за малостью прихода, так человек свой капитал отдал, чтобы церковь на него существовала.
– И казалось, так будет всегда… – задумчиво произнес протоиерей.
– Ну а как же иначе? Ежели сейчас мы венчать не будем, отпевать не станем, капитал отымут, на что же церковь-то станет жить? На пожертвования прихожан? Так наши прихожане-то нищие! Им самим церковь, чем могла, всегда помогала. Они на нее одну могли всегда духовно, а то и материально опереться. Как же теперь? – присоединился отец Федор.
– Не знаю, Федор. Одно скажу – хорошо нам жилось при старой-то власти? Ты вот, Федор, птиц ловил да рыбку удил со своей лодочки. Состоятельные прихожане причт своим вниманием не обходили. Служили мы с вами, но за Христа не страдали. Правда?
– Да уж, правда ваша. Я, бывало, и в пост скоромного отведаю, не утерплю… И все ничего – детки здоровы, сам как сыр в масле… Бог милостив…
– А вот теперь нам, братья, Господь испытание посылает. Так что не роптать мы должны, а укрепиться духом и паству нашу укрепить. Это только начало,
– Неужто церкви закрывать начнут?
Отец Сергий покачал головой. Что он мог сказать?
– Не пророк я, Федор. Что ты меня пытаешь?
– Шел я сейчас к вам, батюшка, а навстречу мне знаете кто попался? Юрьев наш, псаломщик, вор и поджигатель!
– Вернулся в город?
– Не только вернулся, но и у власти встал! Идет в чесучовом пиджаке, сапоги блестят. Остановился передо мною и заявляет: скоро мы вас, попишек, всех попереведем. Религия, говорит, – опиум для народа. Я ему отвечаю – вор ты, Васька, был, вор и остался. Так он знаете как на меня петухом запрыгал? Я, говорит, поповская твоя душонка, не вор, а нынешняя власть большевиков! И ты, говорит, дьячок, еще поклонишься мне. Я вот теперь и думаю: это что же за власть такая, что она наглеца необразованного к себе допустила?
– Заслужили, значит, мы грехами своими такую власть.
После разговора с дьяконом отец Сергий, и без того озабоченный последними событиями, несколько смутился духом. Сколько раз уж приходилось вести последнее время подобные беседы со священниками. Тучи над церковью сгущались, и это было ощутимо. Спираль урагана закручивалась все сильнее, захватывая в себя все новые и новые территории. А Любим будто сердцевина урагана, где обманчивая тишина – лишь свидетельство бесчинства вокруг этой сердцевины. По стране, подобно стихии, неслась волна бунтов, погромов, разрушений. Эта волна тащила за собой разруху, голод, смерть.
Однако отец Сергий, научившись чувствовать чужую общую боль, не мог роптать на собственную долю: внимая его молитвам, Господь все еще хранил в этой неимоверной бойне его детей. Вот и Алешка, переживший плен, полумертвым попавший в госпиталь, выжил. Мало того – женился на той, которую они с матушкой прочили ему всегда. Это событие, однако, добавило новое беспокойство в жизнь Вознесенских. Августина никак не решалась приехать в Любим – писала, что не может бросить старую бабушку, которая дорогу не перенесет. Но сдавалось батюшке, что имеются у Аси и иные причины.
