![](/files/books/160/oblozhka-knigi-bar-de-bovuar-361952.jpg)
Текст книги "Бар «Де Бовуар»"
Автор книги: Алина Оскольская
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
– Это еще что. Ты посмотри! – мать оттянула на Полине пижаму: от ключиц по телу расползалась бледно-розовая сыпь.
– Ветрянка, что ли? – усомнился отец. – Они ж с Димкой переболели вроде, лет десять назад.
– Ах ты, горе луковое, вечно с тобой так, – разозлилась мать, набирая номер. – Лариса? Ларис, меня не будет сегодня… да… ребенок заболел… не знаю, температура тридцать девять почти… щас врача вызывать буду… не знаю, когда буду… Ал Юрьне скажи… ага, вечно так, то понос, то золотуха…
– Ну что, захворала, голубушка? – доктор, не глядя на нее, заполнял бумаги у стола. – И перед самым началом учебного года. Класс-то какой?
– Девятый, – мать хмуро смотрела на Полину.
– Посмотрим, что тут у нас. Температура какая с утра была? Рубашку подними, – приказал он, ощупывая ее горло. – Так, а это еще что такое? – он ткнул пальцем в синяк, расцветший за ночь багровыми красками.
– Упала, – прошептала Полина, опустив глаза.
– Где тебя угораздило? – вскипела мать.
– С велосипеда… у Оли взяла покататься…
– Аккуратней надо быть. Сейчас послушаем тебя… Картина ясная – розовый лишай.
– Какой лишай? – разъярилась мать. – Ты что, с кошками блохастыми целовалась?
– Заражение необязательно происходит от животного, – мягко поправил врач. – Болеет часто? Ну, вот видите, иммунитет снижен, легко цепляется всякая инфекция. Так, вот, читайте назначение, – он вырвал из блокнота листок и протянул матери. – Температурку выше тридцати восьми и пяти сбиваем, как обычно, антигистаминное от зуда. От шелушения мазь. И витамины обязательно пропейте. На прием через две недели.
Полина покорно проглотила все положенные лекарства и заползла обратно в кровать. От слабости и жара она почти все время дремала, пребывала в вязком бездумном оцепенении, просыпаясь от окриков матери – выпить таблетки, поменять простынь, поесть. На четвертый день температура спала, приехал Дима с коробкой дорогого мороженого, и, не обращая внимания на вопли: «Ты обалдел? Только ангины нам еще не хватало!», навалил Полине целую тарелку.
Полина вяло отщипывала от брикета крошечные кусочки и силилась осознать, что же с ней произошло тогда, в поле. Первый шок, спасительно защитивший ее разум и чувства, прошел, и теперь, чем больше она вспоминала, тем яснее чувствовала: «Это Я ВИНОВАТА». Не надо было бродить по безлюдному месту, не надо было гулять одной и давать повод вот такому чудовищу, рыщущему в кустах в поисках маленькой слабой девочки, напасть на нее. Но больше всего Полина горевала о том, что произошедшее навсегда уничтожило ее смешную тайную игру в мечты, маленький сказочный мир, ведь только там она чувствовала себя спокойной и счастливой, как в детстве, когда дедушка был еще жив и бабушка была рядом. Никогда, никогда ей больше не вернуть этого…
«Что я наделала?» – тосковала она. По щекам катились крупные горькие слезы и капали на подтаявшее мороженое, на кухне мать на повышенных тонах что-то спрашивала у Димки, тот сдержанно бурчал в ответ, а потом и вовсе ушел с папой в гараж – ковыряться в стареньком дедовом «Жигуле». Полина заползла в кровать и заснула.
– Слышь, Гореликова, у тебя сиськи какого размера?
Полина испуганно покосилась. Над партой нависали Егор Ильин с приятелем.
– На хуй пошел! – ее соседка по парте, Оля Гореликова, продемонстрировала однокласснику средний палец.
– Сейчас сама туда пойдешь, – Ильин лопнул пузырем жвачки и громко всосал ее обратно. – Я ж нормально спросил. А у тебя, Ермакова?
– Минус второй, – подхихикнул его друг. – Плоскодонка.
Прозвенел звонок, и они, наконец, отвалили.
– Пипец! – шумно вздохнула Оля. – Ну почему у нас в классе одни дебилы?
Полина ничего не ответила. Она обычно пропускала мимо ушей глупые подколки одноклассников, не умея отшучиваться в ответ, но что-то во фразе приятеля Ильина резануло ей слух. Вошла географичка, и волей-неволей пришлось отвлечься на урок.
Вечером Полина мылась под душем. Вытираясь, она равнодушно скользила глазами по своему отражению в зеркале – ничего привлекательного Полина в нем не находила. Внезапно она замерла, коснувшись полотенцем груди. «Плоскодонка». Где-то это уже было. «Как доска», – вспомнила она. Вот что кричало ей чудовище вслед, когда она убегала от него в слепом ужасе. «Как доска». С ее мокрых волос капала вода, стук сердца оглушал.
Ночью Полине приснилось чудовище. Она шла по тому же самому полю, только вместо кустов вокруг была черная потрескавшаяся земля. Ей было страшно как никогда в жизни, она знала, что где-то рядом спрятался он, только не надо оборачиваться и смотреть по сторонам, чтобы не увидеть его. Если она не поднимет головы, то останется невидимой для него. Но искушение осмотреться было сильнее ее. Полина бросила взгляд в сторону и встретилась взглядом с безумными глазами чудовища. Оно ждало, в нетерпении разевая редкозубый рот. Она проснулась от застрявшего в горле крика.
Сны стали преследовать ее, в них Полина оказывалась на пустыре, в толпе и даже на школьном дворе, где непременно ее поджидало чудовище. Иногда она видела себя голой, и он смеялся и протягивал огромную корявую руку, пытаясь дотронуться до нее, Полина корчилась от страха и стыда, прикрывая впалую, едва обозначившуюся грудь и бугорок паха, заросший белесыми волосами. В одну из таких ночей ей приснилось, что под взглядом чудовища внутри нее лопается огромный пузырь. Полина проснулась: простыня под ней была мокрой, низ живота пугающе ныл. У нее впервые начались месячные.
Она стала плохо спать, хуже учиться. Часами лежала ночью, уставясь остекленевшими глазами в потолок, по которому проплывали блики от проезжающих мимо редких машин, на уроках сидела, смотря в одну точку перед собой. Рассказы учителей и реплики одноклассников казались ей бессмысленным набором звуков. Полина перестала понимать, когда к ней обращаются. «Ермакова! Ермакова, я тебе говорю! Хватит спать с открытыми глазами, марш к доске!» – орала русичка. Полина машинально улыбалась сухими губами и шла к доске, что-то отвечала, писала запинающимся почерком… Спасала память, умение вычленить нужное из потока извергающихся на нее вопросов и выдать худо-бедно правильный ответ. Ее подружка Гореликова, страдающая безответной влюбленностью в главного хулигана их класса Рината Валиуллина, обиделась на Полину за полное равнодушие к ее проблемам и на некоторых уроках демонстративно отсаживалась за другую парту.
Пролетели осенние месяцы, Новый Год и каникулы, но Полина едва обратила на это внимание. Она жила в оцепенении, смутном ожидании непонятной, но близкой катастрофы. Одноклассники практически не общались с ней – кому интересна робкая тихоня в очках, все время пребывающая в своих мыслях? Поэтому Полина удивилась, когда после уроков Лиза Решеткина с подругами пригласили ее «потусить на тренажерах». Они вращались на разных орбитах: на Лизиной, помимо учебы и спорта, были клубы с кальянами, мальчики, шмотки, фотки с подругами в соцсетях, какие-то загадочные поездки в Питер на машине со взрослыми парнями (Полина случайно подслушала разговор на кухне, в котором тетя Люба, раскисшая после пары бокалов вина, жаловалась ее маме на дочь); на Полининой же были пустота, ожидание страха и сам страх – мучительный, изматывающий.
Они расположились на детской площадке неподалеку. Сонька Бекбулатова брезгливо протерла бумажным платочком мокрое сиденье скамейки, и девочки уселись на него. Лиза Решеткина, закинув стройную ногу в леггинсах на тренажер, растягивалась в шпагат. Лера Ступка из десятого «А» курила вейп, непрерывно выдувая клубы пахнущего клубничной жвачкой дыма. В школе у нее была репутация оторвы, поговаривали о ее романе с практикантом, замещавшим учителя информатики, о беременности и аборте от парня, закончившего школу еще два года назад. Девчонки говорили о парнях. Лиза громко вещала об отношениях с Ринатом: «Он ревнует пиздец как. Замахнулся на меня, я сказала, пока не подарит сто одну розу, не прощу его».
– Думаешь, подарит? – загорелась Сонька.
– Конечно, куда он денется, – самодовольно хмыкнула Лиза. Она переменила позу и теперь раскачивала ногу на тренажере взад-вперед, предоставляя окружающим любоваться ее безупречной растяжкой. – Поля, а у тебя как со Шмаровым?
– Что? – очнулась Полина.
– Ну вы же встречаетесь? Расскажи, как вы вообще замутили, – нетерпеливо потребовала Лиза.
– Мы не встречаемся, мы так, просто… – промямлила ошарашенная Полина.
– Да, конечно, – захихикала Лиза. – А что он к вам постоянно ходит? Домашку списать?
– А Шмара ничего такой, – задумчиво протянула Лера. – Помыть его, одеть, причесать – будет конфетка.
– Так забирай его, Полька, ты не против? – веселилась Лиза.
– Делать мне больше нечего, с малолеткой возиться, – буркнула Лера, разгоняя рукой дымные клубы.
Полина возвращалась домой в смятении. С Мишей Чмаровым, отличником с первой парты, они стояли примерно на одной ступени социальной лестницы их класса: тихие незаметные заучки. Они никогда и словом не перекидывались друг с другом до прошлой осени. После болезни у Полины внезапно ухудшилось зрение, мучительно болела голова, поэтому ей прописали новые очки и для профилактики порекомендовали сидеть на первой парте в течение пары недель.
Так она оказалась рядом со Чмаровым, который, несмотря на привычку грызть ручку и размазывать хлопья от стирательной резинки по столу, был, в общем-то, нормальным соседом и не возражал против Полининых подглядываний в его тетради. Он сам предложил ей сотрудничество: она пишет за него сочинения, помогает с литературой и историей, а он взамен дает ей списывать алгебру и физику, в которых Полина была не сильна. Сочинения у Миши выходили натужными, корявыми, грамотность прихрамывала, но он метил в медалисты, а Полина не хотела иметь проблем с нелюбимыми предметами, так что их тандем был вполне успешным. Обычно он приходил к Полине раза три в неделю и, удобно устроившись на Димином диване, гонял машины в старенький «Плейстейшн», пока она перекатывала задания, иногда спрашивая его о непонятных моментах.
Мысль о том, что она может нравиться Мише, растревожила Полину. С раннего детства она жила с осознанием своей непривлекательности, ненужности, в разговорах других девчонок о мальчиках не участвовала. Никто не вызывал в ней не то что любовного томления, а даже простого интереса. Само предположение, что она может быть парой с каким-то мальчиком, гулять с ним, целоваться, вводило ее в ступор.
– Тут девчонки говорят, представляешь, что мы с тобой встречаемся, – робко начала она, когда Чмаров в очередной раз пришел к ней за домашним заданием.
– Кто говорит? – оживился Миша.
– Да так, Лиза Решеткина, Сонька Бекбулатова спрашивали у меня, правда это или нет…
– Бред, – уверенно откомментировал Миша, вперив глаза в экран.
«Естественно, – подумала Полина почти с облегчением. – Конечно, как кому-то вообще может прийти в голову встречаться со мной».
Она смотрела на себя в зеркало: как кому-то может нравиться это бесцветное лицо, бледное щуплое тело, тонкие костлявые руки и ноги, покрытые светлым пушком, выпуклые ребра под маленькими бугорками груди. Даже чудовище посчитало ее некрасивой, отталкивающей, думала она и замирала от отвращения к себе.
Она почти перестала есть – вся пища превращалась в кашу с противным мыльным привкусом во рту. Полина размазывала ужин по тарелке, а потом украдкой счищала в мусорное ведро. Родители, как обычно, ничего не замечали, уставляясь в очередное комедийное шоу по телевизору. Она проскальзывала в свою комнату и замирала до следующего утра, молясь о том, чтобы ей ничего не приснилось.
Полина шла утром в школу, небо заливал рассвет, разгоняя густую серость туч, дул несильный, но противный ветер, от которого слезились глаза и чесалось в носу. Она туже замотала шею огромным кусачим шарфом, подходя к перекрестку. Ядовито-красный на светофоре уступил место неоново-зеленому, Полина подняла ногу, готовясь ступить в грязную лужу, разливавшуюся по пешеходному переходу.
И тут же ее с сокрушительной силой пригвоздило к месту воспоминание о том дне: чудовище, больно и страшно облапившее ее тело, крики, камнем застрявшие в горле, фары, визг тормозов, удар в бок, искаженное лицо водителя: «Дура, бля, идиотка! Куда выперлась, овца?» Полина медленно вернула ногу на место и прижалась к холодному столбу светофора, сотрясаясь от озноба. Ее тошнило. Не в силах сдвинуться с места, она пыталась прогнать омерзительное болезненное ощущение из своего тела. Постепенно ей полегчало. Медленно, неуверенно она отлепилась от опоры и побрела в школу. Полина решила обойти переход и пошла в школу окружным путем, опоздав, конечно, минут на двадцать.
Приступ повторился через день, и на этот раз это было еще хуже. Полина стояла на остановке: она решила поехать домой из школы на автобусе, чтобы избежать опасного перекрестка. Топчась на тротуаре, она ступила на дорогу, выглядывая, не появится ли из-за угла автобус. На горизонте замаячила черная машина, и тут ее накрыло: чуть не сбивший Полину автомобиль тоже был черный, с заляпанными номерами и присохшими к бортам серыми комками грязи. Она скорчилась в мучительном спазме, до скрипа сцепив зубы, чтобы только не упасть прямо тут, на дороге. Полина собрала остатки сил, вернулась на остановку и рухнула на скамейку, зацепив рукой сидящую бабку с огромной сумкой. Бабка недовольно буркнула себе под нос. Полина изо всех сил вонзила пальцы в бедра и провела по ним, ногти оставили длинные полосы на джинсах. Боль отвлекла ее, спазм ослабел.
– Голова, что ль, болит? – сочувственно спросила бабка, наблюдая за ней. – У меня вот тоже с утра давление как поднялось, сто семьдесят на девяносто, я таблетку выпила, так не помогает, – погода, наверное.
Ушел уже второй автобус, Полина уехала домой на третьем. Дома она скорчилась на кровати: «Я схожу с ума? Я сумасшедшая?»
«Я сошла с ума, я псих. Мама убьет меня», – заключила она и заплакала.
Полина пролежала в одежде до темноты, когда хлопнула дверь и пришел отец. Через какое-то время он постучался и, не дождавшись ответа, заглянул к ней. Полина притворилась, что спит. Она уже действительно засыпала, почти успокоившись, когда в ее зажмуренные веки ударил столп света.
– Ты чего валяешься? Хоть бы разделась и кровать разобрала, – мать влетела в ее комнату. Полина приоткрыла глаза. – Господи, – она споткнулась о валяющуюся книгу и наступила на Полинин рюкзак, – ну, что за срач опять?! Что, так сложно убраться в комнате?
Полина, не дыша, молча наблюдала за ней. Она чувствовала постоянное привычное недовольство матери, от которого ей еще с детства хотелось спрятаться, отрастить, как улитка, раковину, заползти в нее и замереть, ожидая, пока мать уйдет, обрушив поток претензий на нее в частности и весь мир в целом.
– Что молчишь? – мать повернулась к ней. – Сложно убраться? В чем твоя проблема, я тебя спрашиваю.
– Плохо себя чувствую, – прошептала Полина.
– Это что еще такое, – мать скривилась. – Температуру мерила? А ну, быстро померяй. Нет, стой, – она приложила ладонь ко лбу дочери, прикоснулась к щекам. – Нет у тебя температуры. Что болит? Горло, голова, кашель, насморк, живот?
– Голова, – просипела Полина, мечтая, чтобы мать ушла.
– Нурофен выпей, прямо сейчас, – мать развернулась к двери. – Еще чего не хватало – чтобы ты заболела.
Полина дождалась, пока она закроет за собой дверь, медленно встала и на затекших ногах дошла до кухни. Как обычно, на полной громкости работал телевизор: отец в последние годы стал хуже слышать, мать уговаривала его пойти к врачу, но он отмахивался: «Я пенсионер, что ли, по поликлиникам таскаться?»
– Скоробогатько в новой шубе приперлась, – перекрикивала мать вечерние новости, яростно замешивая фарш в миске. – Я ее спрашиваю: «Разбогатела?» А она смеется: «Кредит взяла».
– Не понимаю я этого, – пробухтел отец. – Полинка, ты как, часом, не заболела?
– Нормально все с ней, – оборвала его мать. – Куда пошла? Иди картошку чистить.
Следующие дни приступы не возвращались. Полина немного успокоилась и даже повеселела. Она помирилась с Олей Гореликовой, и теперь в школу и из школы они ходили вместе, а иногда к ним еще присоединялась Динка Годович, соседка Оли по площадке, учившаяся в параллельном классе. Они шли, оживленно болтая, и Полина бесстрашно переходила дорогу, не обращая внимания на машины. Все, казалось, вернулось на круги своя, даже сны перестали ее терзать.
На уроке истории они долго и нудно мусолили тему Первой мировой, и учительница решила разогнать царившую в классе скуку, показав им фотографии и кадры кинохроники. Она зашторила окна, бухнула на парту проектор, и на стене замерцали зернисто-серые размытые изображения.
– …А здесь мы видим солдат Французской армии в окопе, – гнусаво вещала училка. – Фотография отчетливо передает настроение бойцов в перерывах между боями. Посмотрите на их лица… – Она приблизила изображение.
У Полины по спине заструился пот, ее бросило в холод. Она еще не поняла, но уже почувствовала, что сейчас произойдет что-то ужасное. Прямо на нее смотрел солдат: каска откинута на затылок, гимнастерка расстегнута, на лице потеки грязи и его глаза: расширенные, страшные, безумные, мертвые, и жуткая оскаленная улыбка были точь-в-точь, как у чудовища, там, на пустыре: «Боишься? Боишься меня?»
По свидетельству Оли Гореликовой, она дико вскрикнула и упала, ударившись головой об парту. Перепуганная историчка подскочила и щедро надавала ей пощечин, убежденная, что Полина упала в обморок. Вдвоем с Олей они отволокли Полину в медкабинет. Школьная врачиха сунула ей под нос нашатыря, отчего Полина расчихалась до слез, затем неторопливо уложила ее, померила давление, температуру, позвонила матери.
Полина лежала на покрытом холодной клеенкой топчане, в голове звенела пустота. За дверью врачиха что-то объясняла матери. Наконец, мать ворвалась в кабинет.
– Ну, что опять случилось? – услышала Полина усталый раздраженный голос.
– К педиатру вашему участковому сходите, – бубнила доктор. – Пусть вас на анализы отправит.
Полина села на топчане и начала зашнуровывать кроссовки.
– Вы на машине? – поинтересовалась врачиха. – Возьмите такси до дома, у девочки слабость, головокружение…
Мать дико посмотрела на нее.
– Пошли, – буркнула она, протягивая Полине руку. – Мы и на автобусе прекрасно доедем.
– Говорит, по результатам анализов – дефицит железа, анемия, – громко пересказывала мать за ужином через неделю. – Говорит, рекомендую вам отвести ребенка к психологу.
– Это еще зачем? – вскинулся отец. Полина молча смотрела в тарелку.
– Вот и я о том же, – фыркала мать. – Ну-ка, чтобы полностью съела печенку, у тебя же дефицит железа, – обратилась она к Полине. – Тебя в школе обижают? Или что?
Полина помотала головой.
– Тогда зачем отправляют к психологу?
Целыми днями Полина искала в Интернете информацию по запросам «что делать, если сошел с ума», «кажется, я схожу с ума», «если отправляют к психологу». Воображение неумолимо рисовало ей картины из просмотренных фильмов ужасов: белая палата, окна за железными решетками, и она, босая, в больничной ночнушке, с распущенными волосами, прикована к койке, пока страшные равнодушные санитары ставят ей огромную капельницу с препаратом, от которого она окончательно потеряет связь с реальностью, забудет свое имя, свое прошлое, родных и проведет остаток дней в зомбическом оцепенении.
Она прочитала статью, где некий бывалый аноним делился советами, как скрыть от близких и врачей симптомы душевного расстройства: «Не говорите, что с вами все в порядке, это сигнал для них», «говорите общими фразами – чувствую усталость, есть небольшая подавленность, тревожность». Приступы вернулись. Они стали слабее, но зато теперь пусковым механизмом могло стать все, что угодно: фраза одноклассника, услышанная в коридоре, вид из окна в квартире Оли Гореликовой – прямо за ее домом находился здоровенный пустырь, звуки, запахи, кадры из фильма в кино. Мать так и не сподобилась записать ее к психологу, наверное, забыла. Полина тихо молилась про себя, чтобы она и не вспомнила, опасаясь разоблачения и жуткого диагноза, но теперь ежедневно ей приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы скрыть от окружающих бушующую внутри нее бурю.
Она точно не помнила, как в ее жизни появились четверки. Кажется, после того, как в очередной раз выискивая информацию про свое возможное безумие, она наткнулась на эзотерический блог, автор которого пространно писал про связь с космосом через чакры и энергетическое равновесие. «У людей, которые живут в тревоге и страхе, заблокирована энергия, – утверждал автор, – ее необходимо высвобождать через ритуалы очищения, медитации и диету. Четыре – божественное число. Четыре времени года, четыре стихии, число четыре гармонизирует и приводит в равновесие мятущуюся душу». Очевидно, для ее измученного мозга данное сомнительное утверждение послужило руководством к действию, и Полина начала считать.
Когда она чувствовала приближение приступа, четыре постукивания средним пальцем по ладони, четыре удара костяшкой по двери, косяку, столу или любой другой деревянной поверхности (непременно должно быть дерево), и по телу мгновенно прокатывала волна облегчения. Когда же приступ было уже не остановить, наползали муторная тошнота, слабость, распространяющиеся от солнечного сплетения и отдающие в ноги, тяжелой грязной ватой распирали голову, она стучала четыре раза по четыре, и еще четыре раза по четыре, и еще, и еще, пока неведомый тумблер внутри нее не перещелкивал, возвещая о временном освобождении.
Со временем система ритуалов так усложнилась, что Полина сама путалась и замирала в нерешительности, что ей следует сделать сначала: отбить четверти по ладони и еще четверти или сразу прибегать к тяжелой артиллерии: выстукивать ряды и ряды четверок, пока не заболит рука. Иногда ее накрывало в автобусе, на улице или у школьной доски, и тогда ей приходилось прятать руку так, чтобы можно было добраться до спасительного места, где она сможет безопасно отстучать все необходимые четверки, унимая жестокую пляску тревоги и ужаса внутри нее. Четверки помогали, но ненадолго, и Полина пребывала в постоянном напряжении. Утром она просыпалась, шла умываться, чистить зубы, ловила в зеркале взгляд своих запавших глаз – и снова в животе закручивалась спираль страха. Она стучала и стучала в дверной косяк, деревянную ручку щетки для волос, пока недовольная мать не начинала ломиться в ванную: «Что ты там застряла? Я на работу опаздываю».
Приближалось лето. После отъезда бабушки Полину обычно определяли летом в лагерь, где она проводила две смены, а в августе вся семья отправлялась в Анапу. Полина не любила ездить в лагерь: раздражала невозможность побыть одной, бесконечный ночной треп соседок по комнате, обязательная зарядка, отвратительная еда, особенно прилипшая к тарелке холодная каша с куском желтого масла по утрам, вечерние сборища у костра под звон настырно зудящих комаров. Обычно с ней ездила Оля Гореликова, и Полина была готова мириться с лагерными неудобствами, но этим летом родители отправляли Олю в Саратовскую область к дальней родне, и Полина, проявив несвойственную ей строптивость, наотрез отказалась от путевки.
– И что собираешься делать? – кричала мать. – Кто с тобой будет нянькаться? Мы с отцом целыми днями на работе.
– А давай ее к Грише пошлем, – вступил отец.
– Ребенка? Одного на два дня в поезде? Ты с ума сошел, что ли? – вытаращилась мать.
– Я, между прочим, еще младше был, когда один ездил, – дипломатично заметил отец.
– Тогда время другое было, забыл? – еще пуще разъярилась мать.
– Мам, не переживай, я книжки буду читать… из школьной программы, – прошелестела Полина. – Математикой заниматься…
– Математикой, – фыркнула мать. – В Интернете будет зависать, собьет режим, окончательно испортит глаза – вот чем она будет заниматься.
Начало лета было холодным, лили непрерывные дожди. Полина маялась от одиночества и невозможности пойти на улицу. Она добросовестно прочла несколько книг из списка литературы, и у каждого из описанных героев русской классики находила симптомы психических расстройств.
«Шизофрения? Пограничное расстройство личности? – перелистывала она «Преступление и наказание».
«Наверное, депрессия», – решила она, захлопывая «Анну Каренину».
У нее действительно болели глаза от бесконечного чтения сайтов с описанием заболеваний. Она уже знала, что преследующие ее приступы называются короткой аббревиатурой ОКР.
О-К-Р, всего три звука, – а хотелось бы четыре, – «обсессивно – компульсивное расстройство».
П-Т-С-Р, выстукивала она по спинке кровати, – «посттравматическое стрессовое расстройство».
П-А, – «паническая атака».
«Привет, я Кэт, двадцать восемь лет, почти десять живу с ОКР», «Мне тридцать, живу в Подмосковье, биполярка, тревожное расстройство», – она прочла десятки страниц форумов, где сотни людей делились историями своих заболеваний. Осознание, что она не одна такая, принесло ей чувство грустного удовлетворения. Полина нашла закрытую группу, посвященную психическим расстройствам, но для вступления у нее потребовали подтвердить возраст. «Мы принимаем только совершеннолетних», – написал модератор.
В одно дождливое унылое утро она наткнулась на ролик, в котором симпатичная девушка жизнерадостно убеждала зрителей, что сможет научить их рисовать в два счета. «Большинство ненавидят рисование благодаря школьным урокам ИЗО, – вещала художница. – На самом деле, научиться рисовать может каждый. Благодаря моей методике вы освоите основы живописи и рисунка легко и быстро». От нечего делать Полина принялась смотреть все подряд видео в блоге художницы, а потом взяла карандаш и принялась срисовывать свою ладонь – так, как это было показано в одном из роликов.
Полина просидела так до вечера, пока вернувшаяся мать не позвала ее ужинать. Механически сжевав все, что было на тарелке, Полина вернулась в комнату к ноутбуку, бумаге и карандашу со смутным чувством, что она открыла что-то важное для себя, но пока не поняла, что именно. Видеоуроки захватили ее настолько, что Полина просидела за ними полночи, а проснувшись утром, когда мать, как обычно, разбудила воплями о стынущей каше, она снова бросилась рисовать.
Полина рисовала целыми днями. Она и не подозревала, что это занятие способно настолько увлекать и выводить ее разум и эмоции из пелены напряжения и страха в состояние света, тишины и спокойствия. Когда она брала в руку карандаш или кисть, набирала краску, проводила по бумаге первый скрипящий штрих, весь мир вокруг становился микроскопическим, несущественным. И уже не имели значения ни крики матери за невымытую посуду, ни ее собственные гнетущие мысли и ощущения взрослеющего тела, ни четверки. И да, пока она рисовала, четверки не побеспокоили ее ни разу. Это открытие было самым удивительным.
Полина стояла у входа в Дом культуры Ленинского Комсомола. До ДК с дурацким названием ей пришлось проехать полчаса на автобусе, зато там был едва ли не единственный в городе кружок живописи, работающий летом. Она решительно дернула на себя тяжеленную дубовую дверь и ступила в сумрачный прохладный холл.
– Вы что-то хотели? – молодая женщина в трикотажном платье деловито перетирала кисти тряпкой.
– Я хочу записаться на занятия, – неуверенно выговорила Полина, переминаясь на пороге кабинета.
– Подростковые и взрослые группы летом не работают, сейчас занятия только у деток семи-двенадцати лет, – приветливо сообщила девушка, длинные бусы на ее необъятной груди качнулись. – Вам сколько лет?
– Четырнадцать, – соврала Полина, которой уже пару месяцев как исполнилось пятнадцать. – А можно мне тоже… с детками?
– Раньше занимались? – вздохнула преподавательница.
– Нет, никогда, только в школе уроки были.
– Ну, хорошо, давайте попробуем, но учтите, у нас совсем начальный уровень. Вас как зовут? Полина? Очень приятно, я – Кира Арсеньевна. Приходите в четверг к семнадцати ноль-ноль, два академических часа, то есть полтора часа обычных. Разовое занятие пятьсот, если надумаете абонемент взять, то восемь занятий со скидкой за три восемьсот.
Полина начала ходить к Кире Арсеньевне по понедельникам и четвергам, а если удавалось выпросить у матери или отца еще пятисотку, присоединялась к группе по вторникам и пятницам. Припрятав сиреневую купюру, она радостно замирала: ей обеспечено полтора часа чистого, неописуемого счастья, которое она остро испытывала каждый раз, входя в маленький, пропахший акварельными красками и влажными тряпками кабинет.
Все остальное в жизни уходило на второй план и переставало иметь значение, пока она, сидя на узком детском стульчике перед мольбертом, срисовывала, открыв от усердия рот, бутылку на скомканной скатерти или яблоки на глиняном надколотом блюде.
Родители без особого энтузиазма восприняли ее внезапное увлечение. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось», – фыркала мать в трубку тете Любе Решеткиной. Полина внутренне содрогалась, слыша эти слова, поскольку мысли о самоубийстве уже не раз закрадывались ей в голову во время особенно жестоких приступов, когда четверки скручивали ее хрупкое тело изнутри, не давая дышать, но она изо всех сил гнала их прочь. «Да, сидит вот целыми днями, рисует», – продолжала мать, сминая и заглаживая конфетную обертку пухлыми пальцами с оранжевым маникюром. Полина аккуратно закрывала за собой дверь – ход их беседы она знала наизусть. Тетя Люба выкатывала длиннейший перечень достоинств и недостатков отпрысков: Лизы, Максима и Ксюши, дочери дяди Коли Решеткина от первого брака, причем достоинств всегда было больше. Мать поддакивала, а в короткие паузы, когда тетя Люба переводила дух, докладывала о неуспехах своих детей. Дима в этих беседах непременно представлялся неблагодарным балбесом и разгильдяем, а Полина – забитой тихоней. «Правильно мама моя говорила – не надо стараться, в лепешку расшибаться. Оно мне надо было? Что? – мать замолчала. – Димка-то? Да, живет еще с девочкой той. Да… квартира ее, отец купил… Ага, на птичьих правах… Работает он… У отца ее работает… А попрут его, кто он и что? Без образования, без ничего».
В августе, как всегда, поехали в Анапу, и Полина, увидев из мутного, в грязных потеках окна плацкарта море, почувствовала, что улыбается по-настоящему. Половину ее рюкзака занимали альбомы, акварель, карандаши. «Рисуй каждый день, набивай руку, – наставляла ее Кира Арсеньевна, – тем более, там такая фактура, такие пейзажи. Потом мне покажешь».
После завтрака Полина обычно ставила складной полотняный стульчик в тени и садилась за наброски. В большом кресле рядом мирно дремала бабушка, свесив на грудь седую голову в кружевной панаме. Мать и тетя Галя заканчивали мыть посуду и садились за стол на веранде – чистить картошку или перебирать ягоды на варенье. До Полины долетали обрывки их разговоров: «…а Надька Стрельцова разводиться собралась, ну и правильно, он сколько времени без работы сидел и пьет, к тому же; у Анютки тоже муж – алкаш еще тот, но у нее детей трое, куда денется, ужас какой, смысл столько детей заводить», – подытоживала мать, и тут же кричала: «Поля! Сходи быстро укропа нарви!»