Текст книги "Изнанка судьбы"

Автор книги: Алина Лис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 15. Навстречу кошмарам

Элисон

…она настигает. Справа. Слева. Отовсюду. Она здесь. Везде. Во мне.

…а я в ней.

Не оборачиваться! Только не обернуться!

Тропка вдоль реки. Кусты шиповника. Вперед, не смотреть по сторонам, только не смотреть. Только на шиповник, везде шиповник, куда ни глянь…

Вверх. Уводит вверх тропка. Обманула. Не надо вверх. Не надо туда, совсем не надо, там плохое. Страшное.

Было?

Есть?

Под ногами камушки, мелкие. И шиповник, везде шиповник. Дикая роза – так его зовут.

Розы. Холмы и розы. Страшно!

Камень серый. И черный. И бук. Здесь был бук раньше, теперь нет, обугленная головешка. Пахнет кровью, пахнет гарью. Небо падало на землю, сейчас не падает. На месте. Над головой. Высоко.

Сидит на алтаре. Болтает ногами, во рту соломинка, в волосах сухие листья.

– Элли?!

– Терри, спаси меня!

– От кого?

– От нее.

Смеется. Заливисто. Как ребенок.

– Вам совсем не это нужно, принцесса.

– Терри, пожалуйста! Я боюсь.

Встает. Соскальзывает вниз с камня.

– Нельзя всю жизнь бояться и бегать. Тебе придется встретить ее однажды.

– Я не могу…

Шаги за спиной.

…она здесь, сзади, не уйти, не скрыться, беги не беги, настигает, дышит в спину, голодно, зло, всегда рядом, она во мне, я в ней…

– Не можешь? Тогда беги, Элли.

Бегу.

Вниз с холма. Река черней смолы. Трава шевелится, шиповник растопырил пальцы.

Рэндольф с мечом в руке.

– Терри мертв, Элисон.

– Нет!

– Мне тоже придется уйти. Судьбы не изменить. Мы несвободны, такова наша природа.

– Не оставляй меня!

– Я должен.

Торопливый поцелуй. Горечь на губах. Шаги за спиной.

– Беги, Элисон! Не оборачивайся.

Свист мечей. Там остался Рэндольф. Навсегда.

Грязь, везде грязь, осенняя распутица. По колено грязи. Вязнут ноги. Тяжело бежать. В боку колет.

Темно. Уже темно. Так быстро? Небо зажигает бледные звезды. Ни Терри, ни Рэндольфа. Опять бежать?!

Не хочу!

Менгиры вырастают. Из земли встают. Окружают. Справа. Слева. За спиной. Впереди.

Алтарь. Тот же самый? Другой? Полотно в прорехах. Ходит бердо. Крутятся шестеренки. Голодно лязгают рычаги.

Беги – не беги. Не сбежала.

…рядом с машиной, спиной ко мне, в сером плаще… сама серая, как тень… черный провал под капюшоном – хорошо. Только не лицо, не смотреть ей в лицо, не видеть…

Или все.

Конец.

Навсегда.

Подходит ближе. Поднимает руки, чтобы развязать плащ.

Мелькает рыжий локон…

Я очнулась на кровати в той же комнате. Все тело болело, как не раз случалось после очень сильных приступов, но в памяти зиял черный провал.

Все, что я сумела запомнить, – страх загнанной жертвы. Как во снах, когда по пятам кто-то гонится, преследует, дышит в спину могильным холодом. Руки и ноги наливаются неподъемной тяжестью, воздух становится липким, как патока, а преследователь все ближе, ближе…

Я не успевала встретиться с ним. Всегда просыпалась раньше. Съеживалась, пряталась под одеяло, следя, чтобы даже краешек ночной рубашки не выглядывал. Ну и что, что жарко. Жару можно потерпеть. А в тенях прячутся чудовища…

Вот и сейчас я ощущала лишь облегчение. Как зайчонок, сбежавший от охотника. И все. Пустота.

Так нечестно! Я почувствовала себя обворованной. Пусть новое знание, которое дарили приступы, часто было в тягость, лишиться его оказалось обидным.

Одежда оставалась нетронутой, и я не нашла никаких признаков того, что Блудсворд продолжил свое отвратительное занятие после того, как начался приступ.

Тяжело стучала кровь в висках, как бывает с похмелья. Я попробовала встать и застонала. Мышцы свело в судороге.

– А, очнулась, спящая красотка, – Блудсворд подошел неслышно. – Я уже начал подумывать о вызове доктора. На вот, выпей вина.

Он протянул кубок. Я хотела отказаться, но побоялась, что тогда он вольет его в меня силой. Под напускной благожелательностью горбуна тлел гнев. Я уже чем-то нарушила его планы. Знать бы чем.

Поэтому я сделала глоток. Вино было вкусным.

– Снова тебя недооценил, – продолжил мой мучитель. – Удивительный механизм эти приступы. Простой, но столь эффективный. Ты крепкий орешек, Элисон. Мне нужно время на подготовку, следующая попытка должна быть более успешной.

– Что вам от меня нужно? Зачем я вам?

Он зловеще ухмыльнулся.

– Это было бы непредусмотрительно: избавить тебя от терзаний и пытки неизвестностью, моя испуганная Элисон. Патер Вимано проделал хорошую работу, но, к счастью, у тебя пылкое воображение.

Скрипнула дверь. Сквозь комнату к нам медленно прохромал низкорослый юноша в простой черной одежде. В его фигуре ощущалась какая-то неуловимая неправильность, но прежде, чем я успела об этом как следует подумать, незнакомец дошел до нас и поклонился Блудсворду.

– Вы звали, мастер, – спросил он высоким и нежным голосом.

– Да, Кьяра. У нас новая пташка. Выдели ей лучшую клетку, чтобы никто не посмел обвинить меня в негостеприимстве по отношению к графской дочери.

Только тут я поняла, что юноша вовсе не был юношей. И поняла, как смешна была вспыхнувшая надежда на его помощь.

На прощание Блудсворд зловеще улыбнулся:

– Подумай о своем страшном будущем, пока будешь сидеть и ждать своей участи, моя нежная Элисон. Хорошенько подумай.

* * *

Стоило мне дернуться, как горло обожгла резкая боль. Я споткнулась на ровном месте, остановилась, чувствуя, что задыхаюсь. Руки сами собой потянулись к шее в бесполезной попытке хоть немного ослабить объятия удавки.

– Я хромаю, но от меня не убежать, – равнодушно сообщила женщина за спиной.

Кьяра Шелковые пальчики – это имя называл Кенрик Мори, когда говорил о женщине, которая принесла вещи стряпчего на продажу.

– Не буду, – прохрипела я. – Пустите.

Она помедлила еще несколько мгновений. Я тщетно разевала рот. В глазах потемнело, в ушах застучали гулкие барабаны, пальцы бесполезно скользили по веревке, царапали ногтями горящую кожу…

Я уже поверила, что она удушит меня, когда Кьяра ослабила удавку. Она смотрела, как я кашляю, жадно глотая воздух, как растираю шею. Там, где впивалась веревка, кожа была содрана и саднила.

Я взглянула на женщину. И поняла: такую упрашивай, не упрашивай – все равно. Не будет она меня слушать.

Ростом она была чуть выше меня. И вряд ли сильно старше. Смуглая, черноглазая, гордый нос с горбинкой, темные кудри коротко острижены на мужской манер. Будь на ней платье и парик, Кьяру любой назвал бы красавицей.

Если б не шрамы.

Четыре уродливые линии спускались по гладкой щеке. Еще один змеился по шее, уходил под одежду.

Когда Кьяра повела плечами и бросила короткое «Пошли», я подумала, у нее и по телу должны быть шрамы. Не зря же одно плечо выше другого торчит и вся фигура скособоченная. И на левой руке только три целых пальца, а два – обкусанные культяпки.

– Куда вы меня ведете? – от удавки голос был хриплый. И слова царапали горло, как колючие репьи.

– В подвал.

Мы подошли к лестнице.

– А что со мной будет?

Она кивнула, показывая, что надо спускаться. Я не стала упрямиться – горло болело ужасно, а Кьяра все так же держала удавку наготове и смотрела на меня выжидающе.

– Вы меня убьете, да?

– Это решать мастеру.

– Почему ты ему помогаешь?! – продолжала я допытываться, пока мы спускались по лестнице, сначала на первый этаж, а потом и в подвал. – Я тебе что-то сделала? Или моя семья?

– Нет, – она даже остановилась.

– Тогда почему ты ему служишь?

Показалось – на лице ее мелькнула неуверенность, а потом Кьяра оскалилась:

– Не твое дело. Заткнись и спускайся.

Она сказала это вроде бы сердито. Но так сердятся, когда не хотят слышать правду.

Эта лестница была как дорога на эшафот. Казалось, стоит дойти – и все. Уже не вырваться отсюда никогда. И я мысленно порадовалась, что Кьяра хромает.

– Меня Элисон зовут, – сообщила я, спустившись еще на две ступеньки. – А тебя Кьяра, правильно?

Она что-то буркнула, а потом лестница кончилась. Женщина зажгла лампу и кивнула мне на обитую железом дверь:

– Открывай.

В подвале дома Блудсворда не пахло копченостями. Не висели связки лука и аппетитные колбасы. Только в углу стояло несколько бочонков с вином.

Кьяра завела меня в крохотную каморку. В ней было грязно и пусто. Кучка гнилой соломы на полу и паутина в углу, как грязная тряпка. Из другого угла несло застарелым запахом нечистот. Так, что сразу ясно становилось: я тут не первая пленница.

Дверь хлопнула, и навалилась сырая вонючая темнота. Свет от лампы почти не пробивался через зарешеченное оконце.

– Когда ты вернешься?! – попыталась я в последний раз.

– Это решать Мастеру.

Я стояла у двери, вслушиваясь в шарканье ее шагов. Потом грохнула внешняя дверь. Стало совсем темно. И очень, очень страшно.

* * *

Где-то капала вода. У меня болели спина и ноги, но я никак не могла превозмочь брезгливость и сесть на пол. Или на тюк соломы, который я видела, пока Кьяра не забрала свет.

Наверное, это было очень глупо, но я была уверена: в соломе живут крысы. И одна из них непременно меня укусит, стоит только сесть.

Про пауков и блох я уже не думала. Подумаешь, пауки и блохи, когда рядом крыса. Даже ужас перед дальнейшей участью, которую приготовил мне жуткий граф, как-то поблек. Я вслушивалась, и все казалось: вот она, рядом. Шуршит в соломе.

Говорить по-прежнему было больно, но я говорила. Тишина в этом месте пахла могилой, в ней, как крыса в соломе, пряталось что-то противоестественное, поэтому я болтала, хуже чем Китти с кавалерами на балу. Представляла, что рядом Терри, что он мне отвечает. Просила у него прощения за свое самоуправство, обещала всегда быть послушной и не делать больше глупостей.

Наверное, не будь Рэндольфа, я бы и вправду обезумела от страха, как того хотел Блудсворд. Но я помнила про воина-фэйри. И знала: он вернется вечером, придет ко мне. Потому что он приходил ко мне каждый вечер все эти две недели. Просто поболтать, хотя «поболтать» – неправильное слово, когда речь заходит о Рэндольфе, ему больше подходит «помолчать». Болтали мы с Терри, а Рэндольф слушал. Улыбался очень хорошей теплой улыбкой и иногда вставлял одно или два слова. И снова замолкал.

Я обычно сама стараюсь слушать, потому что стесняюсь болтать лишнего. Все кажется, что я ляпаю какие-то глупости, что вот-вот окружающие покрутят пальцем у виска и отвернутся. А Рэндольфа не стеснялась. Совершенно. Мне с ним было легко и хорошо, пусть и молчун. Я как-то сразу поверила, что Рэндольф добрый. И никогда меня не обидит, не станет смеяться. А молчит не потому, что угрюмый. Просто не любит говорить.

Рэндольф не найдет меня в убежище. Только кольцо. И Терри расскажет ему, что я ушла одна к Блудсворду. Тогда Рэндольф придет за мной. И убьет Блудсворда. И все будет хорошо.

Вспомнив сгоревшую в камине шкатулку с завещанием, я зашмыгала носом, кляня собственную глупость.

Все потеряно. Неужели и правда судьба?

Франческа

Шаг. Еще шаг. Это не больно. И почти не страшно.

…Дойти до дерева. Только взглянуть на него. Вспомнить еще раз, как умирал мальчишка-фэйри и небо падало в долину.

Кустарник шиповника щерится аспидно-черными шипами. Острые, они поблескивают в сумерках. Алые цветы раскрываются, чтобы взглянуть на меня человеческими глазами.

Бежать! Бежать, пока не поздно. Пока выход рядом и можно вернуться в два прыжка…

Тропа ведет дальше, вглубь. Вдоль русла Саворна, залитого черной жижей. Река подрагивает, вздыхает, чуть плещется – ластится, оставляя на камнях маслянистые темные пятна. От нее тянет мертвенным холодом.

…А снега здесь нет. Совсем. И белесая трава по обочине, похожая на грязную кудель, шевелится, хоть и безветренно.

Тихий шепот, как шелест листвы в кронах. Далекий детский смех обрывается в тревожную тишину сродни той, что наполняет долину на человеческой половине мира.

Как в дурном сне, нет возможности отступить. Неведомая сила ведет меня – мягко, но непреклонно. И где-то в глубинах души визжит от ужаса и колотит в стеклянную стену та, другая Франческа. Умная. Хладнокровная. Привыкшая знать наперед, что будет завтра в ее жизни.

Она хочет вернуться домой. К старой башне. Книжным шкафам в обшитом деревянными панелями кабинете. Приемам княгини, лицемерным улыбкам фэйри. Мохнатым брауни, за которыми нужен присмотр. К дому, которому нужна хозяйка.

…К мужчине с сильными руками, глазами цвета весеннего неба и мальчишеской улыбкой.

Я почти прохожу мимо. Уже миновав его, оборачиваюсь. Сплетенные ветви кустарника складываются в человеческое лицо. Но вздрагиваю я не поэтому.

А потому что узнаю его.

Пухлые губы сложены в чуть виноватую улыбку. Наивно распахнутые глаза, чуть вздернутый нос, мягкий овал лица. Женщина? Ребенок?

Следующий портрет нарисован на скале узорами трещин. Обнаженная, она улыбается смущенно и призывно. И дальше…

За каждым поворотом, из каждого камня она смотрит на меня – соблазнительницей и мечтательницей, хищницей и жертвой. Смеющаяся и заплаканная, испуганная и торжествующая. Словно в долине поселился безумный художник, смысл жизни которого – писать лик Элисон Майтлтон. Потеками грязи на камне, россыпью гальки на песке, узором на коре дерева.

Полный тяжкой муки стон рушит пугающую магию. Трещины снова просто трещины, галька – всего лишь галька.

Внутренний голос снова ругается и воет в бессмысленных попытках уберечь меня от глупости, когда я схожу с тропы. Ветви кустарника – кривые, колючие – расходятся в стороны, пуская меня на поляну.

От открывшегося зрелища к горлу подкатывает тошнота.

Человек и растение. Руки перетекают в ветви, торс врастает в ствол, похожий на дряблое старческое тело. Под изъеденной коростой и лишаем кожей синеют распухшие вены. По телу-дереву снуют жучки и мелкие личинки. Глаза прикрыты, лицо искажено в неизбывной муке.

Мое появление вспугивает птицу. Уродливая птаха, равно похожая на грача и стервятника, вспархивает с его плеча. Мерзко вереща, делает круг в воздухе и, испражнившись на почти лишенный волос череп, улетает прочь.

Существо на поляне снова стонет, открывает карие, чуть навыкате глаза. И я не могу удержаться от крика ужаса.

– Леди, – его голос подобен скрипу дерева в бурю. – Вы пришли снова убить меня? Да-да, убейте меня.

– Дориан?! – я не слышу своего голоса. Губы бесполезно шевелятся, а звука нет. И нет сил оторвать взгляд от кровавой раны от птичьего клюва чуть ниже ключицы. По всему телу мага виднеется множество подобных отметин – от едва зарубцевавшихся, покрытых влажной корочкой до давнишних белых шрамов.

В каких бы преступлениях ни был виновен этот несчастный, он не заслуживает такого. Никто в мире не заслуживает такого!

– Сколько времени прошло, леди?

– Десять лет, – отвечаю я против своей воли.

Перед лицом его страданий все мои заботы кажутся ничтожными. Но я не могу не задать вопрос, который терзал меня так долго!

– Зачем вы сделали это, Дориан?

Я не уточняю, что «это», но бывший маг и так понимает меня. Его смех – как треск сучьев под ногами:

– Мы хотели бессмертия. Да-да, мы получили его, – зрачки дерева-Дориана выписывают безумные восьмерки в глазницах. – Не надо будить Хозяйку, – доверительно сообщает он мне. – Нет-нет, не надо! Она не хочет просыпаться. Она отдала нас ему, нас всех. И он сказал, мы заплатим.

– Кому «ему»? Кто он, Дориан?

Маг не слышит. Скалится и бормочет себе под нос:

– Мы заплатим. Будем платить до-о-олго-до-о-олго, – он снова смеется. – Думаете, я безумен, леди? Да, я безумен. Я само безумие. Здесь все – безумие, – смех переходит в рыдание. – Убейте меня, леди. Пожалуйста!

– Как?! – беспомощно спрашиваю я.

Ответом на вопрос руки сами тянутся к затылку. Туда, где тяжелый узел волос сдерживает ажурная раковина заколки, закрепленная длинной и тонкой шпилькой.

«Не повторяйте моих ошибок, сеньорита. Всегда носите с собой кинжал», – сказал Элвин, когда дарил ее.

Я сжимаю тонкое тело шпильки, высвобождая из тела костяного чехла. Четыре дюйма бритвенно-острой стали. Волосы плащом падают за спину.

Кровь из перерезанного горла брызжет в лицо, на платье…

Дориан хрипит, его глаза стекленеют. «Спа…» – беззвучно шепчут губы, прежде чем застыть в благодарственной улыбке.

Я убила его. Снова.

Молю вас, о боги, даже если вы уже ушли и не внимаете просьбам смертных, сделайте так, чтобы мне не пришлось делать это в третий раз.

Слезы текут сами, против воли. Я утираю их, размазывая чужую кровь по лицу.

Вернуться? Сбежать отсюда? Из Роузхиллс, из Сэнтшима, домой, в Рондомион! Обнять Элвина, уткнуться ему в плечо, разрыдаться. А он поцелует меня в макушку и скажет: «Сеньорита, хватит разводить сырость. Еще немного, и мы утонем».

Шмыгая носом, бреду к тропинке. В спину несется пронзительный визг. Стая птиц, предвкушая пиршество, делает над трупом Дориана почетный круг и падает вниз, облепляя тело-дерево густой шевелящейся массой.

Дальнейшая дорога – как в тумане. Растения и твари – пугающие, непристойные, омерзительные. И одинаково равнодушные к моему присутствию. Словно ведущая меня по этому пути неведомая сила повелела им ослепнуть.

Даже не замедлив шаг, я миную огромную клетку с заключенной внутри статуей фэйри. Лицо изваяния смутно знакомо, но я забыла, как это – рассуждать и думать.

Тропка ведет вверх и обрывается у вымощенной каменными плитами площадки. Восемь менгиров по сторонам света охраняют ее покой.

А в центре, оплетенный ветвями и мхом, увитый цветами, стоит алтарь.

Повинуясь приглашению, я вхожу на приготовленное ложе…

Глава 16. Черный ветер смерти

Элисон

Не знаю, сколько времени прошло. Наверное, много. Я безумно хотела пить. Ноги болели так, что я плюнула и села на солому. Пусть кусает. Но крыса, если она и вправду была, мною побрезговала.

Я уже начала думать, что граф про меня совсем забыл. Или что ему пришлось срочно уехать, а я так и умру тут от жажды, когда скрипнула подвальная дверь и до меня донесся голос Терранса:

– Темно. Нужен факел, Рэнди.

Сердце пропустило удар и заколотилось как бешеное. Я вскочила, подбежала к двери и замолотила в нее кулаками.

– Я тут! Он меня запер!

– Отойди в сторону, Элисон.

Дверь вылетела с одного удара. На пороге стоял Рэндольф – в плаще, доспехе, с мечом в одной руке и факелом в другой. Как герой! Как благородный рыцарь из романа! Непобедимый, суровый, молчаливый, самый-самый замечательный в мире. В этот миг я любила его больше всех на свете.

– Почему так долго? – спросила я. И зарыдала.

Не так-то много удовольствия в том, чтобы быть жертвой. И одно из них – возможность порыдать от души на груди спасителя. Но сделать этого мне не дали. Вместо того чтобы обнять и утешить, Рэндольф сунул мне факел и довольно резко дернул за руку к выходу. А высунувшийся из-за двери Терри выразительно повертел пальцем у виска:

– Элли, прекращай реветь. Надо еще уйти отсюда живыми. Саймон не сможет долго отвлекать хозяина. Переноси нас на Изнанку.

– Терри. О, Терри! Все пропало! Блудсворд сжег завещание! – пожаловалась я, привычно спускаясь на другой пласт реальности.

– Ну и гриск с ним… – он остановился. – А сжег как? Со шкатулкой?

– Да. На моих глазах кинул в камин. Моя семья погибла, Терри.

Терранс начал смеяться.

– Что, кинул в камин и там оставил? Слушай, Рэнди, давай забежим забрать подарочек для Элли.

– Мне это не нравится, – сообщил воин. – План был вытащить Элисон и уйти.

– Она будет плакать день и ночь, если уйдем без этой бумажки. Давай, это недолго! Все равно горбатый сейчас слишком занят с Саймоном.

Я захлопала глазами:

– Саймон… но как?

– Позже, – обрубил Рэндольф, приняв какое-то решение. – Где тот камин, Элисон?

– Оно же сгорело.

Терри фыркнул:

– Показывай дорогу!

На мое счастье, Изнанка дома везде, кроме покоев Блудсворда, была нормальной. Никаких смерчей. У двери в комнату графа я остановилась.

– Туда нельзя! Там… такое.

– Какое? – закатил глаза Терри. Во всем его тоне и позе читалось «Ну что еще за выкрутасы, Элли?».

Рэндольф не стал спрашивать. Просто открыл дверь.

– Действительно, нельзя, – констатировал он, оглядев гудящий черный столб.

Терри ругнулся. А сам мне запрещает!

– Почему инферно еще не разнесло Блудсворду весь дом? Мы чего-то не знаем?

Рэндольф пожал плечами и закрыл дверь.

– Инферно? Что это, Терри? – спросила я, перенося нас в человеческий мир.

– Воплощенный Хаос. И не спрашивай, что это значит. Просто запомни: тебе туда не надо, – мы вошли в комнату, и фэйри присвистнул. – Ого, алтарь смерти! Дознавателей на него нет!

– Время, – напомнил воин. – Где камин?

Мы подошли к огню. Вглядевшись в переплетение языков пламени, я с замиранием сердца увидела выступающий резной бок шкатулки. По виду совершенно целый. Рэндольф подцепил ее кочергой и вытащил из камина. Полированное дерево было прохладным на ощупь, на нем не осталось и следа пламени.

– Но почему? – потрясенно спросила я.

– Шкатулки работы де Ароччи не просто так столько стоят, принцесса. Их почти невозможно уничтожить. Давай, забирай ее, и пошли!

Я подхватила драгоценную ношу. Завещание отца! Свобода и безбедная жизнь для моих родных.

Мы почти успели выйти из комнаты.

– Куда-то торопитесь, драгоценные мои? Невежливо уходить из гостей не попрощавшись, – граф стоял, лениво облокотившись на дверной косяк. В руках он вертел тяжелый бронзовый шар размером с яблоко. – Элисон, не хочешь представить мне своего друга?

– Нет.

Я и моргнуть не успела, как Рэндольф оказался около Блудсворда. Слитная атака с двух рук была бы великолепна, не столкнись мечи с невидимым защитным полем. Короткий электрический разряд отбросил фэйри на пару ярдов от мага.

– Жаль. Люблю знать, что писать на могиле, – горбун огладил «яблоко». – А мне даже нравится, как все складывается. Устроим милый вечер на троих. Посмотрим, как ты отреагируешь, когда я начну отрезать кусочки от твоего приятеля.

С этими словами Блудсворд оторвался от дверного косяка и пошел прямо на меня. Он не торопился, уверенный, что я никуда не денусь. Рэндольф еще хватал ртом воздух и тряс головой, пытаясь подняться. Я цапнула первый попавшийся предмет со стола в лаборатории – это был человеческий череп, почему-то эбонитово-черный, – и швырнула его в горбуна. Вспышка отбросила мое бесполезное орудие, не дав долететь ему до тела мага.

– Испортишь что-нибудь, и я отрежу тебе уши. Без ушей прекрасно можно жить, – сообщил граф. Он даже не угрожал. Просто извещал о намерении.

Рэндольф встал. И снова поднял свои клинки. Он мог попробовать сбежать сейчас, когда Блудсворд стоял спиной к нему, слишком поглощенный мною, чтобы замечать уже побежденного врага. Я отчаянно хотела, чтобы фэйри сбежал. Мысль, что горбун будет пытать его в моем присутствии, была невыносима. Но, взглянув в спокойное и сосредоточенное лицо воина, я поняла: не сбежит. Никогда.

И тут Терри, о котором забыли все, включая меня, скомандовал:

– Переноси нас, Элисон.

Мир моргнул. Рядом ревел вихрь черной, дикой энергии. Тьма, свернутая в воронку, скулила и выла на разные голоса, и мне слышались в этом вое голоса тех, кто в муках умирал на алтаре Блудсворда. Шершавый и колкий ветер гулял меж колонн, больно, чуть не до крови, облизывал кожу, норовил содрать оболочку с вещей и явлений, оставить лишь голую, беспомощную суть.

Это место было равно чуждым и опасным для людей и фэйри. И все же Терри снова оказался прав – оно было нашим шансом на спасение. Я лишь секунду помедлила и рванула к выходу и Рэндольфу.

Оставалось пробежать не больше десяти футов, когда поющий черный вихрь ускорился и пошел наперерез. Я вильнула, он тоже. Встреча была неизбежна, но в последнюю минуту сильные руки дернули меня в сторону. Я полупридушенно пискнула в железных объятиях фэйри, и мы вместе вывалились из двери. Обернувшись, чтобы ее захлопнуть, я застыла.

Блудсворд стоял сразу там, где секунду назад не было ничего. Прямо напротив выхода.

Защитное поле мага трещало и искрило непрерывными разрядами, за которыми почти невозможно было разглядеть его фигуру. Он поднял руки, что-то выкрикнул. Время замедлило ход.

Бесконечно долго срывалось с рук Блудсворда зеленое пламя. Полыхающий болотным маревом шар летел так медленно, что можно было уже с десяток раз отпрыгнуть, но, как в дурном, вязком сне, ноги и руки вдруг налились неподъемной тяжестью, повернуться не было сил и оставалось лишь беспомощно наблюдать.

Путь гудящего темного вихря пересекся с траекторией зеленого пламени. Шар беспрепятственно прошел сквозь тугой поток темной энергии, лишь сменил цвет с гнилостно-изумрудного на черный. На лице Блудсворда возникло выражение ужаса, когда он понял, что преображенное заклятие летит прямо в меня…

Но на пороге навстречу заклинанию шагнул Терранс. И пламя растеклось по его фигуре, глодая призрачную плоть черными клыками. Он истаивал, как сосулька, брошенная в камин.

Терри обернулся. Я поймала его растерянный взгляд. Призрак улыбнулся, но в этой улыбке было слишком много боли…

А потом Рэндольф захлопнул дверь.

– Бежим!

– Там Терри!

– Терри мертв.

– Нет, – прошептала я. – Нет, это невозможно.

– Бежим, Элисон!

– Я не оставлю Терри.

Он опустил клинок:

– Тогда мы оба здесь погибнем.

Я поняла, что так и будет. И еще – что Рэндольф готов к смерти. Может, он был готов к ней с того момента, как вошел в дом мага. А может, с того дня, как спас меня от грисков.

И я побежала с Рэндольфом. А Терри остался там. Навсегда.

Элвин

Тварь рванула вперед, целя в горло. Я перерубил ее шпагой и, не глядя, швырнул заклятье. Правую ладонь пронзила болезненная судорога. Показалось: не удержу силу, устроив самосожжение на радость местным обитателям…

Удержал.

Огненная волна лизнула землю, выжигая все в диаметре пяти футов вокруг. Остатки стаи бросились врассыпную. Мелкие и юркие звери – этакая помесь ящерицы с давно дохлой гиеной. По сравнению с гусеницей, которую я разделал чуть раньше, их можно было назвать даже симпатягами.

«Гусеницей» я обозвал ее для простоты. Толстое, похожее на связку сосисок тело было высотой мне по колено, и его покрывали шевелящиеся волоски, с палец каждый. А от нескольких оскаленных, сочащихся слюной ртов на спине насекомого-переростка передернуло даже меня.

Сейчас нашинкованные останки твари украшали тропинку за ближайшим поворотом. Если их еще не растащили местные падальщики.

Гиеноящеры заскулили, принюхиваясь к запаху паленой плоти. Пламя на славу поработало с их сородичами. Под слоем превратившейся в уголь чешуи угадывалось не до конца сгоревшее мясо.

Вожак помедлил, заворчал и отступил. Тропа снова была свободна.

В спину мне летели хруст и жадное урчание.

Кровь пропитала камзол, но уже почти не текла, только плечо постреливало болью. Не сумел поставить щит, глупо подставился под клыки. Магия – ненадежная штука в руках однорукого.

Время. Его опять было мало. Слишком мало.

Я ускорил шаги, сдерживая желание перейти на бег. За новым поворотом тропы снова не оказалось ни Франчески, ни обрывков красного платья, ни следов борьбы или крови.

Ощущая облегчение пополам с разочарованием, я выругался сквозь зубы. Когда я стоял на скале, она уже дошла до этого места? Или еще нет?

Проклятье!

О том, что Франческа могла свернуть с тропы, думать не хотелось.

Я знал одно: отсюда без нее не уйду. Пройду всю долину, вырежу всех, кого встречу. А если с сеньоритой что-то случилось…

Здесь поток мыслей прерывался. За этим допущением была пропасть. Ледяная бездонная яма.

…Если с ней что-то случилось, я тряхну стариной и выжгу это паучье гнездо дотла!

Из зарослей донесся птичий грай. Стая поднялась в воздух, сделала круг над моей головой. Я вскинул руку, собирая пламя в горсти. Словно угадав мое намеренье, птицы сделали еще круг и перелетели за реку.

Франческа… какого демона ее понесло в долину?

Мой путь сюда отмечали выгоревшие площадки и останки местной фауны. Бесконечная череда однообразных схваток. Я рубился, швырял заклятья – срабатывало одно из трех, но и этого хватало. Поодиночке мерзость, населявшая долину, не тянула на серьезного противника. Но их было много. Мелкие и крупные. Летучие, прыгучие, ползучие. Со жвалами, клыками, когтями. Эта пакость все лезла и лезла, словно задалась целью меня остановить. И я, испепеляя очередную стаю уродцев, пытался отогнать отчаянную мысль, что сеньорита одна и безоружна: мыслимое ли дело для женщины выжить среди подобного?!

Это я еще по дороге шел. Мелькавшие в зарослях по обочине тени как-то не вызывали желания сходить с нее без острой необходимости.

У холма тропинка разделялась на две. Первая, широкая, шла в обход холма – вглубь, в долину. Вторая, едва заметная, вела на вершину. Я, не колеблясь, свернул на нее. Нужно еще раз взглянуть на окрестности. Осточертело искать вслепую.

Шагнув меж двумя менгирами на выложенную камнем площадку, я не сразу понял, что мои поиски завершены.

Франческа лежала на алтаре, раскинув руки. Платье из алого, как кровь, бархата мягкими складками спускалось до земли. Голова запрокинута, обнажая беззащитную шею с черной полоской ошейника. Каштановые кудри разметались блестящей волной по ковру изо мха и веток.

Она выглядела невредимой. Спящей. Беззащитной.

…Бывало, я засиживался до утра, и она засыпала одна – ровно в такой позе, словно обозначая свои границы и желание спать в одиночестве. Но стоило мне лечь рядом, как Франческа поворачивалась набок. Не просыпаясь, подползала ближе, чтобы положить голову на плечо. Я обнимал ее – осторожно и нежно, чтобы не разбудить. Тихий ритм ее дыхания, теплая щека на плече, мягкое руно волос под пальцами – все это было так просто, обыденно и правильно.

Никогда не говорил сеньорите об этом, но я любил смотреть, как она спит…

Я с чувством выругался, больше от облегчения. И только со второго взгляда заметил, как сквозь черное сукно плаща прорастает лоза, обвивая Франческу. Среди зеленых сердцевидных листьев то тут, то там виднелись ярко-красные цветы, похожие на крохотные маки. Они почти сливались по цвету с платьем.

Это смотрелось мило, даже невинно. Дева в объятиях диких трав.

Сам не знаю, почему ощутил тоскливый ужас при виде этого зрелища. Может, дело в цветах. В трепещущих без ветра, пульсирующих лепестках цвета крови. Но знание, что надо – сейчас, немедленно – избавить Франческу от этой дряни, было абсолютным. Не оставляющим и тени сомнений.

Я рванул лиану. Сеньорита вскрикнула – жалобно и отчаянно, не приходя в сознание. Один из цветов почернел, его лепестки съежились, по длинному бледному корешку скатилась капля крови, упала рядом с маленькой ранкой чуть повыше ключицы.

В ответ грисков вьюнок зашевелился и плотнее прильнул к телу жертвы.

– Мр-р-разь! – выругался я вне себя от ярости и страха. – Отпусти ее!

И рубанул по паскудной лиане кинжалом. Потом еще раз. И еще.

Вьюнок извивался, срезы сочились кровавыми каплями.

С тихим шелестом обрубленная лоза поднялась в воздух. Изогнулась подобно готовящейся к атаке кобре. И рванула навстречу.