Текст книги "Божественная комедия (илл. Доре)"
Автор книги: Алигьери Данте
Жанр:
Зарубежная классика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
А он, живой и глупый, как дитя,
115
Просил его наставить; так как Дедал
Не вышел из него, то тот, кому
Он был как сын, меня сожженью предал.
118
Но я алхимик был, и потому
Минос, который ввек не ошибется,
Меня послал в десятую тюрьму».*
121
И я поэту: «Где еще найдется
Народ беспутней сьенцев? И самим
Французам с ними нелегко бороться!»
124
Тогда другой лишавый,* рядом с ним,
Откликнулся: «За исключеньем Стрикки,
Умевшего в расходах быть скупым;*
127
И Никколо, любителя гвоздики,
Которую он первый насадил
В саду, принесшем урожай великий;*
130
И дружества* , в котором прокутил
Ашанский Качча* и сады, и чащи,
А Аббальято* разум истощил.
133
И чтоб ты знал, кто я, с тобой трунящий
Над сьенцами, всмотрись в мои черты
И убедись, что этот дух скорбящий —
136
Капоккьо, тот, что в мире суеты
Алхимией подделывал металлы;
Я, как ты помнишь, если это ты,
139
Искусник в обезьянстве был немалый».*
Песнь тридцатая
Круг восьмой – Десятый ров (окончание) – Поддельщики людей, денег и слов
1
В те дни, когда Юнона воспылала
Из-за Семелы гневом на фивян,
Как многократно это показала, —
4
На разум Афаманта пал туман,
И, на руках увидев у царицы
Своих сынов, безумством обуян,
7
Царь закричал: «Поставим сеть для львицы
Со львятами и путь им преградим!» —
И, простирая когти хищной птицы,
10
Схватил Леарха, размахнулся им
И раздробил младенца о каменья;
Мать утопилась вместе со вторым.*
13
И в дни, когда с вершины дерзновенья
Фортуна Трою свергла в глубину
И сгинули владетель и владенья,
16
Гекуба, в горе, в бедствиях, в плену,
Увидев Поликсену умерщвленной,
А там, где море в берег бьет волну,
19
Труп Полидора, страшно искаженный,
Залаяла, как пес, от боли взвыв:
Не устоял рассудок потрясенный.*
22
Но ни троянский гнев, ни ярость Фив
Свирепей не являли исступлений,
Зверям иль людям тело изъязвив,*
25
Чем предо мной две бледных голых тени,*
Которые, кусая всех кругом,
Неслись, как боров, поломавший сени.
28
Одна Капоккьо* в шею вгрызлась ртом
И с ним помчалась; испуская крики,
Он скреб о жесткий камень животом.
31
Дрожа всем телом: «Это Джанни Скикки* , —
Промолвил аретинец* . – Всем постыл,
Он донимает всех, такой вот дикий».
34
«О, чтоб другой тебя не укусил!
Пока он здесь, дай мне ответ нетрудный,
Скажи, кто он», – его я попросил.
37
Он молвил: «Это Мирры безрассудной
Старинный дух, той, что плотских утех
С родным отцом искала в страсти блудной,
40
Она такой же с ним свершила грех,
Себя подделав и обману рада,*
Как тот, кто там бежит, терзая всех,
43
Который, пожелав хозяйку стада,
Подделал старого Буозо, лег
И завещанье совершил, как надо».*
46
Когда и тот, и этот стал далек
Свирепый дух, мой взор, опять спокоен,
К другим несчастным* обратиться мог.
49
Один совсем как лютня был устроен;
Ему бы лишь в паху отсечь долой
Весь низ, который у людей раздвоен.
52
Водянка порождала в нем застой
Телесных соков, всю его середку
Раздув несоразмерно с головой.
55
И он, от жажды разевая глотку,
Распялил губы, как больной в огне,
Одну наверх, другую к подбородку.
58
«Вы, почему-то здравыми вполне
Сошедшие в печальные овраги, —
Сказал он нам, – склоните взор ко мне!
61
Вот казнь Адамо, мастера-бедняги!
Я утолял все прихоти свои,
А здесь я жажду хоть бы каплю влаги.
64
Все время казентинские ручьи,
С зеленых гор свергающие в Арно
По мягким руслам свежие струи,
67
Передо мною блещут лучезарно.
И я в лице от этого иссох;
Моя болезнь, и та не так коварна.
70
Там я грешил, там схвачен был врасплох,
И вот теперь – к местам, где я лукавил,
Я осужден стремить за вздохом вздох.
73
Я там, в Ромене, примесью бесславил
Крестителем запечатленный сплав,*
За что и тело на костре оставил.
76
Чтоб здесь увидеть, за их гнусный нрав,
Тень Гвидо, Алессандро иль их братца,*
Всю Бранду* я отдам, возликовав.
79
Один уж прибыл,* если полагаться
На этих буйных, бегающих тут.
Да что мне в этом, раз нет сил подняться?
82
Когда б я был чуть-чуть поменьше вздут,
Чтоб дюйм пройти за сотню лет усилий,
Я бы давно предпринял этот труд,
85
Ища его среди всей этой гнили,
Хотя дорожных миль по кругу здесь
Одиннадцать да поперек полмили.
88
Я из-за них обезображен весь;
Для них я подбавлял неутомимо
К флоринам трехкаратную подмесь* ».*
91
И я: «Кто эти двое,* в клубе дыма,
Как на морозе мокрая рука,
Что справа распростерты недвижимо?»
94
Он отвечал: «Я их, к щеке щека,
Так и застал, когда был втянут Адом;
Лежать им, видно, вечные века.
97
Вот лгавшая на Иосифа;* а рядом
Троянский грек и лжец Синон* ; их жжет
Горячка, потому и преют чадом».
100
Сосед, решив, что не такой почет
Заслуживает знатная особа,*
Ткнул кулаком в его тугой живот.
103
Как барабан, откликнулась утроба;
Но мастер по лицу его огрел
Рукой, насколько позволяла злоба,
106
Сказав ему: «Хоть я отяжелел
И мне в движенье тело непокорно,
Рука еще годна для этих дел».
109
«Шагая в пламя, – молвил тот задорно, —
Ты был не так-то на руку ретив,*
А деньги бить она была проворна».
112
И толстопузый: «В этом ты правдив,
Куда правдивей, чем когда троянам
Давал ответ, душою покривив».
115
И грек: «Я словом лгал, а ты – чеканом!
Всего один проступок у меня,
А ты всех бесов превзошел обманом!»
118
«Клятвопреступник, вспомни про коня, —
Ответил вздутый, – и казнись позором,
Всем памятным до нынешнего дня!»
121
«А ты казнись, – сказал Синон, – напором
Гнилой водицы, жаждой иссушен
И животом заставясь, как забором!»
124
Тогда монетчик: «Искони времен
Твою гортань от скверны раздирало;
Я жажду, да, и соком наводнен,
127
А ты горишь, мозг болью изглодало,
И ты бы кинулся на первый зов
Лизнуть разок Нарциссово зерцало».*
130
Я вслушивался в звуки этих слов,
Но вождь сказал: «Что ты нашел за диво?
Я рассердиться на тебя готов».
133
Когда он так проговорил гневливо,
Я на него взглянул с таким стыдом,
Что до сих пор воспоминанье живо.
136
Как тот, кто, удрученный скорбным сном,
Во сне хотел бы, чтобы это снилось,
О сущем грезя, как о небылом,
139
Таков был я: мольба к устам теснилась;
Я ждал, что, вняв ей, он меня простит,
И я не знал, что мне уже простилось.
142
«Крупней вину смывает меньший стыд, —
Сказал мой вождь, – и то, о чем мы судим,
Тебя уныньем пусть не тяготит.
145
Но знай, что я с тобой, когда мы будем
Идти, быть может, так же взор склонив
К таким вот препирающимся людям:
148
Позыв их слушать – низменный позыв».
Песнь тридцать первая
Колодец гигантов
1
Язык, который так меня ужалил,
Что даже изменился цвет лица,
Мне сам же и лекарством язву залил;*
4
Копье Ахилла и его отца
Бывало так же, слышал я, причиной
Начальных мук и доброго конца.*
7
Спиной к больному рву, мы шли равниной,*
Которую он поясом облег,
И слова не промолвил ни единый.
10
Ни ночь была, ни день, и я не мог
Проникнуть взором в дали окоема,
Но вскоре я услышал зычный рог,
13
Который громче был любого грома,
И я глаза навел на этот рев,
Как будто зренье было им влекомо.
16
В плачевной сече, где святых бойцов
Великий Карл утратил в оны лета,
Не так ужасен был Орландов зов.*
19
И вот возник из сумрачного света
Каких-то башен вознесенный строй;
И я: «Учитель, что за город это?»
22
«Ты мечешь взгляд, – сказал вожатый мой, —
Сквозь этот сумрак слишком издалека,
А это может обмануть порой.
25
Ты убедишься, приближая око,
Как, издали судя, ты был неправ;
Так подбодрись же и шагай широко».
28
И, ласково меня за руку взяв:
«Чтобы тебе их облик не был страшен,
Узнай сейчас, еще не увидав,
31
Что это – строй гигантов, а не башен;
Они стоят в колодце, вкруг жерла,
И низ их, от пупа, оградой скрашен».
34
Как, если тает облачная мгла,
Взгляд начинает различать немного
Все то, что муть туманная крала,
37
Так, с каждым шагом, ведшим нас полого
Сквозь этот плотный воздух под уклон,
Обман мой таял, и росла тревога:
40
Как башнями по кругу обнесен
Монтереджоне* на своей вершине,
Так здесь, венчая круговой заслон,
43
Маячили, подобные твердыне,
Ужасные гиганты, те, кого
Дий, в небе грохоча, страшит поныне.*
46
Уже я различал у одного
Лицо и грудь, живот до бедер тучных
И руки книзу вдоль боков его.
49
Спасла Природа многих злополучных,
Подобные пресекши племена,
Чтоб Марс не мог иметь таких подручных;
52
И если нераскаянна она
В слонах или китах, тут есть раскрытый
Для взора смысл, и мера здесь видна;
55
Затем что там, где властен разум, слитый
Со злобной волей и громадой сил,
Там для людей нет никакой защиты.
58
Лицом он так широк и длинен был,
Как шишка в Риме близ Петрова храма;*
И весь костяк размером подходил;
61
От кромки – ноги прикрывала яма —
До лба не дотянулись бы вовек
Три фриза,* стоя друг на друге прямо;
64
От места, где обычно человек
Скрепляет плащ, до бедер – тридцать клалось
Больших пядей. «Rafel mai amech
67
Izabi almi», – яростно раздалось
Из диких уст, которым искони
Нежнее петь псалмы не полагалось.
70
И вождь ему: «Ты лучше в рог звени,
Безумный дух! В него – избыток злобы
И всякой страсти из себя гони!
73
О смутный дух, ощупай шею, чтобы
Найти ремень; тогда бы ты постиг,
Что рог подвешен у твоей утробы».*
76
И мне: «Он сам явил свой истый лик;
То царь Немврод, чей замысел ужасный
Виной, что в мире не один язык.
79
Довольно с нас; беседы с ним напрасны:
Как он ничьих не понял бы речей,
Так никому слова его не ясны».*
82
Мы продолжали путь, свернув левей,
И, отойдя на выстрел самострела,
Нашли другого, больше и дичей.
85
Чья сила великана одолела,
Не знаю; сзади – правая рука,
А левая вдоль переда висела
88
Прикрученной, и, оплетя бока,
Цепь завивалась, по открытой части,
От шеи вниз, до пятого витка.
91
«Гордец, насильем домогаясь власти,
С верховным Дием в бой вступил, и вот, —
Сказал мой вождь, – возмездье буйной страсти.
94
То Эфиальт* ; он был их верховод,
Когда богов гиганты устрашали;
Теперь он рук вовек не шевельнет».
97
И я сказал учителю: «Нельзя ли,
Чтобы, каков безмерный Бриарей* ,
Мои глаза на опыте узнали?»
100
И он ответил: «Здесь вблизи Антей;
Он говорит, он в пропасти порока
Опустит нас, свободный от цепей.
103
А тот, тобою названный, – далеко;
Как этот – скован, и такой, как он;
Лицо лишь разве более жестоко».
106
Так мощно башня искони времен
Не содрогалась от землетрясенья,
Как Эфиальт сотрясся, разъярен.
109
Я ждал, в испуге, смертного мгновенья,
И впрямь меня убил бы страх один,
Когда бы я не видел эти звенья.
112
Мы вновь пошли, и новый исполин,
Антей, возник из темной котловины,
От чресл до шеи ростом в пять аршин.
115
«О ты, что в дебрях роковой долины, —
Где Сципион был вознесен судьбой,
Рассеяв Ганнибаловы дружины, —
118
Не счел бы львов, растерзанных тобой,
Ты, о котором говорят: таков он,
Что, если б он вел братьев в горний бой,
121
Сынам Земли венец был уготован,*
Спусти нас – и не хмурь надменный взгляд —
В глубины, где Коцит морозом скован.
124
Тифей и Титий* далеко стоят;
Мой спутник дар тебе вручит бесценный;
Не корчи рот, нагнись; он будет рад
127
Тебя опять прославить во вселенной;
Он жив и долгий век себе сулит,
Когда не будет призван в свет блаженный».
130
Так молвил вождь; и вот гигант спешит
Принять его в простертые ладони,
Которых крепость испытал Алкид.
133
Вергилий, ощутив себя в их лоне,
Сказал: «Стань тут», – и, чтоб мой страх исчез,
Обвил меня рукой, надежней брони.
136
Как Гаризенда* , если стать под свес,
Вершину словно клонит понемногу
Навстречу туче в высоте небес,
139
Так надо мной, взиравшим сквозь тревогу,
Навис Антей, и в этот миг я знал,
Что сам не эту выбрал бы дорогу.
142
Но он легко нас опустил в провал,
Где поглощен Иуда тьмой предельной
И Люцифер. И, разогнувшись, встал,
145
Взнесясь подобно мачте корабельной.
Песнь тридцать вторая
Круг девятый – Коцит – Обманувшие доверившихся – Первый пояс (Каина) – Предатели родных. – Второй пояс (Антенора) – Предатели родины и единомышленников
1
Когда б мой стих был хриплый и скрипучий,
Как требует зловещее жерло,
Куда спадают все другие кручи,
4
Мне б это крепче выжать помогло
Сок замысла; но здесь мой слог некстати,
И речь вести мне будет тяжело;
7
Ведь вовсе не из легких предприятий —
Представить образ мирового дна;
Тут не отделаешься «мамой-тятей».
10
Но помощь Муз да будет мне дана,
Как Амфиону* , строившему Фивы,
Чтоб в слове сущность выразить сполна.
13
Жалчайший род, чей жребий несчастливый
И молвить трудно, лучше б на земле
Ты был овечьим стадом, нечестивый!
16
Мы оказались* в преисподней мгле,
У ног гиганта, на равнине гладкой,
И я дивился шедшей вверх скале,
19
Как вдруг услышал крик: «Шагай с оглядкой!
Ведь ты почти что на головы нам,
Злосчастным братьям,* наступаешь пяткой!»
22
Я увидал, взглянув по сторонам,
Что подо мною озеро, от стужи
Подобное стеклу, а не волнам.
25
В разгар зимы не облечен снаружи
Таким покровом в Австрии Дунай,
И дальний Танаис* твердеет хуже;
28
Когда бы Тамбернику* невзначай
Иль Пьетрапане* дать сюда свалиться,
У озера не хрустнул бы и край.
31
И как лягушка выставить ловчится,
Чтобы поквакать, рыльце из пруда,
Когда ж ее страда и ночью снится,
34
Так, вмерзши до таилища стыда*
И аисту под звук стуча зубами,
Синели души грешных изо льда.
37
Свое лицо они склоняли сами,
Свидетельствуя в облике таком
О стуже – ртом, о горести – глазами.
40
Взглянув окрест, я вновь поник челом
И увидал двоих,* так сжатых рядом,
Что волосы их сбились в цельный ком.
43
«Вы, грудь о грудь окованные хладом, —
Сказал я, – кто вы?» Каждый шею взнес
И на меня оборотился взглядом.
46
И их глаза, набухшие от слез,
Излились влагой, и она застыла,
И веки им обледенил мороз.
49
Бревно с бревном скоба бы не скрепила
Столь прочно; и они, как два козла,
Боднулись лбами, – так их злость душила.
52
И кто-то молвил,* не подняв чела,
От холода безухий: «Что такое?
Зачем ты в нас глядишь, как в зеркала?
55
Когда ты хочешь знать, кто эти двое:
Им завещал Альберто, их отец,
Бизенцский дол, наследье родовое.
58
Родные братья; из конца в конец
Обшарь хотя бы всю Каину, – гаже
Не вязнет в студне ни один мертвец:
61
Ни тот, которому, на зоркой страже,
Артур пронзил копьем и грудь и тень,*
Ни сам Фокачча* , ни вот этот даже,
64
Что головой мне застит скудный день
И прозывался Сассоль Маскерони;
В Тоскане слышали про эту тень.*
67
А я, – чтоб все явить, как на ладони, —
Был Камичон де'Пацци,* и я жду
Карлино* для затменья беззаконий».
70
Потом я видел сотни лиц* во льду,
Подобных песьим мордам; и доныне
Страх у меня к замерзшему пруду.
73
И вот, пока мы шли к той середине,
Где сходится всех тяжестей поток,*
И я дрожал в темнеющей пустыне, —
76
Была то воля,* случай или рок,
Не знаю, – только, меж голов ступая,
Я одному ногой ушиб висок.
79
«Ты что дерешься? – вскрикнул дух, стеная. —
Ведь не пришел же ты меня толкнуть,
За Монтаперти лишний раз отмщая?»*
82
И я: «Учитель, подожди чуть-чуть;
Пусть он меня избавит от сомнений;
Потом ускорим, сколько хочешь, путь».
85
Вожатый стал; и я промолвил тени,
Которая ругалась всем дурным:
«Кто ты, к другим столь злобный средь мучений?»
88
«А сам ты кто, ступающий другим
На лица в Антеноре, – он ответил, —
Больней, чем если бы ты был живым?»
91
«Я жив, и ты бы утешенье встретил, —
Был мой ответ, – когда б из рода в род
В моих созвучьях я тебя отметил».
94
И он сказал: «Хочу наоборот.
Отстань, уйди; хитрец ты плоховатый:
Нашел, чем льстить средь ледяных болот!»
97
Вцепясь ему в затылок волосатый,
Я так сказал: «Себя ты назовешь
Иль без волос останешься, проклятый!»
100
И он в ответ: «Раз ты мне космы рвешь,
Я не скажу, не обнаружу, кто я,
Хотя б меня ты изувечил сплошь».
103
Уже, рукой в его загривке роя,
Я не одну ему повыдрал прядь,
А он глядел все книзу, громко воя.
106
Вдруг кто-то крикнул: «Бокка, брось орать!
И без того уж челюстью грохочешь.
Разлаялся! Кой черт с тобой опять?»
109
«Теперь молчи, – сказал я, – если хочешь,
Предатель гнусный! В мире свой позор
Через меня навеки ты упрочишь».
112
«Ступай, – сказал он, – врать тебе простор.
Но твой рассказ пусть в точности означит
И этого, что на язык так скор.
115
Он по французским денежкам здесь плачет.
«Дуэра* , – ты расскажешь, – водворен
Там, где в прохладце грешный люд маячит»
118
А если спросят, кто еще, то вон —
Здесь Беккерия* , ближе братьи прочей,
Которому нашейник* рассечен;
121
Там Джанни Сольданьер* потупил очи,
И Ганеллон, и Тебальделло с ним,*
Тот, что Фаэнцу отомкнул средь ночи».
124
Мы отошли, и тут глазам моим
Предстали двое, в яме леденея;
Один, как шапкой, был накрыт другим.
127
Как хлеб грызет голодный, стервенея,
Так верхний зубы нижнему вонзал
Туда, где мозг смыкаются и шея.
130
И сам Тидей не яростней глодал
Лоб Меналиппа, в час перед кончиной,*
Чем этот призрак череп пожирал.
133
«Ты, одержимый злобою звериной
К тому, кого ты истерзал, жуя,
Скажи, – промолвил я, – что ей причиной.
136
И если праведна вражда твоя, —
Узнав, кто вы и чем ты так обижен,
Тебе на свете послужу и я,
139
Пока не станет мой язык недвижен».
Песнь тридцать третья
Круг девятый – Второй пояс (Антенора) – Предатели родины и единомышленников (окончание) – Третий пояс (Толомея) – Предатели друзей и сотрапезников
1
Подняв уста от мерзостного брашна,
Он вытер свой окровавленный рот
О волосы, в которых грыз так страшно,
4
Потом сказал: «Отчаянных невзгод
Ты в скорбном сердце обновляешь бремя;
Не только речь, и мысль о них гнетет.
7
Но если слово прорастет, как семя,
Хулой врагу, которого гложу,
Я рад вещать и плакать в то же время.
10
Не знаю, кто ты, как прошел межу
Печальных стран, откуда нет возврата,
Но ты тосканец, как на слух сужу.
13
Я графом Уголино был когда-то,
Архиепископом Руджери – он;*
Недаром здесь мы ближе, чем два брата.
16
Что я злодейски был им обойден,
Ему доверясь, заточен как пленник,
Потом убит, – известно испокон;
19
Но ни один не ведал современник
Про то, как смерть моя была страшна.
Внемли и знай, что сделал мой изменник.
22
В отверстье клетки – с той поры она
Голодной Башней называться стала,
И многим в ней неволя суждена —
25
Я новых лун перевидал немало,
Когда зловещий сон меня потряс,
Грядущего разверзши покрывало.
28
Он, с ловчими, – так снилось мне в тот час, —
Гнал волка и волчат от их стоянки
К холму, что Лукку заслонил от нас;
31
Усердных псиц задорил дух приманки,*
А головными впереди неслись
Гваланди, и Сисмонди, и Ланфранки.*
34
Отцу и детям было не спастись:
Охотникам досталась их потреба,
И в ребра зубы острые впились.
37
Очнувшись раньше, чем зарделось небо,
Я услыхал, как, мучимые сном,
Мои четыре сына* просят хлеба.
40
Когда без слез ты слушаешь о том,
Что этим стоном сердцу возвещалось, —
Ты плакал ли когда-нибудь о чем?
43
Они проснулись; время приближалось,
Когда тюремщик пищу подает,
И мысль у всех недавним сном терзалась.*
46
И вдруг я слышу – забивают вход
Ужасной башни; я глядел, застылый,
На сыновей; я чувствовал, что вот —
49
Я каменею, и стонать нет силы;
Стонали дети; Ансельмуччо мой
Спросил: «Отец, что ты так смотришь, милый?»
52
Но я не плакал; молча, как немой,
Провел весь день и ночь, пока денница
Не вышла с новым солнцем в мир земной.
55
Когда луча ничтожная частица
Проникла в скорбный склеп и я открыл,
Каков я сам, взглянув на эти лица, —
58
Себе я пальцы в муке укусил.
Им думалось, что это голод нудит
Меня кусать; и каждый, встав, просил:
61
«Отец, ешь нас, нам это легче будет;
Ты дал нам эти жалкие тела, —
Возьми их сам; так справедливость судит».
64
Но я утих, чтоб им не делать зла.
В безмолвье день, за ним другой промчался.
Зачем, земля, ты нас не пожрала!
67
Настал четвертый. Гаддо зашатался
И бросился к моим ногам, стеня:
«Отец, да помоги же!» – и скончался.
70
И я, как ты здесь смотришь на меня,
Смотрел, как трое пали друг за другом
От пятого и до шестого дня.
73
Уже слепой, я щупал их с испугом,
Два дня звал мертвых с воплями тоски;
Но злей, чем горе, голод был недугом».*
76
Тут он умолк и вновь, скосив зрачки,
Вцепился в жалкий череп, в кость вонзая
Как у собаки крепкие клыки.
79
О Пиза, стыд пленительного края,
Где раздается si!* Коль медлит суд
Твоих соседей, – пусть, тебя карая,
82
Капрара и Горгона с мест сойдут
И устье Арно заградят заставой,*
Чтоб утонул весь твой бесчестный люд!
85
Как ни был бы ославлен темной славой
Граф Уголино, замки уступив,* —
За что детей вести на крест неправый!
88
Невинны были, о исчадье Фив,*
И Угуччоне с молодым Бригатой,
И те, кого я назвал,* в песнь вложив.
91
Мы шли вперед* равниною покатой
Туда, где, лежа навзничь, грешный род
Терзается, жестоким льдом зажатый.
94
Там самый плач им плакать не дает,
И боль, прорвать не в силах покрывала,
К сугубой муке снова внутрь идет;
97
Затем что слезы с самого начала,
В подбровной накопляясь глубине,
Твердеют, как хрустальные забрала.
100
И в этот час, хоть и казалось мне,
Что все мое лицо, и лоб, и веки
От холода бесчувственны вполне,
103
Я ощутил как будто ветер некий.
«Учитель, – я спросил, – чем он рожден?
Ведь всякий пар угашен здесь навеки».*
106
И вождь: «Ты вскоре будешь приведен
В то место, где, узрев ответ воочью,
Постигнешь сам, чем воздух возмущен».
109
Один из тех, кто скован льдом и ночью,
Вскричал: «О души, злые до того,
Что вас послали прямо к средоточью,
112
Снимите гнет со взгляда моего,
Чтоб скорбь излилась хоть на миг слезою,
Пока мороз не затянул его».
115
И я в ответ: «Тебе я взор открою,
Но назовись; и если я солгал,
Пусть окажусь под ледяной корою!»
118
«Я – инок Альбериго, – он сказал, —
Тот, что плоды растил на злое дело*
И здесь на финик смокву променял».*
121
«Ты разве умер?»* – с уст моих слетело.
И он в ответ: «Мне ведать не дано,
Как здравствует мое земное тело.
124
Здесь, в Толомее, так заведено,
Что часто души, раньше, чем сразила
Их Атропос* , уже летят на дно.
127
И чтоб тебе еще приятней было
Снять у меня стеклянный полог с глаз,
Знай, что, едва предательство свершила,
130
Как я, душа, вселяется тотчас
Ей в тело бес, и в нем он остается,
Доколе срок для плоти не угас.
133
Душа катится вниз, на дно колодца.
Еще, быть может, к мертвым не причли
И ту, что там за мной от стужи жмется.
136
Ты это должен знать, раз ты с земли:
Он звался Бранка д'Орья;* наша братья
С ним свыклась, годы вместе провели».
139
«Что это правда, мало вероятья, —
Сказал я. – Бранка д'Орья жив, здоров,
Он ест, и пьет, и спит, и носит платья».
142
И дух в ответ: «В смолой кипящий ров
Еще Микеле Цанке не направил,
С землею разлучась, своих шагов,
145
Как этот беса во плоти оставил
Взамен себя, с сородичем одним,
С которым вместе он себя прославил.*
148
Но руку протяни к глазам моим,
Открой мне их!» И я рукой не двинул,
И было доблестью быть подлым с ним.
151
О генуэзцы, вы, в чьем сердце минул
Последний стыд и все осквернено,
Зачем ваш род еще с земли не сгинул?
154
С гнуснейшим из романцев* заодно
Я встретил одного из вас,* который
Душой в Коците погружен давно,
157
А телом здесь обманывает взоры.
Песнь тридцать четвертая
Круг девятый – Четвертый пояс (Джудекка) – Предатгели благодетелей – Люцифер – Три пасти Люцифера – Предатели величества божеского и человеческого – Центр вселенной – Восхождение к южному полушарию
1
Vexma regis prodeunt inferni*
Навстречу нам, – сказал учитель. – Вот,
Смотри, уже он виден в этой черни».
4
Когда на нашем небе ночь встает
Или в тумане меркнет ясность взгляда,
Так мельница вдали крылами бьет,
7
Как здесь во мгле встававшая громада.
Я хоронился за вождем, как мог,
Чтобы от ветра мне была пощада.
10
Мы были там, – мне страшно этих строк, —
Где тени в недрах ледяного слоя
Сквозят глубоко, как в стекле сучок.
13
Одни лежат; другие вмерзли стоя,
Кто вверх, кто книзу головой застыв;
А кто – дугой, лицо ступнями кроя.*
16
В безмолвии дальнейший путь свершив
И пожелав, чтобы мой взгляд окинул
Того, кто был когда-то так красив,
19
Учитель мой вперед меня подвинул,
Сказав: «Вот Дит* , вот мы пришли туда,
Где надлежит, чтоб ты боязнь отринул».
22
Как холоден и слаб я стал тогда,
Не спрашивай, читатель; речь – убоже;
Писать о том не стоит и труда.
25
Я не был мертв, и жив я не был тоже;
А рассудить ты можешь и один:
Ни тем, ни этим быть – с чем это схоже.
28
Мучительной державы властелин
Грудь изо льда вздымал наполовину;
И мне по росту ближе исполин,
31
Чем руки Люцифера исполину;
По этой части ты бы сам расчел,
Каков он весь, ушедший телом в льдину.
34
О, если вежды он к Творцу возвел*
И был так дивен, как теперь ужасен,
Он, истинно, первопричина зол!
37
И я от изумленья стал безгласен,
Когда увидел три лица на нем;
Одно – над грудью; цвет его был красен;
40
А над одним и над другим плечом
Два смежных с этим в стороны грозило,
Смыкаясь на затылке под хохлом.
43
Лицо направо – бело-желтым было;
Окраска же у левого была,
Как у пришедших с водопадов Нила.*
46
Росло под каждым два больших крыла,
Как должно птице, столь великой в мире;
Таких ветрил и мачта не несла.
49
Без перьев, вид у них был нетопырий;
Он ими веял, движа рамена,
И гнал три ветра вдоль по темной шири,
52
Струи Коцита леденя до дна.
Шесть глаз точило слезы, и стекала
Из трех пастей кровавая слюна.
55
Они все три терзали, как трепала,
По грешнику;* так, с каждой стороны
По одному, в них трое изнывало.
58
Переднему не зубы так страшны,
Как ногти были, все одну и ту же
Сдирающие кожу со спины.
61
«Тот, наверху, страдающий всех хуже, —
Промолвил вождь, – Иуда Искарьот;
Внутрь головой и пятками наруже.
64
А эти – видишь – головой вперед:
Вот Брут, свисающий из черной пасти;
Он корчится – и губ не разомкнет!
67
Напротив – Кассий, телом коренастей.*
Но наступает ночь;* пора и в путь;
Ты видел все, что было в нашей власти».
70
Велев себя вкруг шеи обомкнуть
И выбрав миг и место, мой вожатый,
Как только крылья обнажили грудь,
73
Приблизился, вцепился в стан косматый
И стал спускаться вниз, с клока на клок,
Меж корок льда и грудью волосатой.
76
Когда мы пробирались там, где бок,
Загнув к бедру, дает уклон пологий,
Вождь, тяжело дыша, с усильем лег
79
Челом туда, где прежде были ноги,
И стал по шерсти подыматься ввысь,
Я думал – вспять, по той же вновь дороге.*
82
Учитель молвил: «Крепче ухватись, —
И он дышал, как человек усталый. —
Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись».
85
Он в толще скал проник сквозь отступ малый.
Помог мне сесть на край, потом ко мне
Уверенно перешагнул на скалы.*
88
Я ждал, глаза подъемля к Сатане,
Что он такой, как я его покинул,
А он торчал ногами к вышине.
91
И что за трепет на меня нахлынул,
Пусть судят те, кто, слыша мой рассказ,
Не угадал, какой рубеж я минул.
94
«Встань, – вождь промолвил. – Ожидает нас
Немалый путь, и нелегка дорога,
А солнце входит во второй свой час».*
97
Мы были с ним не посреди чертога;
То был, верней, естественный подвал,
С неровным дном, и свет мерцал убого.
100
«Учитель, – молвил я, как только встал, —
Пока мы здесь, на глубине безвестной,
Скажи, чтоб я в сомненьях не блуждал:
103
Где лед? Зачем вот этот в яме тесной
Торчит стремглав? И как уже пройден
От ночи к утру солнцем путь небесный?»
106
«Ты думал – мы, как прежде, – молвил он, —
За средоточьем, там, где я вцепился
В руно червя, которым мир пронзен?
109
Спускаясь вниз, ты там и находился;
Но я в той точке сделал поворот,
Где гнет всех грузов отовсюду слился;
112
И над тобой теперь небесный свод,
Обратный своду, что взнесен навеки
Над сушей и под сенью чьих высот
115
Угасла жизнь в безгрешном Человеке;*
Тебя держащий каменный настил
Есть малый круг, обратный лик Джудекки.
118
Тут – день встает, там – вечер наступил;
А этот вот, чья лестница мохната,
Все так же воткнут, как и прежде был.
121
Сюда с небес вонзился он когда-то;
Земля, что раньше наверху цвела,
Застлалась морем, ужасом объята,
124
И в наше полушарье перешла;
И здесь, быть может, вверх горой скакнула,
И он остался в пустоте дупла».*
127
Там место есть, вдали от Вельзевула,
Насколько стены склепа вдаль ведут;
Оно приметно только из-за гула
130
Ручья, который вытекает тут,
Пробившись через камень, им точимый;
Он вьется сверху, и наклон не крут.
133
Мой вождь и я на этот путь незримый
Ступили, чтоб вернуться в ясный свет,
И двигались все вверх, неутомимы,
136
Он – впереди, а я ему вослед,
Пока моих очей не озарила
Краса небес в зияющий просвет;*
139
И здесь мы вышли вновь узреть светила.*
Чистилище
Песнь первая
Выход из Ада к подножию горы Чистилища
1
Для лучших вод подъемля парус ныне,
Мой гений вновь стремит свою ладью,
Блуждавшую в столь яростной пучине,
4
И я второе царство* воспою,
Где души обретают очищенье
И к вечному восходят бытию.
7
Пусть мертвое воскреснет песнопенье,*
Святые Музы, – я взываю к вам;
Пусть Каллиопа, мне в сопровожденье,
10
Поднявшись вновь, ударит по струнам,
Как встарь, когда Сорок сразила лира
И нанесла им беспощадный срам.*
13
Отрадный цвет восточного сапфира,
Накопленный в воздушной вышине,
Прозрачной вплоть до первой тверди мира,
16
Опять мне очи упоил вполне,
Чуть я расстался с темью без рассвета,
Глаза и грудь отяготившей мне.
19
Маяк любви, прекрасная планета,
Зажгла восток улыбкою лучей,
И ближних Рыб затмила ясность эта.*
22
Я вправо, к остью,* поднял взгляд очей,
И он пленился четырьмя звездами,
Чей отсвет первых озарял людей.*
25
Казалось, твердь ликует их огнями;
О северная сирая страна,
Где их сверканье не горит над нами!*
28
Покинув оком эти пламена,
Я обратился к остью полуночи,*
Где Колесница* не была видна;
31
И некий старец* мне предстал пред очи,
Исполненный почтенности такой,
Какой для сына полон облик отчий.
34
Цвет бороды был исчерна-седой,
И ей волна волос уподоблялась,
Ложась на грудь раздвоенной грядой.
37
Его лицо так ярко украшалось
Священным светом четырех светил,
Что это блещет солнце – мне казалось.
40
«Кто вы, и кто темницу вам открыл,
Чтобы к слепому выйти водопаду?* —
Колебля оперенье* , он спросил. —
43
Кто вывел вас? Где взяли вы лампаду,
Чтоб выбраться из глубины земли
Сквозь черноту, разлитую по Аду?
46
Вы ль над законом бездны возмогли,
