Текст книги "Деус Вульт!"

Автор книги: Альфред Дагген

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Господа, настал наш час! Мы должны спуститься по западному склону, сохраняя строй. Это не атака, и все должны держать лошадей в узде. То же самое на восточном склоне сделают фламандцы. Затем по знаку графа Тарентского вам надо будет свернуть налево кругом и атаковать турок, занимающих позицию перед арбалетчиками. Фламандцы проделают это на другом крае. Ни в коем случае не смешивайтесь с ними! Ваша единственная цель – турки у нас на фланге! Когда мы вновь достигнем гребня холма, граф Тарентский даст вам новый приказ, и вы либо перевалите через хребет, либо остановитесь на нем. Следите за мной и по моему знаку начинайте спуск!

Рожер просунул левую руку в ремни щита и крепко ухватил поводья. Герцог выехал вперед, затем взмахнул копьем и рысью поскакал на врагов. Нормандцы последовали за ним, и турки попятились. Зная, что щиты западных рыцарей непробиваемы, они перестали стрелять, посчитав, что всадники вскоре повернут на соединение с главными силами и подставят им спины. Рожер занимал место в середине первого ряда. Он был счастлив испытать Блэкбёрда в бою. Какая же радость – сидеть на объезженном боевом скакуне, который чувствует, что левая рука всадника отягощена щитом, и слушается не узды, а прикосновения коленей и других телодвижений хозяина! Пока копье смотрит вверх, конь знает, что это еще не атака, и спокойно скачет рядом со своими товарищами. А герцог через плечо то и дело поглядывал на вершину холма. Вдруг он повернул коня и взмахнул копьем. Отряд тут же стал похож на ветряную мельницу: это рыцари дернули поводья для поворота «налево кругом», а затем галопом помчались вверх по крутому склону противоположного холма. Каждый всадник изо всех сил наклонился вперед, молясь, чтобы не соскользнуло седло.

Турки на гребне не поняли, что их атакуют с двух сторон, поскольку каждый видел только противоположный склон. В центре сбилась куча всадников. Христиане скакали прямо на них, и за двадцать ярдов Рожер опустил копье. У правого глаза Блэкбёрда мелькнул наконечник, и конь прыгнул вперед, вытянув шею и изо всех сил наддав задними ногами. Скакун начинал стареть, но хорошо знал свое дело. Сойдясь с врагом, он сгруппировался и взлетел над землей, перепрыгивая канаву. Копье Рожера вошло прямо в ребра низкорослого коня, который в последний момент попытался развернуться. Юноша отпустил древко и выхватил меч. Атака катилась вверх по склону, рыцари не могли послать лошадей прямо на врага, как они сделали бы это на равнине, и потому несколько минут топтались на месте, перемешавшись с турками. Рожер размахивал мечом, клинок которого раз за разом погружался в чужую плоть, а Блэкбёрд, встав на дыбы, крушил врагов передними копытами и перекусывал бедра вопящим неверным. В тылу у турок раздалось: «Deus vult!» – это подоспели фламандцы. Вскоре турки поняли, что без доспехов, с одними легкими мечами не смогут совладать с тяжеловооруженными всадниками. Все, кто остался в живых, бросились наутек, и Рожер успел остановить свой меч в считанных сантиметрах от щита фламандца. Послышался крик графа Тарентского. С непокрытой головой, откинув оберк на плечи, он пробивался сквозь гущу рыцарей, и его красное лицо было грязным и потным. Он приказывал всем следовать за ним и сбросить турок с южного отрога хребта.

В стане неверных началась паника. Их низкорослые лошадки, привыкшие к маневрам лучников, боялись злобно визжавших западных жеребцов. Южный отрог хребта заканчивался крутым каменистым обрывом. Ни одна лошадь не могла бы спуститься по нему галопом, и обратившегося в бегство врага ждала полная катастрофа. Кое-кто пытался спуститься по этому обрыву верхом и кубарем скатывался в пропасть, другие в нерешительности останавливались на краю и попадали под копья христиан, самые ловкие спрыгивали с лошадей и спускались на своих двоих… Вскоре граф Тарентский привел своих рыцарей вниз по более пологому восточному склону в то самое ущелье, которое они миновали перед тем, как их догнали турки. Он галопом скакал на юг – туда, откуда они отступали. Его догадка оказалась правильной: среди турецкого войска, собранного второпях для отражения набега, были отряды, которые шли на выручку к осажденной Антиохии и везли туда продовольствие. Через две мили они обнаружили стадо скота и телеги с зерном, брошенные смертельно напуганной стражей при первом известии о разгроме, о котором им поведали немногие оставшиеся в живых. Арбалетчикам послали приказ забрать добычу.

Отряд возвращался шагом, рыцари подгоняли мычащих коров и весело переговаривались, ощущая сладкий вкус победы и миновавшей опасности. Рожер, уверенный, что Роберт всегда выйдет сухим из воды, принялся искать кузена. Конечно, тот ехал в толпе итальянцев. Он сделал из копья что-то вроде бунчука, привязав к нему турецкий кушак. С луки его седла свисала кожаная сумка.

– Добрый вечер, кузен Рожер, – весело улыбаясь, приветствовал его Роберт. – Рад видеть тебя живым и здоровым. Удалось тебе что-нибудь добыть во время этой маленькой стычки? Я, например, доволен собой. Но наш граф-то, а? Каков хитрец! Не жалеешь, что раздумал служить под его знаменами?

Рожер испытал легкую досаду.

– Мой сеньор – глава всех норманнов, – ответил он, – а я его прямой вассал. Что же до графа Тарентского, то с его стороны было очень смело идти в атаку без шлема, да и вел он нас быстро и далеко. Но победу нам обеспечили мечи и доспехи, потому что сражались мы с лучниками в одних шерстяных хламидах. Я целый день не слезал с коня, потому и не получил никакой добычи. Надеюсь, этот обоз доберется до графа Блуа, потому что сейчас главное для пилигримов – это провизия.

– О да, она облегчит нам жизнь. Но я думал, ты знаешь, что турки носят деньги в кушаках. Я спешился на вершине скалы, пока ты скакал в ущелье, и снял эту сумку с человека в шелковых одеждах, который выглядел богаче прочих. Она такая тяжелая, что мне следовало окрестить его, перед тем как перерезать глотку: тогда бы он попал прямиком в Царствие Небесное. Жаль, святой воды под рукой не оказалось! Если хочешь, чтобы паломничество когда-нибудь закончилось, нужно уметь пользоваться любой удобной возможностью поправить свои дела. Коли ты и дальше будешь таким недотепой, не рассчитывай, что я буду горстями сыпать серебро госпоже Анне!

Рожер разозлился и обиделся. Но Роберт был прав: он опять не подумал о деньгах. Правда, если кузен хотел проявить благородство, мог бы не напоминать ему о своей щедрости! И все же ссориться с ним не следовало.

– Ты здорово натаскался во время итальянских войн. Где уж нам, выросшим в мирной Англии, тягаться с южными норманнами! – спокойно сказал он, скрывая гнев. – Кстати, я не заметил, чтобы граф Тарентский предпринимал что-нибудь особенное. Он просто возглавлял атаку, как и положено полководцу.

– Не заметил? – снисходительно улыбнулся кузен. – А какой у него глаз, ты не оценил? Мы проскакали через это ущелье, даже не определив удобную позицию на случай драки. Но как только появились турки, граф тут же погнал нас на этот хребет. Он увидел пропасть и просчитал все до конца. Он сообразил, что сигнал, поданный с вершины холма, увидят и в том и в другом ущелье, и составил план еще до того, как турки построились в боевой порядок. Каждый знает, что этих скотов можно напугать хорошей атакой, но подлинное искусство заключается в том, чтобы загнать их туда, откуда невозможно бежать. Все наши считают, что сегодня видели одну из самых ловких штук на свете.

Итальянцы улыбнулись и дружно закивали.

Награбленных запасов еды пилигримам хватило ненадолго, и вскоре они снова начали голодать, вновь довольствуясь опостылевшими ячменными лепешками и просяной кашей. После трех месяцев стоянки в лагере стояла отвратительная вонь, от которой не спасала даже близость реки. Ничто не могло заставить пехотинцев выбрасывать мусор подальше. Свалку устроили на полпути между лагерем и стенами города, и в результате каждый день кто-нибудь умирал. Паломников не утешали донесения шпионов, что в городе свирепствует та же болезнь: с юга и востока к туркам постоянно подходили подкрепления, а Запад, откуда к пилигримам могла прийти помощь, был на другом конце света.

Как-то в середине января Рожер, вернувшись после ужина, с удивлением заметил, что его дожидается кузен. Он забыл, когда тот приходил в последний раз: кажется, это было давным-давно, еще во времена Анны. Кузен сразу взял быка за рога.

– Дорогой Рожер, я пришел с плохими вестями. С госпожой Анной все в порядке – по крайней мере, так было вчера, когда я уезжал из порта Святого Симеона, – но госпожа Алиса умерла. Очевидно, она отравилась тухлой козлятиной, и у нее начался тот самый понос, от которого умерло столько людей. Она успела исповедаться, и ее достойно похоронили на берегу моря. Но твоя жена осталась совсем одна, без женского окружения, а ты знаешь, что за место этот порт. Анна очень беспокоится и не знает, что делать. Поскольку писать ей трудно, она просила тебя приехать как можно скорее.

– Ты говоришь правду? Она действительно здорова? – подозрительно переспросил Рожер.

– О да! Она старается не терять присутствия духа, насколько, это в ее силах. Хотя… все мы можем умереть в любую минуту.

– Тогда я выеду завтра утром. Но что делать, я не знаю. Не могу же я остаться там и приглядывать за ней! Кому-то придется ухаживать за конем, а это слишком накладно. Если же я заберу Анну в лагерь, она и тут будет почти все время проводить в одиночестве. .

– Однако ей будет здесь лучше, чем в тамошнем вертепе.

– Что ж, раз так, завтра выезжаю. Решим на месте. Я тоже считаю, что в лагере ей станет лучше.

И вот Рожер снова ехал по унылой, грязной дороге в порт Святого Симеона и размышлял, как же ему быть. Он не привык к ответственности и до смерти боялся ошибиться и принять неправильное решение. Возможно, ему вообще не следовало жениться до окончания Священной войны. Но что бы тогда стало с его ненаглядной Анной, лишившейся защитника на трудном пути через Галатию? Она тоже была христианкой и страдала не меньше, чем ее восточные единоверцы, которых он поклялся защищать. Женщины – помеха для воина, если он служит идее, но обеспечить безопасность Анны во время паломничества было его долгом. Да он и не мог не думать о своей желанной, умной и смелой жене, брошенной на произвол судьбы в буйном и голодном порту.

Он нашел Анну в том же доме. Она сгорбившись сидела на скатанной в рулон постели и смотрела в стену прямо перед собой. В комнате не было никакой мебели, если не считать жаровни с древесным углем и кожаной сумки для одежды. Она испуганно вскрикнула, когда Рожер поднял люк в полу – комната, как мы уже говорили, находилась на втором этаже, – но при виде мужа вскочила, бросилась ему навстречу и упала в его объятия.

– Рожер, милый, – всхлипнула она. – Я так долго ждала тебя! Я боялась, что сюда заберется какой-нибудь пьяный матрос. Пожалуйста, забери меня отсюда! Я ненавижу это место. Больше ни за что не расстанусь с тобой!

Обнимая жену, Рожер косился в не закрытое ставнями окно, не сводя глаз с Блэкбёрда, привязанного к кольцу в стене. Жена женой, но если у него украдут коня, большего несчастья нельзя будет придумать.

– Какое горе! Какая потеря! – бормотал он. – Бедная госпожа Алиса, она была такой преданной, такой заботливой… Спускайся вниз, я найду для скакуна местечко поукромнее, и мы поговорим о том, как быть дальше. Ты не голодала в последнее время?

– Пойдем ужинать, – спохватилась жена, высвобождаясь из его объятий. – Последние два дня я ничего в рот не брала, кроме этой проклятой холодной каши. Я боялась одна ходить на рынок, и у меня не осталось ни кусочка угля, чтобы разогреть ее. Смотри, какой-то гнусный арбалетчик крутится вокруг Блэкбёрда. Спустись и прогони его. Я буду через минуту!

Рожер сломя голову кинулся вниз, нащупывая рукоять меча. Прошло несколько минут, и на улицу спустилась Анна, неся мешок с одеждой. Ведя лошадь в поводу, они спустились на берег. На складе чиновники графа Блуазского дали им сухарей и немного разбавленного вина. Рожер и Анна сели на валун и принялись жевать хлеб, размоченный в морской воде, а Блэкбёрд уныло стоял рядом, фыркая от негодования. Анна ненавидела этот город и готова была уехать из него куда и когда угодно, но в лагере ее ждала одинокая жизнь. В нормандском стане почти не было женщин: герцог с большинством вассалов собирался по окончании войны вернуться домой. Ни Рожер, ни Анна не знали никого из нормандских дам.

– Никогда мне не было так одиноко, – сказала Анна. – Больше не оставляй меня! Я думала, во время этого священного похода все будут заодно, но ты не представляешь себе, что за подонки собрались в этом порту и как они грабят пилигримов. В Провансе трубадуры пели песни о богатом, жарком Востоке, где после победы над неверными будут мирно и безоблачно жить смелые и учтивые рыцари. С тех пор прошло восемнадцать месяцев, и что же? Мы сидим здесь без огня и еды. И зачем меня понесло в эту проклятую богом страну?

Рожеру было нечего ответить. Брат говорил ему, что все войны одинаковы, что в них нет ничего, кроме постоянной опасности, неудобств, холода и голода, но он не верил. Ему и в голову не приходило, что вторую зиму они будут встречать у границ Византии. Перед ними лежала непокоренная Сирия, и война казалась бесконечной. Утешить жену было нечем. Едва ли Анну успокоили бы рассуждения о том, что они – воины Христовой церкви, которым за верность клятве будут прощены все грехи. Но тут ему в голову пришел довод, который мог на нее подействовать, и он решился.

– Милая, надо быть стойкой. Вернуться на Запад, оставив Антиохию непокоренной, – это настоящий позор. Наш английский манор слишком беден и груб для дамы из Прованса. В лагере дела идут на лад, и под защитой отважных рыцарей ты будешь чувствовать себя в большей безопасности, чем в этом порту, где хозяйничают банды мародеров. Вернемся в нашу хижину. Там будет холодно и голодно, но я все время буду рядом, а когда придет весна, мы выбьем неверных из Антиохии!

Всхлипывающая Анна задремала в его объятиях, и они провели ночь на берегу, завернувшись в ее одеяло и подложив под голову его доспехи.

Они проснулись на рассвете. Анна, знавшая в этом городе все входы и выходы, стащила с плохо охранявшегося склада немного овса для Блэкбёрда. Рожер усадил жену на коня, к передней луке привязал кольчугу, а к задней – кожаный мешок. Боевой скакун произвел на складских клерков такое впечатление, что те дали им с собой торбу зерна. Все остальные могли пухнуть с голоду, но тяжеловооруженных рыцарей следовало беречь для битвы. А потом Рожер с Анной пустились в двухдневное семейное путешествие. Каждая лужа, каждый попадавшийся навстречу вонючий обоз были Рожеру так же знакомы и так же ненавистны, как и весь этот постылый край. Чем омерзительней была дорога, тем желанней казался лагерь, и сложенная из дерна и веток убогая хижина виделась им родным домом. Слуга обрадовался, разжег огонь и принялся разогревать еду. Это была все та же просяная каша, но они несказанно удивились бы, достанься им что-нибудь повкуснее.

Утром Рожер пошел в шатер герцога договариваться, чтобы жену зачислили на довольствие. Заодно надо было узнать, нет ли для него какого-нибудь поручения. Приказ обозникам покинуть лагерь давно стал пустым звуком. На первых порах распоряжения начальства неохотно исполняли, но вскоре забывали о них. Кроме того, благодаря последним набегам воины, осаждавшие Антиохию, питались не хуже, чем жители порта. Никаких поручений не было: военные действия прекратились, а выводить из лагеря боевых скакунов до появления первой травы – значило обрекать их на смерть. Обитатели лагеря смертельно ненавидели свою стоянку – все эти хижины, палатки, тропинки. Все так же мрачно нависали над ними стены Антиохии, все по тому же руслу тек осточертевший Оронт, и нечистоты, оставляемые тысячами людей, тоже смердели как обычно. Вот только мухи над лагерем не вились: их время еще не настало. Влажный, зеленый Суссекс, казалось Рожеру, существовал только в воспоминаниях о детстве, и юноша не мог себе представить, что они когда-нибудь покинут это кишащее людьми место, соединявшее в себе все недостатки безлюдной деревни и густонаселенного города.

Почти всегда они были только вдвоем. Анна не виделась с другими женщинами, потому что они были очень бедны. Деньги еще водились только у жен знатных баронов, а Анна была чересчур горда, чтобы идти к ним в компаньонки. Рожер в присутствии других рыцарей чувствовал себя неловко, и друзей среди мужчин, за исключением кузена, у него не было. Анна объясняла это тем, что он слишком привык верить хвастовству отставных военных и считать их непревзойденными знатоками своего дела. Но ему нелегко было преодолеть застарелый комплекс младшего брата, которого вечно воспитывают. Поэтому они так радовались ежевечерним посещениям Роберта де Санта-Фоска. Он был одним из немногих счастливчиков, чьи боевые скакуны выдержали поход до границ Сирии. Может быть, ему именно поэтому было незнакомо чувство беспомощности и ощущение крушения всех надежд, охватывавшее каждого рыцаря, оставшегося без коня или получившего взамен какую-то паршивую местную лошадь. Кузен очень подружился с Анной. Ему нравилось сочинять для нее баллады и сирвенты. Рожер тоже любил видеться с братом: тот всегда знал последние лагерные сплетни и болтал о секретных решениях военных советов с такой легкостью, словно сам на них присутствовал. Объяснялось это просто: граф Тарентский поддерживал со своими вассалами дружеские отношения. Собственно, ничего другого ему и не оставалось, потому что королевство южных норманнов еще только создавалось и порядок престолонаследия не был разработан. Род Отвиллей, к которому принадлежал граф Боэмунд, не мог тягаться в знатности с родом герцога Нормандского, и каждый сторонник (чаще всего недавно приобретенный) был у Боэмунда на счету. Роберт яро восхвалял его воинские доблести и только что не молился на его талант полководца, охаивая других вождей, с оглядкой относившихся к дерзким замыслам графа. Рожер иногда подозревал, что граф специально велит своим рыцарям сплетничать, чтобы это мнение распространилось по лагерю как можно шире.

Хотя Анна никогда не жаловалась, но вынужденное затворничество давалось ей тяжело. Одинокие прогулки по лагерю были для молодой женщины небезопасны, а от десяти арбалетчиков ее покойного мужа остался только слуга, приставленный к Блэкбёрду. Все остальные либо умерли, либо были больны, а кое-кто перешел к другим хозяевам. Рожеру нечем было удержать их: следовало ожидать, что слуги покинут их, ибо они не обладали чувством рыцарской чести и верности долгу. Но конюший был ему необходим, и юноша время от времени одаривал своего последнего слугу серебряной монетой и обещаниями златых гор, когда он наконец завоюет свой замок. У Рожера почти не осталось обязанностей. Все деревни, до которых могли добраться христиане, были уже ограблены. Из порта Святого Симеона время от времени приходили обозы с продовольствием, а мысль о дальних набегах пришлось отложить до весны, когда вырастет новая трава и начнут созревать хлеба.

Ни у кого в лагере не было ни дела, ни даже занятия, и скука усиливала постоянный голод. Главной задачей пехотинцев стало рытье могил для умерших от болезней. Раз в день Анна варила кашу; все остальное время она изнывала от безделья. Рожер же ходил в дозор раз в три-четыре дня. Все владельцы замков и маноров умели худо-бедно убивать время, но в этом лагере было трудно предаваться обычным зимним развлечениям: азартные игры были под строжайшим запретом, на охоте можно было покалечить драгоценных лошадей, старые песни труверов и жонглеров приелись, а тяжелая жизнь не вдохновляла на сочинение новых; даже любовь не шла на ум голодным мужчинам. Единственным способом скоротать время оставались сплетни о соперничестве вождей, но тут муж и жена не могли найти общего языка. Рожер предпочитал проводить время на долгих церковных службах и процессиях, которые организовывал епископ Пюиский, надеявшийся таким образом предотвратить падение нравов среди пилигримов. Он свел тесную дружбу с бретонским священником отцом Ивом, часто посещал его мессы, а затем завтракал с ним. Отец Ив имел собственное мнение о причинах неудачной кампании. Он считал, что Бог карает пилигримов за грехи. Рожеру казалось, что священник путает причину и следствие: они грешили, потому что морально разложились, а разложились, потому что не могли взять город.

Стремясь отвлечь и чем-то заинтересовать Анну, он повел ее на мессу и завтрак к отцу Иву. Священник был рад встретиться с образованной дамой и лез из кожи вон, чтобы угодить ей. Они нашли общий язык, принявшись ругать греков, а потом, естественно, перешли к животрепещущему вопросу о том, что завоеванные земли должны быть заселены истинными христианами.

– Эти люди придерживаются своей литургии, – заявил священник, – но при этом не обращают внимания на учение собственной церкви. Если оставить их службу неизменной, они так и не смогут понять, учат ли их истинной вере. Нам бы следовало прогнать их епископов и богословов, а нижнему духовенству продиктовать те изменения, которые следует внести в богослужения. Но для этого каждый приход должен подчиняться французскому сеньору, который бы следил за тем, чтобы они не вернулись к старой нечестивой службе.

– Конечно, здесь должно быть множество французских сеньоров, – согласилась Анна, – и долг паломников, которые собираются жить здесь, заключается в том, чтобы как можно быстрее получить в лен местные деревни. Мой муж поклялся служить герцогу Нормандскому, пока не закончится паломничество. Все понятно, если герцог Роберт скоро вернется в Нормандию, но вдруг он останется здесь и будет преследовать неверных до самого края света? Если это случится, должен ли будет мессир Рожер следовать за ним вечно? Будет ли он иметь право нарушить клятву, если это позволит обратить в христианство неверных или еретиков?

– Неужели вы оба думаете, что разбираетесь в этом вопросе? – свысока спросил Рожер. – Клятва верности не имеет к церкви никакого отношения. Если бы мне захотелось уклониться от нее, я бы нашел законников, которые подыскали бы мне оправдание, но я желаю быть верным своему слову. Это дело чести и для меня, и для моего отца, сражавшегося вместе с великим герцогом Вильгельмом!

– Господь велит хранить верность клятве, и я не могу советовать вам ее нарушить, – заметил отец Ив. – Однако оммаж – церемония, не имеющая прямого отношения к христианству, и я действительно не могу судить об этом. Если вы думаете, что условия договора слишком жесткие, почему бы не попросить герцога освободить вас? У него репутация человека щедрого, и во Франции вассалы не так уж верны ему.

– Зато здесь он очень суров, – парировал Рожер. – Паломниками он правит намного строже, чем своими нормандскими вассалами. К несчастью, осенью я уже просил его отпустить меня, когда собирался жениться, и он наотрез отказал. Если я попрошу об этом еще раз, ответ будет тот же, а попробуй я бросить его, он сочтет это бунтом.

– Ну и что? – хладнокровно спросила Анна. – Бунт так бунт. Ручаюсь, за тобой пойдут многие безземельные рыцари. И что он сможет сделать? Манора у тебя нет, взять с тебя нечего, а если он снимет нас с довольствия, то мы можем захватить замок и жить за счет добычи. Однако мне кажется, что итальянцы будут рады принять нас к себе.

– Не собираюсь я этого делать! Пусть отец Ив подтвердит, что это было бы ужасно! Мы ведь не хотим, чтобы паломники разделились на соперничающие банды, хотя граф Тарентский, может, и лелеет такую мысль.

– Мессир Рожер прав, – серьезно сказал священник. – Герцог привел вас сюда и имеет право требовать от вас службы. Он никогда не обещал вам замок, и вы не можете бросить его, пока он выполняет все свои обещания. Мы покинули родину восемнадцать месяцев назад и находимся среди чужеземцев, законы и обычаи которых совершенно непостижимы; если мы перестанем придерживаться понятных нам западных обычаев, войско превратится в неуправляемую толпу. Мы же не греки, чьи правители борются между собой за трон. Может быть, мы и сумели добраться сюда только поэтому.

– Такая дотошность кажется мне глупой, – сердито заявила Анна. – Отец Ив говорит, что мы должны править этой страной. Тогда нам нужен замок, в котором мы могли бы поселиться. Но ты для этого не хочешь ударить палец о палец. Тебе следовало бы прислушаться к моим словам и помнить, что первейший долг мужчины – это его обязанности по отношению к семье!

– Вы забываете о собственном долге, – сурово ответил ей отец Ив. – Жена обязана покоряться мужу, так как женщины уступают в уме мужчинам и не в состоянии понять действие человеческих законов. Я считаю, что пока герцог вас содержит, ему нужно повиноваться, и не о чем тут больше говорить!

Анна умолкла. Когда мужчины начинают болтать о природной слабости женского ума, любая женщина догадывается, что она-то как раз умнее их, и предпочитает сохранять спокойствие.

Весь остаток января осада еле теплилась – если действия, не наносящие никакого урона врагу, можно назвать осадой. Граф Блуа, как всегда, распределял скудный паек, и только это еще объединяло армию, потерявшую надежду на успех. Продолжался падеж лошадей, и недостаток вьючных животных приковал войско к лагерю, так что оно даже отступить не могло. Гарнизон Антиохии по-прежнему пас табуны за стенами города, несмотря на осадный замок Танкреда, и получал продовольствие через ворота Святого Георгия и Святого Павла. К концу месяца из деревни пришли тревожные вести: сирийские турки собирали войско, чтобы вызволить Антиохию из осады.

Пилигримы были не в состоянии воевать, но отсутствие лошадей обрекало на неудачу любую попытку покинуть лагерь. Да и куда им было ехать? Порт Святого Симеона пустовал – мало кто рисковал выходить зимой в море. Второго февраля среди штатских началась небывалая паника, которой поддался и кое-кто из рыцарей, особенно безлошадных.

Анна свыклась с мыслью о поражении, но держалась храбро. Было известно, что турки не убивают молодых пленниц, а продают их в рабство, и она обсуждала с отцом Ивом и мужем, что ей делать в случае захвата лагеря. Честь повелевала ей покончить с собой, но самоубийство считалось смертным грехом. Она попросила у отца Ива совета так спокойно, словно речь шла об устройстве летнего пикника.

– Конечно, самоубийство – грех, – отвечал ей священник, – но в подобных случаях женщины просят близких им мужчин убить их. Это вполне допустимо, потому что сами мужчины обычно бьются до последнего и встречают смерть в бою. В таких обстоятельствах вероятная гибель от руки неверного делает убийство жены простительным.

– А если меня в этот момент не окажется рядом? – спросил Рожер. – Я один из немногих, у кого еще есть боевой конь, а вожди не захотят лишаться Блэкбёрда и ни за что не позволят мне оборонять хижины.

– Мне кажется недостойным просить близкого человека убить себя, – ровно проговорила Анна. – Я бы хотела всегда носить за поясом кинжал, но могла бы перерезать себе горло и обычным столовым ножом, хотя кончик у него тупой, и таким ножом не покончишь с собой одним ударом. Все же мне не хочется подвергнуться божьей каре и оказаться в аду. Отец мой, вы должны придумать какой-то выход!

– Трудная задача, – задумался священник. – Клирики решают ее по-разному. Тысячу лет назад существовали благородные христианки, которые предпочитали смерть от собственной руки объятиям языческих вождей, и церковь объявляла их мученицами. Возможно, вы были бы оправданы, если бы убили себя не только из-за рыцарской гордости и мирского чувства чести, но главным образом из-за страха, что вас заставят поклоняться дьяволу. Но пока рано думать о самоубийстве. Наблюдайте и ждите. Возможно, мы еще выиграем эту битву.

– Хорошо сказано, отец мой, – ответила Анна. – В Славонских горах мы тоже было потеряли надежду, но все же пробились, и я оказалась здесь. Вижу, к нам идет мессир Роберт де Санта-Фоска, и, как обычно, с новостями. Кузен Роберт, мы решаем, следует ли мне покончить с собой, когда неверные начнут штурмовать лагерь, и отец Ив утверждает, что это грех. Что ты думаешь об этом?

– Госпожа, лишить мир такой красоты – величайший грех! Вполне возможно, что после всех наших бедствий жизнь в турецком гареме не покажется тебе ужасной. Они такие же мужчины, как и мы, а прекраснейшая из жен правит у них всеми остальными. Ты могла бы стать королевой Антиохии! Помню, в Сицилии неверные убивали своих женщин, когда мы брали их города. Но уцелевшие ничуть не жалели о том, что отдали свою любовь смелым воинам. Однако кто тут говорит о поражении? В норманнском лагере под Дорилеем наши дела были намного хуже. Мы прогоним турок за сотню миль, а когда станет потеплее, возьмем и этот город. Рожер, не хочешь ли прогуляться? Нам надо кое-что обсудить.

Рыцари вышли из хижины и спустились на берег Оронта. Роберт носил все ту же изрядно поношенную шелковую тунику, а Рожер – заплатанную и вылинявшую одежду, которую надевал под доспехи. Когда они остались наедине, Роберт разгневанно обернулся к кузену.

– Тебе должно быть стыдно, что госпожа Анна говорит о таких вещах! Пехотинцам простительно дрожать за свою шкуру – другого от них и ждать не приходится. Но рыцари и их дамы никогда не должны терять надежду. Мы можем победить турок, когда бы они ни появились, и в душе ты знаешь это; иначе мы не были бы здесь. Но я пришел не за тем, чтобы читать тебе нотации. У тебя еще есть боевой конь, не правда ли? Так вот, у графа Боэмунда осталось немного зерна, припрятанного от графа Блуа. Мы собираемся подкормить скакунов в ближайшие два-три дня, но если бедняки прослышат, что мы кормим животных в то время, как они пухнут с голоду, поднимется жуткий крик. Тайком от слуги переправишься через реку и придешь туда, куда я укажу. Несколько итальянских рыцарей будут сторожить мешки. Можешь ли ты поклясться рыцарской честью, что скормишь все коню и не утаишь толику для госпожи Анны или для себя? Я знаю, что ничего подобного тебе в голову не придет, но таковы наши правила.

– Конечно, клянусь, раз ты так хочешь, – ответил Рожер. – Если зерно должно пойти Блэкбёрду, пусть будет так, но мне не по душе кормить лошадей, когда люди умирают с голоду.

– Чушь! Лошадей нужно сохранить во что бы то ни стало. Жаль, что не все паломники это понимают. По нынешним временам обученный конь стоит десятка этих мошенников арбалетчиков! Пойми, сейчас мы все спасаем свою шкуру, но если рыцари будут разбиты, все прочие либо погибнут, либо попадут в рабство. Посмотри, как они напуганы! Вся их надежда только на нас. Мне жаль, что ты сомневаешься в нашем успехе.