355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алена Левински » Изменяю по средам » Текст книги (страница 1)
Изменяю по средам
  • Текст добавлен: 5 октября 2016, 20:51

Текст книги "Изменяю по средам"


Автор книги: Алена Левински



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Алена Левински
Изменяю по средам

Глава 1
Побег из Гольхема

Из окна были видны Альпы. Настоящие. В зимней полутьме их очертания казались размытыми, а немецкие домики, словно сдобная выпечка, украшенная праздничным цветным сахаром, просились на стол к чаю.

«Сказка, – подумалось мне. – Наверняка в той избухе, где вокруг двери мигают гирлянды, до сих пор живут братья Гримм. Или, что более вероятно, их призраки. По ночам, особенно ближе к Новому году, они начинают шалить. Например, открывают дверцы старого посудного шкафа, где хранится выпивка. А если учесть, что старший брат Гримм, Якоб, родился 4 января, то сейчас, в канун новогодних празднеств, он должен быть особенно активным. Представляю, как трясутся нынешние хозяева, когда тень брата Якоба наливает себе пятьдесят грамм водки…»

Крупные снежные хлопья без лишней суеты кружились за окном, как опытные балерины на юбилейном спектакле. В доме моей подруги Кати, к которой мы приехали на Новый год из Москвы, было тихо и темно. Катерина, сраженная беременностью, спала в дальней комнате. Ее муж Дима, безмолвный труженик и эталон семьянина, уехал в соседнюю деревушку за продуктами. Местный супермаркет не устраивал Катерину скупостью ассортимента, к праздничному столу она хотела свежей спаржи и настоящей русской сметаны. Мой муж Антон и пятилетний сын Гриша дрыхли без задних ног в гостевой.

С Антоном Гришка всегда спал долго и сладко, что не удивительно, ибо мой муж обладал великим талантом усыплять все живое вокруг. Когда он возвращался с работы, свекровь начинала зевать, а ребенок капризничать – ко сну. Мы приходили в гости – и через полчаса я замечала, что хозяева не так разговорчивы и веселы, как в начале нашего визита, а все больше трут глаза и норовят устроиться поудобней в кресле. Растения в комнате, где долго находился Антон, закрывали сочные бутоны и уютно складывали листочки вне зависимости от времени суток. Кошки рядом с ним млели, томно щурили глаза и, свернувшись клубочком на коленях моего супруга, принимались громко утробно мурлыкать. Я давно предлагала Антону начать извлекать выгоду из своего таланта. Например, можно было бы организовать специальную службу по усыплению младенцев. Стоило моему мужу просто войти в дом, сесть на диван – и через пять минут самый непоседливый сорванец уже клевал бы носом.

Поежившись перед открытой форточкой, я вытянула рукава Катькиной вязаной кофты так, что руки полностью спрятались. Есть такие чудесные вязаные кофты, которые живут вечно, растягиваются на три-четыре размера и всегда рады обнять и согреть, как толстые пожилые тетушки.

Я взяла стоящую на кухонной мойке недопитую бутылку мартини, спрятала ее в серых пушистых недрах кофты и, прихватив детскую чашку со слоником, на цыпочках вернулась в большую комнату.

Стараясь не шуметь, растащила по углам тяжелые синие московские шторы, подвинула к окну кресло-качалку и забралась в него с ногами. «Не пей, не пей», – заскрипело кресло, пока я устраивалась в нем, как в гнезде. «Иди в пень, деревянное корыто», – шепотом ответила я.

Откуда во мне это отвратительное желание казаться окружающим хорошей девочкой, даже если эти окружающие – неодушевленные предметы? Всю жизнь борюсь, лицемерю и мучаюсь. И спорю с окружающими только про себя или, в крайнем случае, шепотом.

Мартини был теплым и сладким как компот и пах перезрелыми елками.

А пряничные домики у альпийского предгорья подмигивали желтыми окнами, помахивали кирпичными трубами и позвякивали колокольчиками у дверей. Колокольчиков, впрочем, не было слышно из-за Катькиных стеклопакетов, но я-то знала, что они есть. Я видела их на немецкой поздравительной открытке, которую Катя прислала в прошлом году. «Дорогая Маша! – писала подруга. – Поздравляю тебя с Новым годом. Такой дом мы решили купить в кредит через два года. Будь счастлива, твоя Катька».

На табуретке я нашла Катькины рейтузы. Настоящие русские рейтузы с начесом! Раритетная вещь, наверное, ей мама из Мурманска прислала, чтобы Катерина не отморозила свою драгоценную задницу в европейских вьюгах. Рейтузы оказались великоваты, зато чудовищно шли к серой растянутой кофте. Отлично. Последний, завершающий штрих к образу.

Снег на улице прекратился, и стало совсем тихо. Интересно, почему в этой немецкой деревеньке стоит такая глухая тишина? Окна светятся, мигают огоньки гирлянд, но ни души на дворе, ни звука в пространстве. Собака не залает, ворона не каркнет. Странно все это, очень странно. Ведь должна же быть радостная суета, белесые розовощекие фрау с упитанными киндерами, нордические германцы с полиэтиленовыми пакетами, из которых торчат толстые индейки и французские багеты. И все в теплых красных куртках с кнопками, в полосатых шарфах и нежно-голубых джинсах. По крайней мере, именно так я представляю себе богатую немецкую деревушку перед большим семейным праздником. И где это все?

Жижа под ногами была абсолютно такая же, как в Москве, – серая и чавкающая. Замшевые ботинки радостно квакнули.

Толстой неуклюжей змеей дорога поднималась в горку. За несколькими рядами однотипных домиков виднелся заснеженный пригорок. Дальше – полоска темного колючего леса и, наконец, Альпы.

Такое впечатление, что во всей Германии – ни души. Тускло светят фонари и поблескивают крупицы снега. Интересно, люди, которые живут в этих домах, догадываются, что сегодня Новый год? Может, им не сказали…

«Направо пойду – кошелек с еврами найду, – подумала я, – налево пойду – нового мужа найду, а прямо пойду… в темный лес попаду. Там, наверное, партизаны. Будут пытать, чтоб открыла страшную военную тайну. А сказать-то мне им и нечего».

Налево шла мощенная крупными камнями дорога, расчищенная от снега. С обеих сторон – ряды низких тусклых фонарей на железных ногах с завитками.

Где-то, судя по звуку, на параллельной улице, проехала машина. Может быть, там есть жизнь? А на этой улице, несмотря на ее чистоту и аккуратность, похоже, жизни нет вовсе. Даже окна не горят, только тусклый свет фонарей выстелился в тонкую зыбкую дорожку.

Лучше прогуляться в глубь деревеньки, тем более, что там больше празднично украшенных домов.

Интересно, у них тут есть публичные туалеты? Не возвращаться же… Кстати, а если и возвращаться, то куда для этого нужно свернуть?

Кажется, я заблудилась. Нет, нет, нет…. Если я дойду до следующего угла и поверну налево, то окажусь на главной дороге, откуда сошла в самом начале.

Радостное чувство заграничной свободы, которое я ощутила, сбежав из сонного Катькиного царства, сменилось тревогой. Может, постучать в этот милый домик, напоминающий новогодний леденец в сахарной пудре, и попроситься позвонить? Но тут я сообразила, что не помню Катькиного телефона.

И вдруг я увидела гнома. Он был большой, толстый и деревянный. Краска на колпаке поблекла и местами стерлась, на круглой мультяшной щеке отчетливо виднелась трещина. Пухлыми пальчиками гном держал деревянную кружку с пивом, в которой клубилась деревянная пена, припорошенная свежим снегом.

Широкая улыбка гнома больше походила на хищный оскал. Чудовище стояло у входа в маленькую аккуратную пивнуху, куда вела протоптанная тропинка. Окна пивнухи призывно горели.

Пытаясь унять стук зубов, я радостно поспешила к людям.

– Джингл белл, джингл белл! – истошно заорал музыкальный колокольчик на массивной двери, и три пары глаз повернулись ко мне.

Во внезапно воцарившейся тишине стало отчетливо слышно тиканье скрипучих ходиков. Пожилой немец, седой и крепкий, точно такой, как рисуют на рекламных плакатах пива, стилизованных под середину прошлого века, громко сглотнул. Два его товарища помоложе, кажется близнецы, один из которых – в круглых очках ботаника, замерли с поднятыми кружками.

Из-за высокой стойки поднялся пузатый бармен, или как это у них тут называется.

– Монинг… – сказала я и улыбнулась так, как нас учила улыбаться преподавательница на курсах по-английскому.

Мне никто не ответил.

«Сейчас вызовут полицию», – почему-то подумала я.

Пузатый бармен опасливо сделал несколько шагов навстречу и залопотал что-то. Я не поняла ни слова и виновато развела руками, опять улыбнувшись для установления пущего контакта.

– Битте, – удалось разобрать из очередной порции непонятных слов.

А чего битте-то? Может, он просит меня убраться по-хорошему?

– Does anybody speak English? – попыталась я говорить бодро и непринужденно.

Посетители переглянулись, и один из близнецов, тот, который в очках, квакнул что-то невнятное.

– Lady’s room? – с надеждой спросила я.

Бармен вдруг переполошился, застрекотал что-то посетителям и убежал. В это время я заметила справа большое зеркало, украшенное мертвыми елочными ветками, и увидела в нем свое отражение… Самой замечательной деталью в моем облике были даже не мурманские рейтузы с начесом, которые я надела навыворот, и не хвост мохеровой кофты, свисающий сзади длинным драным приветствием, а вязаная шапочка Катькиного мужа с веселой вышивкой «Fuck me!», не заметить которую было невозможно.

В мозгу пронеслись самые запоминающиеся кадры из немецкой порнухи. Я быстро сдернула шапочку и спрятала ее в карман.

Наконец посетители бара пришли в себя, один из близнецов вскочил, направился ко мне и, изобразив некое подобие улыбки, жестами стал приглашать к столу. По крайней мере, так я истолковала его намерения. Потоптавшись еще немного, поглядывая в зеркало и перебирая в голове все известные мне английские слова, я несмело шагнула навстречу немцам.

Когда бармен вернулся, я уже знала, что его зовут Хорст, пожилого немца с круглым пивным животиком – Отто, а близнецов – Нойберт и Ганс. Хотя я ни черта не понимала из того, что собеседники пытались поведать мне на разных языках, которыми, как им казалось, владели, но беседа подошла к своему логическому финалу – мне предложили пива.

Хорст же пришел не с пустыми руками. Он прижимал к животу большой полосатый пакет ношеных вещей, кои и предложил мне взять с очень серьезным выражением лица. Видимо, он решил, что в паб заглянула побирушка. А собственно, как иначе можно было истолковать мой экзотический наряд? Даже снять куртку я не решилась, ибо в этом обнаружилось бы, что рейтузы большие, а потому подвернуты на талии двойным слоем. Если их отвернуть – будут спадать, а если оставить как есть, то немцы могут решить, что я беременна и неудобно будет пить пиво. Для разъяснения же ситуации мне не хватало иностранных слов.

Я попыталась отказаться от подарков, но Хорст настаивал. Опять же из-за отсутствия лингвистических знаний пришлось покивать.

– Данке, данке… – улыбалась я, мучительно пытаясь сообразить, что делать дальше.

Весь ужас заключался в том, что телефона Катюхи я не знала.

Немцы притихли, пили пиво и рассматривали меня. Опять повисла неловкая пауза.

– Цурюк на хаус… – попыталась я разрядить обстановку.

Розовощекие близнецы Нойберт и Ганс переглянулись. Надо как-то донести до них, что моя подруга с мужем-программистом живет где-то рядом и я просто заблудилась.

– Рашэн. Программист. Арбайтен в Штутгардт. Гастарбайтер. Катя и Дмитрий.

Собеседники оживились, я разобрала даже слова «фрау» и «Кэт», но дальнейшие пятнадцать минут разговора больше ничего не прояснили. Потом хозяину, вероятно, надоело строить из себя самого гостеприимного бармена в мире, и он произнес довольно эмоциональную речь, несколько раз настойчиво указав мне на дверь. Такой поворот событий показался неожиданным, ведь еще минуту назад мы были лучшими друзьями.

Голос изнутри испуганно зашептал мне, что пора убираться. Когда я поднялась со стула, Хорст и товарищи сразу же вскочили со своих мест, стали жать мне руки, возбужденно кивать – только что не зарыдали от радости. Бить вроде не собирались.

В общей суматохе я попыталась забыть мешок с обносками. Не тут-то было. Когда дверной колокольчик завопил прощальное «Джингл белл», Хорст узрел свой полосатый тюк с благотворительными портками, страшно переполошился и, схватив пожертвованное, в два широких прыжка догнал меня.

– Спасибо, – мрачно сказала я, принимая в объятья пакет побирушки. – Лучше б бутерброд дали с ветчиной.

На улице подвывал ветер. Мокрый снег норовил прилепиться к ресницам, круглая сливочная луна скрылась за тучей.

Справа на дороге показались две нахохлившиеся фигуры. Двое рослых мужиков в куртках-дутышах, спрятав лица в капюшоны, шли сквозь серую мглу. В тусклом свете низких фонарей они казались весьма зловещими.

Я быстро пошла налево, прижимая к груди подарки Хорста. Мужики что-то закричали, замахали руками и ускорили шаг. Я бросилась бежать, они – следом. Сердце запрыгало в груди, забилось о ребра. Я неслась не разбирая дороги, то увязая в глубоком снегу, то вновь вырываясь на тропинку, не в силах перевести дух, чтобы огласить сонную немецкую деревеньку страшным криком преследуемой жертвы. Полосатый баул мешал бежать, я отшвырнула его прочь, и он, распахнув брюхо, усеял снег ношеными штанами хозяина пивнушки и веселыми летними кофточками его фрау.

И тут я услышала голос своего мужа:

– Стой, дурында! Совсем с ума рехнулась?

Глава 2
С новым счастьем!

Шлепая босыми лапками, в комнату прибежал мой пятилетний сын Гришка. Остановился прямо передо мной и серьезно произнес:

– Мама, ну давай с тобой жениться. Папа же уже старый.

– Маш, вот и ты дождалась, – засмеялась Катька, подвигая ближе к елке большую квадратную коробку из-под телевизора, – рано или поздно все сыновья делают мамам предложение.

– В таком случае, пусть лучше рано. Если бы он сказал такое в восемнадцать…

Да уж… О новом браке стоит задуматься. После моего неудачного побега из Гольхема прошли сутки. Антон все еще со мной не разговаривал.

– Хорошо, Гришаня, я подумаю, – честно сказала я. – Пойди, пожалуйста, надень колготки. Дядя Дима обещал нас завтра повезти в Германию гулять, а если ты простудишься, то мы никуда не поедем.

– Почему?

– Потому что ты всех немцев соплями распугаешь.

– Мама, а рыцари будут?

– Обязательно. Их тут полно, как собак нерезаных.

Гришка на секунду задумался, вероятно, представив, как завтра выйдут ему навстречу в полном облачении древние воины, развернув знамена и сомкнув неприступной стеной блестящие щиты, потом встрепенулся и ускакал в гостевую. Скоро мы услышали, как он ворочает тяжелые дорожные чемоданы, – ищет колготки.

Катюха медленно и осторожно, чтобы не потревожить малыша в животе, опустилась на пол на коленки. Блаженно улыбаясь, распахнула складные уши большой картонной коробки. Сверху лежал слой старой желтой ваты, с прожилками разноцветного елочного дождика, с маленькими пятнышками круглых конфетти и узлами колючего новогоднего снежка.

– Это настоящие игрушки. Из детства, – шепотом сообщила Катька. – Не то что нынешние. Представляешь, они здесь делают шары, которые даже не бьются. Ф у, гадость какая! Ты его фигак об пол в сердцах, а ему хоть бы хны. Ты его опять об пол, а он скачет, как мячик. Так можно и в психиатрическую лечебницу угодить.

Катюха отложила в сторону слежавшийся блин желтой ваты и аккуратно начала выкладывать из ящика свои богатства – старые елочные игрушки, которые ей в Гольхем передала с оказией мама.

Первым появился стеклянный космонавт в розовом скафандре с облупившейся на космической попе краской, затем поблекшая шишка с ободранным боком. За ней скрученная, как сверло электродрели, сосулька – таких давно нет в продаже. Теперь сосульки гладкие и мутные, словно обледеневшие в полете пренебрежительные плевки.

Рядом с ними Катька положила удалого Деда Мороза, скорее похожего на Мизгиря в период загула, чем на скромного старца, посвятившего себя благотворительности и детям.

– Класс! – с придыханием сказала Катя. – Я их помню столько же, сколько себя. Без них не может быть праздника.

Я снисходительно улыбнулась: Катька при всей ее напускной грубости всегда была чересчур сентиментальна.

И вдруг… Катерина вытащила зайчика. Стеклянный заяц на железной лапке с желтыми поролоновыми ушами и розовым поролоновым шарфиком накрест вокруг несуществующей шеи. Именно такой заяц, вернее его гибель, обусловил много лет назад мой выбор профессии. Это душещипательная история.

Дело было зимой. Меня водили в первый класс, старшая сестра Ольга училась в десятом. После школьного новогоднего вечера она принесла домой елочную игрушку – стеклянного зайца, больше похожего на снеговика. Я назвала зверюшку Зикой, полюбила и обустроила игрушечную кровать в коробочке из-под дидактического материала для счета – разноцветных палочек и геометрических фигурок. Однажды вечером, уложив Зику спать, я поставила ее кровать на выступающую полочку книжного шкафа, плотно заселенного папиной медицинской литературой. И только Зика уснула, моя мама, а она была женщиной крупной, проходя, задела кровать…

Коробочка упала, постель разметалась по старым дорожкам, стекляшки от зайца рассыпались по полу…

– Остались от Зики уши и шарфик, – весело подытожила сестра.

Я горько плакала. Мама меня утешала, говорила, что попробует склеить зайчика. Однако было ясно, что реанимировать Зику не удастся. Я взяла тонкую тетрадку в клеточку и написала про Зику сказку. Начиналась она так: «Прошла зима. Наступило утро». Жизнеописание Зики велось потом лет восемь. Часть этого триллера сохранилась в школьных тетрадках с рисунками головастых зайцев в платьях.

Так стеклянный заяц определил мою судьбу – я начала писать. Сначала сериал про Зику, потом рассказы и повести, позже – романы. Обнародовать нетленное долго не решалась. Жуткая стеснительность и безумный клубок из комплексов и страхов держали сознание почти в полном параличе.

В возрасте пятнадцати лет – решилась. Проштудировав телефонный справочник, я сверилась с картой и выяснила, где находятся редакции газет. Аккуратным каллиграфическим почерком переписала в тетрадь рассказ и два стиха. Один стих был очень актуальным – посвящен какому-то мировому сборищу молодежи, уж не помню, что там было в восемьдесят шестом году, но и сейчас могу процитировать строчку из того поэтического шедевра: «Сей форум молодых сынов свободы…»

Несколько раз я отправлялась в путь и сходила с половины дистанции. Но однажды я все же сделала это. Вахтерша, взглянув на мои тощие до неприличия коленки, сказала:

– Печататься? Это тебе на седьмой этаж надо.

На седьмом располагалась «Вечерка», первая дверь налево – отдел литературы. За козырным столом, что у окна – завотделом, поэт. Тяжела судьба поэта из глубинки, что там говорить. Про свою судьбу, он, судя по глазам, уже все понял. К отрокам нежным, обуреваемым смутными желаньями, был настроен скептически. Взял в руки мою тонкую тетрадку, вздохнул глубоко и тяжко, вынул из ящика стола стандартный лист А4.

– Вот, – сказал. – Когда будешь ходить по редакциям, всегда пиши только на такой бумаге. Обязательно – с одной стороны.

И углубился в чтение. Я решила умереть сразу, на месте. А чтобы было не страшно, закрыла глаза. Так и сидела, крепко скрестив ножки под стулом, сжав тонкие пальчики в кулачки и закрыв глаза.

– Ладно, пусть полежит. Я посмотрю. – И он отправил мою тетрадку в большую вечную стопку бумаг. Такие стопки есть на столе у каждого, кто имеет дело со словоблудным производством. Они растут, жиреют, покрываются толстым слоем пыли. Оттуда пахнет мертвечиной. Это никогда не печатают.

Но у моего убогого рассказика оказалась добрая судьба. Он был опубликован в газете «Добрый вечер». Счастлива я была несказанно, до слез. Мои чувства поймет только тот, кто знает, что это значит – видеть свое слово напечатанным впервые. Я смотрела в газетный лист, который дрожал у меня в руках, и не верила своим глазам. В рубрике «Проба пера» украшенный витиеватым изображением оного (жалкая подделка под пушкинские рисунки!) был напечатан мой рассказ. Заголовка не помню, текст прошел практически без правки, объем – около 800 знаков. Счастья – полные штаны. Равноценного ощущения в жизни с тех пор не было.

А много лет спустя, волоча Гришку по талому московскому снегу, я заметила россыпь дидактического материла – разноцветные геометрические фигурки. Кто-то растерял мелкие символы детства.

И тот же день в ящике со старыми елочными игрушками (в каждом доме есть такой ящик, можете проверить, обычно он стоит в дальнем углу большой антресоли) был обнаружен стеклянный заяц на железной лапке. С поролоновыми ушами и шарфиком… Точно такой, как вытащила сейчас Катерина.

Из воспоминаний меня вернул веселый смех мужа, донесшийся из кухни. Если муж, с которым ты не разговариваешь со вчерашнего дня, вдруг начинает громко смеяться, это не предвещает ничего хорошего.

– Кать, а кто там, на кухне? – поинтересовалась я.

– Кажется, Алина, – Катюха нахмурилась. – Ей поручено смотреть за индейкой, а не за твоим мужем. Антон, похоже, распустил перед ней хвост.

– Какой хвост, Кать, я тебя умоляю! Там уже пара жалких облезлых перьев, смешных и куцых.

– Ну, это тебе так кажется. А для Али он – непознанные душа и тело. Сколько прошло лет с того счастливого момента, как тетка в ЗАГСе объявила вас мужем и женой?

– Семь…

– Это ж самый критический возраст для брака!

Нда… Время идет. Нет, не идет, оно бежит. Оно летит и несется как ненормальное, и никто не в силах догнать это жестокое беспощадное чудовище – время. Семь лет назад 31 мая в 10 утра невыспавшаяся и слегка обалдевшая от неожиданного счастья, я стояла в Вернадском ЗАГСе. В руках – букет бордовых роз, на голове – крупные неестественные кудри, по левую руку чисто выбритый мужчина, который мне предлагался теперь навсегда. Торжественность моменту добавляли моя Катерина в черной длинной юбке и молчаливый юноша со взором горящим, которого она в то время пасла. Молодого человека звали Дима, был он тих, скромен и еще носил вместо линз очки. Катерина с Димкой были свидетелями нашего брака и единственными гостями на свадьбе.

От этого торжественного дня я хотела три вещи: обручальное кольцо, вальс Мендельсона и новую фамилию. Кольцо – чтоб все знали, даже пассажиры метро, в котором я буду ездить, что меня взяли замуж. Вальс – чтоб все «как у людей», я же слышу, что он весь день надрывается, этот несчастный Мендельсон. А фамилию – чтоб была причина поменять паспорт с неудачной фотографией.

– А кто такая Алина? – поинтересовалась я на всякий случай.

– А пес ее знает. Московская подруга наших франкфуртских друзей.

– Замужем?

– Конечно, у нее же сын.

– Кать, думаешь к деторождению причастны канцелярские крысы из ЗАГСа, штампующие паспорта?

– А разве нет? – засмеялась Катюха, вдевая нитку в железную петельку над белой стеклянной луковицей.

Старый год проводили украинской водкой, салатиком оливье и малосольными огурчиками. Не дожили до боя курантов и бутерброды с красной икрой, соте мурманского приготовления – кулинарный шедевр Катиной мамы и немецкие хлебцы с отрубями. Грузная индейка еще млела в духовке и источала запахи, будоражившие воображение гостей.

Русский новый год обещал прийти в Гольхем через сорок пять минут. Напротив меня сидела московская Алина в блестящем изумрудном платье с хвостом, с открытыми плечами и картонной розой на пышной груди. Носик картошечкой, жидкие волосики гладенько зализаны назад и собраны в щуплую фигушку. Улыбается. Зубки мелкие. Очень напоминает ящерку с широким торсом.

Гришка с Костиком, сыном Алины, баловались: щипали друг друга и корчили рожи. Костику шесть лет, он очень похож на маму. Папа в Германию не поехал – очень занят. Чем интересно, если в России с 25 декабря по 14 января мертвый для бизнеса сезон?

Алина здесь только потому, что ее некуда деть. Она приехала с франкфуртскими друзьями Димки – Мишей и Аллочкой. Они настоящие университетские мыши, поглощенные своими научными изысканиями. Глаза горят вечным детством, влюблены в мир, в каждого первого, равно как и второго встречного, даже если он последняя сволочь.

Миша поет под гитару костровые песни, поддерживая инструмент возрастным брюшком. Есть такие люди, обычно очень милые и приятные в общении, которые из года в год поют под гитару одни и те же песни, вспоминают одни и те же события, рассказывают все время пару-тройку беспроигрышно веселых историй. Вокруг происходят мировые катаклизмы, случаются всплески солнечной активности, меняются общественно-политические формации и космические корабли с улитками достигают огненной планеты Марс, а эти милые люди все поют под гитару, не важно, в какой стране и по какому случаю. Одно непонятно: почему они меня так раздражают.

Естественно, Миша и Аллочка были в одинаковых джинсах, не один раз пересекавших границы, и в майках с университетской символикой. Я как водится пожалела денег на приличное платье, поэтому втиснулась в старую кофту с блесками и черные брюки, в которых ходила на работу. Конкурентов ящеричному платью Алины не было.

– Дед Мороз! – завопили подвыпившие взрослые и захлопали в ладоши.

Дети захихикали, видимо, уже понимая, что из спальни если кто и появится, то это будет точно не холодный старец с мешком халявных подарков.

– Я иду, детки. Я уже иду, – послышался голос моего мужа.

– Ура! Дед Мороз сказал, что он уже идет! – закричала Алина так, словно хотела сказать: «Господин назначил меня любимой женой».

Мы с Катей, сидевшей во главе стола, переглянулись.

Из спальни появился Антон в красном Катькином халате, отороченном старой сбитой ватой из коробки с игрушками, и в красном колпаке. На подбородке Антона резинкой была зафиксирована борода из той же ваты, а в руках он держал большой черный мешок для мусора.

– Ура! Здравствуй, дедушка Мороз, – завизжали дети и Алина.

– Здравствуйте, детишки. Я принес много подарков.

– А почему в мусорном мешке? Они вообще хорошие, твои подарки? – прошипела я, но никто не обратил на это внимания.

– А сначала я хочу узнать, хорошо ли вы себя вели, слушались ли родителей.

– Да! – немедленно соврали в один голос Гришка и Костик.

Халат, переделанный Катериной в шубу для Деда Мороза, был шелковый, поэтому пояс все время соскальзывал, и старец вынужден был придерживать полы рукой.

– А кто прочитает дедушке стишок? – продолжал занудствовать он.

Меня всегда возмущало такое отношение к детям. А если ребенок забыл стишок или стесняется выступать при чужих людях, то ему и шоколадку с копеечной машинкой не дадут?

– Я! Я прочитаю стишок про елочку! – запрыгал на табуретке Костик.

И прочитал. Громко, скороговоркой прочитал песню «В лесу родилась елочка».

– Молодец, хороший мальчик, – сказал Дед Мороз и полез в мусорный мешок за подарком.

Разумеется, в этот момент полы распахнулись, и взорам гостей предстало исподнее «дедушки» – широкие хлопчатобумажные трусы с трахающимися крокодильчиками. Дети не обратили внимания на сей конфуз, зато взрослые радостно захлопали, а Алина прыснула в кулачок, вжав голову в голые бледные плечи.

– Ой, – сказал Антон, стыдливо прикрывая беснующихся крокодильчиков. – Айн момент.

Он попытался завязать пояс, но уронил мешок, и из него вывалилась часть подарков: танк в маскировочной окраске, скатерть с голубыми снеговиками и ароматическая хвойная свеча, формой и размером с добротный дилдо.

Алина вскочила и, хихикая, как школьница возле раздевалки старшеклассников, подбежала к Антону. Вместо того чтобы собрать подарки обратно в мусор, она стала помогать ему завязывать пояс, для чего пришлось обнять моего мужа и прижаться рыхлым декольте к его волосатой груди. Мы с Катюхой опять переглянулись.

– Я тоже знаю стишок, дедушка, – заявила я, взбираясь на табуретку.

Алина ретировалась на свое место и притихла, что явилось косвенным доказательством ее темных мыслей.

– Ну давай… – мрачно разрешил Антон, – рассказывай, девочка…

 
– Ля-ля-ля, жу-жу-жу
мы поймали в попе вшу,
грязную, вонючую,
счас ее замучаем.
 

Дети радостно засмеялись, Аллочка и Миша покраснели, Алина сидела как нашкодившая крыса. Обстановку разрядила Катя:

– Гости дорогие, Новый год-то через минуту! Дим, шампанское не налито!

Димка засуетился с бутылками. Дед Мороз угрюмо посмотрел на меня. Я скроила невинное выражение лица.

– Ребята, шевелитесь, а то мы не успеем загадать желания! – торопила всех Катя.

На экране телевизора появились куранты, услужливо предоставленные спутниковым телевидением.

– Берите бокалы, все берите бокалы! – нервничал Димка, понимая, что если в нужный момент все не будут организованно чокаться, Катерина обвинит его в срыве праздника.

Секундная стрелка неумолимо приближалась к двенадцати.

Черт возьми, ускользает драгоценное время, когда можно загадать желание на год. Тысячу и один раз я говорила себе, что к следующему Новому году обязательно подготовлю желание заранее. И главное – грамотно сформулирую его, чтобы все, о чем грезится, уложилось в одну фразу, точную и емкую. И опять не подготовилась!

Бум-бум…

В моем распоряжении пять секунд! Я встретилась глазами с Алиной. Да, такие успевают всегда и везде. Судя по выражению лица, она уже все загадала. Надо проговорить хотя бы какую-нибудь глупость, ведь не упускать же счастливый случай.

И под звуки российского гимна я прошептала: «Пусть… Пусть… Пусть ни одна сволочь не сможет испортить мне настроение в новом году!»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю