Текст книги "Да, это твой сын, Воронов! (СИ)"

Автор книги: Алена Баженова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 4 страниц)

Да, это твой сын, Воронов!
Алёна Баженова

Глава 1

Мамина кухня. Вроде бы ничего не изменилось: тот же потрескавшийся подоконник, по которому пляшет солнечный зайчик, тот же запах – чай, ванилин и что-то неуловимо-родное, что навсегда впитывается в подкорку как «дом». Я развалился на стуле, с наслаждением делая глоток крепкого чая, который заварила мама. Чувствую себя космонавтом, приземлившимся на родную планету после двух лет в другой галактике. Галактике под названием «Москва».

– Мам, да ты только послушай себя, – я очертил рукой пространство кухни. – Хрущёвка. Пятый этаж, лифта нет. Ремонт… ладно, про ремонт я промолчу. Я могу купить тебе трёшку в том ЖК у озера. С охраной, лифтом.

Мама, пухленькая, в своём вечном цветастом халате, только махнула рукой, помешивая что-то в кастрюльке.

– Охранник мне тут нужен, как зайцу стоп-сигнал. А от этих парковок всё равно все на лавочках сидят. Здесь я всех знаю, поликлиника в пяти минутах. Зачем мне твои хоромы? Одной-то. Детей, кроме тебя нет. И внуков тоже…

В её голосе прозвучал легкий упрёк. Я готовился парировать, но в дверь позвонили.

– Кто бы это? – оживилась мама и пошла открывать.

Я закрыл глаза. Вот оно. Для мамы я был всё тем же – Серёжка Воронов, местный хулиган и двоечник, а не Сергей Игоревич, совладелец стартапа с миллионными оборотами. Я приехал на два дня, чтобы понежиться в лучах материнской любви и… да, признаться, немного покичиться перед бывшими соседями. Смотрите, мол, каким вырос.

Мысли оборвались, когда в кухню вернулась мама, а следом за ней…

Я замер.

В проёме стояла Ксюша. Ксюша Мягкова, с нашей лестничной площадки. Та самая, с которой… короче, та самая. В простой хлопковой футболке с потускневшим принтом и в поношенных джинсовых шортах. Волосы собраны в небрежный хвостик, на лице – ноль косметики. Увидев меня, она вросла в пол, и по её щекам пополз предательский румянец.

«Чёрт возьми, – пронеслось у меня в голове. – А она… а она стала другой».

Нет, не стала. Она всегда была такой – настоящей. Но после двух лет московского «гламура», этих идеальных, будто на подбор, кукол с накачанными губами и безупречным макияжем, её простая, чуть растрёпанная естественность показалась особенно настоящей и...красивой. Очень свежо.

– Привет, Сереж, – тихо выдохнула она.

– Ксюш… Привет, – я кивнул, чувствуя себя перед неловко. Особенно после последней нашей встречи.

– Ксюшенька, ты за вареньем? – вступила мама, разряжая обстановку. – Сейчас, родная, достану.

Она скрылась в кладовке, оставив нас в гулком, неловком молчании. Ксюша не знала, куда деть глаза, теребя край своей футболки. Я же сканировал её изящную фигурку, мысленно проклиная всё на свете. Призрак той ночи перед моим отъездом витал между нами, плотный и невысказанный.

И всё-таки она похорошела, и грудь появилась, раньше плоской доской была, а сейчас есть за что поддержаться. И бедра пошире стали.

– Ну, как ты? – одновременно произнесли и снова замолчали.

– Хорошо, – ответила она.

– У меня тоже всё хорошо.

Вернулась мама с банкой малинового варенья. – На Ксюш, держи. Хорошее варенье, полезное. У Сережи когда температура была я всегда ему давала. – Спасибо, Лидия Петровна, – Ксюша потянулась за банкой.

– Как дела-то? – не унималась мама. – Тяжело одной?

– Да ничего, нормально, – Ксюша бросила короткий взгляд на меня и снова опустила глаза. Она нервничала и это было видно. Как будто мы были не бывшими друзья детства, а незнакомцами.

– А Костик как? Температура спала? – продолжала мама.

– Да, уже лучше, – лицо Ксюши на секунду оживилось.

– Зубы, наверное?

– Ага, они, – кивнула она с видимым облегчением.

Я переводил взгляд с одной на другую, пока до меня не дошёл смысл их разговора. Костик? Зубы?

– Погоди… У тебя что, ребёнок есть? – переспросил я, когда до меня дошло.

Она покраснела так, будто я спросил про её нижнее бельё или напомнил про нашу последнюю встречу, которая закончилась неожиданно для нас обоих. Кивнула, глядя в пол. – Есть. Сын.

Мама вздохнула, полная сочувствия. – А ты когда в Питер-то уезжаешь, Ксюш? На экзамен…

Ксюша вся съёжилась. Пожала плечами. – Да, наверно, не получится. Костю не с кем оставить. Мама не может, у неё с давлением плохо, астма. Так что… пока никак.

– Как же это! – всплеснула руками мама. – Это ведь остался последний экзамен? Ну так нельзя!

– Да ничего, перенесу на следующий год, – пожала плечами Ксюша, и в её голосе полное смирение перед судьбой. – Просто… вариантов нет. Попросить некого.

– Как это некого! – возмутилась мама, и в её глазах зажёгся знакомый боевой огонёк. – Меня можешь попросить! Я с удовольствием посижу с Костей!

Я мысленно похвалил её. Молодец, мам, решила проблему соседки. Отличный повод для меня мысленно вернуться к планам на выходные: встретиться с пацанами, может на рыбалку махнуть. Отдохнуть, чёрт возьми, я это заслужил. Два года в отпуске не был.

– А Серёжа мне поможет, – бодро добавила мама.

У меня челюсть буквально отвалилась. Я уставился на неё, не веря своим ушам.

Я? Сергей Воронов, чьё время расписано по минутам, который приехал отдохнуть от всей этой суеты…

Нянька? Для ребёнка Ксюши?

Я поймал её взгляд – испуганный, растерянный, полный какой-то дикой надежды и неуверенности одновременно. И весь мой крутой московский лоск, вся напускная важность, с которой я тут восседал, в один миг испарились. Растворились в маминой кухне, нахально уступив место суровой реальности в виде банки малинового варенья и сына моей бывшей… подруги.

Выходные, блин, определённо складывались не по плану.

Глава 2

Что-то невыносимое впивалось в мой мозг, разрывая остатки сна. Пронзительный, монотонный крик. Я, не открывая глаз, нащупал подушку и с силой накрыл ей голову, зарылся лицом в матрас. Но вой пробивался сквозь пух и перья, будто отбойный молоток за стеной. В мозгу медленно всплыла мысль: «Заткните это чудовище кто-нибудь».

Я натянул одеяло на голову, пытаясь укрыться от крика, как от воздушной тревоги. Но этот звук был повсюду. Он вибрировал в костях.

«Убейте меня», – прошептал я, понимая, что сон окончен.

Я сбросил подушку, сел на кровати, потёр кулаками глаза. Первое за два года утро, когда можно было валяться до обеда… И этот адский шум.

Я брёл по коридору, волоча ноги, в одних боксерах, со взъерошенными волосами и с возмущением в душе. Я совершенно забыл про вчерашний разговор, про Ксюшу, про её сына. Она вчера так быстро сбежала.

Мой мир сузился до одной цели – найти и обезвредить источник этого звука.

Картина в прихожей заставила меня замереть на пороге.

Мама мужественно покачивала на руках маленькое, багровое от крика существо. Ксюша, бледная, в джинсах и короткой куртке, стояла рядом, готовая, кажется, расплакаться сама. На полу лежали две сумки – одна с цветочным принтом (её), другая, ярко-синяя, похожая на спортивную, видимо, принадлежала этому орущему Рэмбо.

– Ксюша, всё хорошо. Я его успокою. Мы справимся. Езжай, – говорила мама, но её голос тонул в рёве.

Ксюша металась, пытаясь что-то объяснить. – Он только проснулся, он не всегда такой капризный, ему нужно дать бутылочку с водой, но не холодную, а то…

Она увидела меня и резко замолчала. Мама последовала за её взглядом, и в её глазах вспыхнула идея.

– Вот и Серёжа! – объявила она так радостно, будто я явился не в одних трусах, а в доспехах и на белом коне. И прежде чем я успел моргнуть, она ловко переложила в мои руки орущего мальчугана. Он тут же замолчал, видимо, тк же охеревая от меня, как и я от него.

Я инстинктивно сгрёб его, боясь уронить. Он был маленький, но на удивление плотный и сильный. И очень, очень громкий, потому что начал орать снова, как только освоился на моих руках.

Крик бил мне прямо в ухо. Я стоял, оцепенев, и просто тупо смотрел на это сморщенное от плача личико.

Ксюша скользнула по мне смущённым взглядом, снова перевела его на маму. – Я… я в сумку памперсы положила, сколько было. Потом деньги скину ещё на пачку, если не хватит, – пролепетала она.

– Разберёмся, не переживай, – махнула рукой мама. – Я же как-то вот этого детину вырастила и без памперсов, – она кивнула на меня, – а он был ох какой горластый и недовольный. Езжай, Ксюша, а то опоздаешь.

Ксюша сделала шаг назад, потом порывисто шагнула вперёд, словно желая обнять сына напоследок, но мамин взгляд остановил её и Ксюша снова отступила, её глаза блестели.

– Я… я буду звонить, – выдохнула она и, развернувшись, почти выбежала за дверь.

Я стоял посреди коридора с орущим ребёнком на руках. Мама подняла с пола синюю сумку и с деловым видом направилась на кухню.

– Ну что, дядя Серёжа, – бросила она через плечо. – Принимай объект.

«Объект» в этот момент надрывно захлебнулся, закашлялся и, кажется, решил порвать в клочья мои барабанные перепонки. Выходные, блин, определённо складывались не по плану. Они превращались в самый долгий кошмар в моей жизни.

Я поплёлся за ней, чувствуя себя полным профаном. Годовалый ребёнок – это вам не хомячок. Малыш не унимался, его личико сморщилось от плача.

– Держи его получше, – скомандовала мама, наливая воду в бутылочку.

– Я вообще не понимаю, почему принимаю в этом участие, – проворчал я, перехватывая мальчугана покрепче. – И вообще, как его зовут?

– Костя, – напомнила мама. – А ты вспомни, сколько раз тебе Ксюша с уроками помогала, пришло твоё время отплатить ей за помощь.

Я попытался скорректировать хват, но от этого Костик заорал ещё громче. Мама вздохнула и подошла ко мне.

– Давай сюда нашего крикуна, – она ловко забрала ребёнка. – Иди умойся сначала. Приведёшь себя в порядок, потом будешь осваивать азы вождения с ребёнком, дядя Серёжа.

Я не стал спорить. В ванной, глядя на своё осунувшееся лицо в зеркале, я пытался осознать происходящее. Всего пять минут назад я мирно спал. А теперь я – «дядя Серёжа» с орущим годовалым соседским ребёнком на руках.

Когда я вернулся на кухню, картина была уже более мирной. Мама, укачивая Костика на руках, что-то негромко ему напевала. На столе стояла бутылочка с соком.

– Держи, – мама протянула мне ребёнка. – Только не тряси его как мешок с картошкой.

Я снова принял в свои объятия маленького Костика. На этот раз он не закричал сразу, а лишь шмыгнул носом и уставился на меня большими, влажными от слёз глазами. И в этот раз я разглядел их лучше. Синие, почти голубые. Прямо как у меня на детских фото. И разрез... тот же самый. Кого-то он мне напоминал. Сердце мощно стукнуло, разнося эхо по венам. Я замер, тут же отогнал эту мысль. Да не бред. Показалось. Наверное.

– Ну что, познакомились? – улыбнулась мама, наблюдая за нами. – Теперь дай ему попить. А я пока заварю свежего чаю. Думаю, тебе он сейчас очень пригодится.

Я осторожно присел на стул, прижимая к себе ребенка. Костик сморщился, как будто собирался снова заплакать, но потом его взгляд упал на чашку-непроливайку в моей руке. Он потянулся к ней маленькими, но удивительно крепкими пальцами.

– Ну, давай, – пробормотал я, поднося поильник к его рту. – Только, чур, не орать.

Он схватил её губами и начал жадно пить. В кухне наконец-то воцарилась тишина. А из головы не исчезала навязчивая мысль. Я пытался вспомнить ту ночь. Какого числа это было? В июне, нет в августе. А потом я уехал.

Так значит, сентябрь – раз, октябрь – два, ноябрь – три... значит, родился в мае. А сейчас август и если бы он был моим, то ему должно быть год и три месяца.

– Мам, а сколько Косте? – спросил у мамы.

Глава 3

Тишина длилась ровно пятнадцать минут. Пока Костик с интересом разглядывал потолок и пытался засунуть себе в рот мой палец. А потом мама поставила на стол тарелку с чем-то белым и слизистым.

– Манная каша, – объявила она, как сапёр, сообщающий об обезвреженной бомбе. – Любимая.

Любимая кем? – я хотел спросить, но промолчал. Каша издавала нежный, молочный пар и выглядела на удивление безобидно.

И вот тут мама посмотрела на часы и ахнула. – Ой, я совсем забыла! Марье Ивановне уколы ставить надо, она с ногой больной, одна совсем. Сынок, ты тут сам справишься. Невелика проблема – малыша накормить.

Она сняла фартук, на ходу поправляя причёску. – Мам, постой, ты где... – я поднялся со стула, но она уже хлопнула входной дверью.

Я остался наедине с кашей и ребёнком. Костик, словно почуяв слабину, устроился у меня на руках поудобнее и уставился на тарелку с подозрением.

– Ну, что, командир, – вздохнул я, пододвигая тарелку. – Принимаем пищу.

Я зачерпнул ложку, задул и осторожно поднёс к его рту. Костик посмотрел на ложку, потом на меня, и сжал губы в упрямую ниточку.

– Давай, лети самолёт, – пробормотал я, водя ложкой у него перед носом. Старая, проверенная тактика.

Не сработало. Он отворачивался, мотал головой и, в конце концов, с размаху шлёпнул ладошкой по ложке. Тёплая манная лава размазалась по его руке, моей руке и столу.

– Эй, так нельзя, – строго сказал я, чувствуя, как нарастает раздражение. – Кашу на лоб не мажут. Это некультурно.

Он в ответ что-то энергично лопотал и сунул липкую руку себе в волосы. Ещё через пять минут борьбы он был измазан кашей с головы до ног, я был в каше, стол был в каше. Но чудовищными усилиями, угрозами и обещаниями, которых я никогда не выполню, я впихнул в него примерно половину порции. Победа. Хрупкая, липкая, но победа.

Я помыл ему руки и лицо и спустил с рук на пол в зале. Костик, довольный, пополз исследовать территорию, а я, обессиленный, плюхнулся на диван, мечтая о кофе. Мир на пять минут стал проще.

Потом я почувствовал запах. Сначала слабый, потом всё более настойчивый и... знакомый. Тяжёлый, кисловатый, не оставляющий сомнений. Мои глаза медленно, с ужасом переместились на ребёнка, который беззаботно сидел у книжной полки и стучал кубиком по ножке стула.

Нет. Нет-нет-нет.

Одна мысль, что предстоит, вызывала рвотный позыв. Я решил ждать маму. Она же всё про памперсы знает. Я просто посажу его подальше, в угол, и подожду.

Когда через полчаса мама вернулась, она, почуяв воздух, сразу всё поняла. Она посмотрела на меня, потом на Костика, потом снова на меня. В её взгляде было не сочувствие, а самое настоящее возмущение.

– Это что за неженка ты стал? – спросила она, руки в боки. – Серёжа, он же весь в какашках, сопреет! А ну, бери ребёнка и марш переодевать. Сейчас же. Опыта набирайся для своих детей. Я тебе всё подскажу.

– Мам, я не могу, – застонал я. – Меня сейчас вывернет.

– Вывернет – не вывернет, а я за тобой, сколько какашек убирала, прости господи, так что давай не хнычь! – отрезала она, не оставляя пространства для манёвра. – Переодевай его. Всё! Пять минут дела. А то я смотрю, ты в Москве совсем избаловался. Бери ребёнка!

Я покорно взял Костика, стараясь держать его на вытянутых руках. Он, довольный, ухмылялся мне в лицо. Мама шла следом, давая чёткие, армейские команды:

– В комнату его неси. Положи на стол, на пелёнку. Раздень. Да не бойся ты, он не сломается! Памперс разлепи и снимай. Быстро! Видишь, влажные салфетки? Бери и вытирай всё тщательно. Особенно в складочках. Да, вот так. Молодец. Теперь в кремом мажь. Нет, не экономь, мажь толще, чтобы не сопрел.

Я, потея и морщась, выполнял команды, пытаясь дышать ртом или вообще не дышать. Костик, слава богу, лежал смирно и с интересом наблюдал за моим мучением. Когда я застегнул чистый памперс и надел на него новые ползунки, я почувствовал себя покорителем Эвереста.

– Ну вот, – выдохнула мама, одобрительно глядя на мою работу. – А теперь иди мой руки. И не ной. Мужик, ты у меня или нет?

Я посмотрел на своё отражение в зеркале – бледное, осунувшееся, с безумными глазами. А потом на Костика, который сидел на полу и пытался снять с себя только что надетый носок.

Сел на пол рядом, прислонившись к дивану. Усталость накатывала волнами – не физическая, а какая-то экзистенциальная. За какие-то пару часов я пережил больше эмоций, чем за последний квартал в Москве.

Костик подполз ко мне и ткнулся головой в мою голую ногу. Потом посмотрел на меня своими синими глазами.

– Ты чё уставился? – пробормотал я.

Он в ответ протянул ко мне руку, разжал кулачок и показал мне полуразобранную машинку.

– Это что, подарок? – я взял игрушку. – Спасибо, как раз в мою коллекцию не хватало.

Он что-то радостно залопотал и полез ко мне на колени. Я инстинктивно подхватил его. Он устроился поудобнее, засунул палец в рот и через минуту уснул, развалившись на мне тёплым, безмятежным комочком.

Я сидел, боясь пошевелиться. Его ровное дыхание щекотало мне шею. Мама заглянула из кухни, увидела нас и улыбнулась – впервые за сегодня без иронии.

– Ну вот, – тихо сказала она. – Смотрю, общий язык всё-таки нашли.

Я не ответил. Просто сидел и смотрел, как поднимается и опускается его грудная клетка. И думал.

Думал о Ксюше. О той ночи. О том, что если это мой сын... То почему она мне ничего не сказала? Почему я должен был узнать об этом вот так – по воле случая и из-за маминого упрямства?

Я осторожно провёл пальцем по его щеке. Он во сне сморщил носик и крепче прижался ко мне.

«Ладно, пацан, – мысленно сказал я ему. – Пока я тут, ничего с тобой не случится. А с мамкой я твоей сегодня же поговорю».

Глава 4

Я сидел, не двигаясь, боясь пошевелиться и разбудить спящего Костика, а в голове, будто проклятая кинолента, прокручивалось то самое утро. То, которое я два года старательно хотел забыть.

А началось-то всё безобидно. Мама уехала к тётке в область на два дня. Я только получил диплом, и мы с пацанами решили отметить это дело у меня. Все свои: Яр, Санёк с его Ленкой, Мишаня... И я позвал Ксюшу.

«Ксюх, приходи, – сказал я ей в подъезде. – Развеешься. А то вечно дома сидишь, как монашка в келье».

Она поколебалась, сославшись на строгую мать, но в итоге пришла. В простом ситцевом платье, с волосами, собранными в хвост. На фоне Ленкиных подруг с дорогими укладками и яркой помадой она выглядела серой мышкой.

Вечер был весёлым. Музыка, смех. Выпивали, но в меру – я тогда ещё не пил настоящий алкоголь, баловались коктейлями, пивом, девочкам шампанское.

Ксюша держалась в стороне, скромно сидела в углу дивана, но я чувствовал её взгляд. Она смотрела на меня. Постоянно. А мне в тот вечер как раз приглянулась Ленкина подруга, Катя, высокая блондинка с дерзкой улыбкой. Но Катя флиртовала с Яром, а на меня не обращала никакого внимания.

И это начало меня бесить. Бесила её снисходительная ухмылка. Бесила моя собственная несостоятельность. И бесила эта всепроникающая, верная, как у щенка, внимательность Ксюши.

«Чего уставилась?» – думал я с раздражением.

И тогда, назло Кате, назло самому себе, я начал флиртовать с Ксюшей.

Подошёл, подлил ей сока. Сел рядом. Начал рассказывать дурацкие анекдоты, хвастаться планами покорения Москвы. Она смущённо краснела, отводила глаза, но не уходила. А я всё больше входил в роль. Мне нравилась эта власть, нравилось, что я могу заставить её сердце биться чаще простой улыбкой. Это был азарт, помноженный на алкоголь и уязвлённое самолюбие.

Позже мы оказались на балконе. Перед нами раскинулся спящий город. Она стояла, обняв себя за плечи, а я смотрел на её профиль и думал: «А ведь она симпатичная». Внешность не броская, как у Кати, но... милая.

– Холодно? – спросил я. – Немного.

Я приобнял её. Она замерла. А потом произошло то, чего я сам от себя не ожидал. Я наклонился и поцеловал её. Нежно, вопреки всей моей показной браваде, боялся, что ей не понравится или отшатнётся. А для самолюбия парня это всё равно, что удар ниже пояса. А она ответила. Сначала неуверенно, а потом с такой доверчивой страстью, что у меня закружилась голова.

Когда все разошлись, она осталась. Сказала она, что поможет прибрать и посуду помыть. Но мы оба знали, что это враньё.

Помню смутные обрывки той ночи. Её испуганные, но доверчивые глаза. Шёпот: «Я никогда...» Моё удивление и странную гордость, что я у неё первый. И чувство, что я переступаю какую-то невидимую, но важную черту.

Утро было жёстким. Я проснулся с тяжёлой головой и первым делом увидел её спящую на соседней подушке. И всё разом вспомнил. Волна стыда и злости на себя накатила с такой силой, что подступила тошнота.

Чёрт, да это же Ксюша! Та самая, с которой мы в детстве в одной песочнице копались! Что я наделал?

Она проснулась, увидела моё лицо, и всё поняла без слов. Собралась молча, за секунды, словно боялась, что я её прогоню. На пороге она остановилась.

– Как себя чувствуешь? – как дебил спросил, хотя сейчас понимаю, что не это должен был сказать. – Всё в порядке, – ответила она тихо, глядя в пол. – Пока.

Я захлопнул дверь и прислонился к косяку, чувствуя себя последним подлецом. Но сквозь стыд пробивалось и облегчение. Облегчение от того, что не пришлось объясняться, что она не закатила сцену.

Через день я уехал в Москву. И постарался забыть эту ночь как страшный сон. Словно её и не было.

А сейчас, глядя на спящего на мне малыша, я понимал – это ночь была. И её последствие теперь сопело у меня на груди, пахнущие детским кремом и молочной кашей. Моё тогдашнее облегчение сейчас казалось самой большой трусостью в жизни.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром, приподнялся с дивана. Костик во сне хмыкнул, но не проснулся. Я отнёс его в мамину комнату и уложил на кровать, обложив подушками со всех сторон, как на инструктаже по безопасности. Малыш поворочался, посопел и снова затих.

Я прилёг рядом, достал телефон. Листал контакты, пока не нашёл «Ксюша». Номер у неё вроде не менялся. Сердце почему-то заколотилось, будто я собирался не сообщение отправить, а на свидание прийти.

«Привет! Как дела? Добралась?»

Ответ пришёл почти сразу. «Только приехала, в номер заселилась. Немного промокла, пока добралась. Дождь».

Я представил её – мокрые волосы, усталое лицо. И почему-то стало не по себе. «Чем заниматься будешь сейчас?»

«Перекусить с дороги хочу, а потом за учебники. Завтра первый экзамен».

Вот и всё. У неё своя жизнь, учёба, планы. А я тут с вопрос, который надо было задать намного раньше.

Я набрал: «Нам нужно поговорить», стёр. Потом: «Ксюш, я тут кое-что понял...» – снова стёр.

Выглядело как дешёвая мелодрама. Руки вспотели.

Телефон снова завибрировал. «Что-то случилось? Как Костя?»

Вот чёрт. Я сделал глубркий вздох, словно собирался нырнуть. Надо было успокоиться. «С ним всё хорошо. Я его накормил, даже памперс сменил, под чутким маминым руководством. Сейчас он спит. Так что всё отлично».

Она прислала смайлик с улыбкой. Маленькое жёлтое лицо словно поддразнивало меня. Хватит тянуть, трус.

Я закрыл глаза на секунду, собрался с духом и заставил себя написать без всяких прелюдий:

«Ксюш, а кто отец Кости?»

Отправил. И тут же похолодел. Вот оно. Точка невозврата. Я положил телефон экраном вниз на одеяло, как будто это была бомба. И стал ждать. Каждая секунда тянулась мучительно долго. Я слушал ровное дыхание Кости и ждал ответ.