Текст книги "Звезды над нами"

Автор книги: (Алексрома) Ромаданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

– Чемоданом.

– Чем-чем? – не сдержала она глупой улыбки.

– Мне не до шуток, – посмотрел я на нее строго. – Это было так: я ушел из дома и ночью подрался на улице с парнем. Он ударил меня в глаз – видишь, до сих пор синяк, – а я сшиб его с ног чемоданом. Он упал, ударился головой о крышку люка и... скончался на месте.

– Но ты сделал это не нарочно? – внимательно посмотрела на меня Ольга, будто находя на моем лице отпечаток той ночи и рассматривая случившееся, как на фотографии.

– Я не ищу себе оправдания, – сумрачно ответил я. – Тем более, что после того трагического случая...

– Скоро вы там... закончите? – донесся, как из бочки, крик неожиданно деликатного Мишки.

– Не скоро! – прокричал я ему в ответ. – Надоело в ванной = посиди в туалете. ...Так вот, -продолжил я свое признание, = тот случай перевернул все мое сознание: во мне проснулся совсем другой человек, который с ужасом увидел, что натворил его прототип. Я теперь – совершенно другой, ты понимаешь? Сергей Сизов умер, его больше нет ни на этом свете, ни даже на том.

– Кто же теперь вместо него? – вздрогнула Ольга, как от холода.

Я пристально посмотрел на нее, как бы спрашивая взглядом, готова ли она услышать то, что я скажу, стоит ли говорить, и она ответила широко открытыми глазами: говори.

– Меня зовут Зоровавель.

– Очень приятно. Анна, – она медленно, как под гипнозом, протянула мне руку, не меняясь в лице.

– Ты с ума сошла, – смущенно пробормотал я, машинально принимая ее узкую ладонь.

– Ничуть, – улыбнулась она какой-то новой для нее чуть сдержанной улыбкой. – Я всегда хотела, чтобы меня звали Аней, а теперь поняла, что меня так и зовут на самом деле. Тебе нравится это имя?

– Очень! – облегченно рассмеялся я, целуя ее руку. – Но... что же нам теперь с тобой, Анечка, делать?

– У меня есть хорошая идея...

– Пора – не пора, я иду со двора, – появился в комнате Мишка в банном халате. Этот старый лис, очевидно, почуял, что мы занимаемся совсем не тем, чем, по его разумению, полагалось бы.

– Мой друг детства Михаил, – представил я его.

– Очень приятно. Аня, – сказала она, хитро прищурившись и наблюдая, какое это произведет впечатление на Мишку, который знал ее как Ольгу.

Мишка недоуменно вскинул брови, но лишних вопросов задавать не стал.

– Ты говорила, у тебя есть какая-то идея, – напомнил я, давая понять, что при Мишке можно свободно говорить.

– Я хочу похитить вашего друга, – сообщила Аня Мишке. – Как я поняла, он вынужден скрываться, а у меня есть на примете укромное местечко.

– Ради Бога! – откровенно обрадовался Мишка, которому я, по всей вероятности, стал надоедать.

– Вы не могли бы одолжить Зоровавелю свои лыжи, если они, конечно, у вас имеются, – милоулыбнулась она ему.

– Да-да, разумеется, – с готовностью засуетился Мишка, тут же залезая в стенной шкаф. -Только не знаю, подойдут ли ботинки... У тебя, Сер... кх, Зоро, какой размер?

– Сорок два с половиной, – ответил я.

– А у меня сорок три...

– Ничего, Миша, – успокоила его Аня, – Зоро оденет две пары шерстяных носков, только теплее будет.

– Надеюсь, меня не ждет лыжный переход Углов – Северный полюс? – засмеялся я.

– К сожалению, мальчики, мне нужно бежать на работу: обеденный перерыв давно закончился, – поднялась Аня. – Жду тебя в семь часов вечера у центрального входа в Чугунок, – она чмокнула меня в щеку, привела себя в порядок и убежала.

– Везет дуракам, – легонько ткнул меня Мишка кулаком в лоб.

Он был явно уязвлен тем, что Аня не сказала при нем, в какое место она собирается меня "похитить". Но я и сам пока не знал этого...

* * *

Без пяти семь я подъехал на трамвае к Чугунку и, спрятавшись от света за неработающие автоматы газированной воды, стал дожидаться Аню. Прошло десять минут, пятнадцать, двадцать, а ее все не было, и я уже начал волноваться, решив, что в последнюю минуту она опомнилась: вспомнила, что никакая она не Аня, а Ольга, и, посмеявшись над собственной блажью, а заодно и над свихнувшимся Сизовым, спокойно отправилась в ресторан с Занзибаровым, потому что он хоть и болтает много чепухи, но женщины должны себя чувствовать с ним в надежных руках. "Она не придет", – сказал я себе в половине восьмого, уже собираясь возвращаться к Мишке, но тут до меня дошло, что во мне опять заговорил Сизов, приревновавший Ольгу-Анну к Зоровавелю, и я твердо решил стоять на морозе, пока не придет Аня или пока я окончательно не заледенею. И я был вознагражден за терпение: в семь сорок пять на трамвайной остановке наконец-то появилась Аня в красном лыжном комбинезоне и с лыжами в обнимку.

– Ты весь белый! – потерла она мне щеку шерстяной варежкой вместо приветствия. – Замерз?

– Ничуть, – успокоил я ее.

– А я никак не могла из дома вырваться.

– Что так?

– Родители долго пытались узнать, куда я собралась на лыжах на ночь глядя, – вздохнула она.

– Их можно понять, – нежно поцеловал я ее в длинные ресницы, как бы призывая быть терпимее к любящим людям.

– И ты туда же! – шутливо возмутилась она, хлопая меня варежкой по носу.

– Я – туда же, куда и ты, – заверил я ее, смеясь.

– Тогда иди по моей лыжне, шаг в сторону – попытка к бегству, – сказала она, одевая лыжи.

– И куда ведет эта лыжня?

– В Египтовку. Это такая деревушка под Угловым, – пояснила Аня. – У родителей там дача, я на нее летом летом на велосипеде через чугунок ездила. Недалеко, километров шесть.

– Думаешь, нас не найдут на твоей даче? – грустно улыбнулся я, застегивая лыжные крепления.

– Я не так наивна, – заверила она меня. – Мы будем жить у моей деревенской подружки, она очень славная, ты увидишь.

– А как же твоя работа?

– Она-то как раз в лес не убежит! – захохотала Аня. – Я выпросила у приятельницы -медсестры в поликлинике бланк больничного бюллетеня с печатью, теперь хоть до пенсии болеть можно.

– Я тебя быстро вылечу, – пообещал я ей.

– Тогда катись за мной! – весело крикнула она, отталкиваясь палками.

И мы покатились... Нам повезло: видимо, днем в парке проходил лыжный кросс, и вдоль аллеи в ровном свете бледного лунного абажура отсвечивали проутюженным снегом две прямые, как рельсы, колеи. Лыжня была что надо, но Аня оказалась неважной лыжницей, и нам понадобилось минут сорок для того, чтобы только добраться до окраины Чугунка. Но вот лесопарк кончился, и нашему взору открылась самая настоящая снежная целина – манящее своей девственной нетронутостью белое поле.

– Куда теперь? – спросил я.

– Туда, – показала кивком Аня через все поле, выпуская облако пара в направлении высокой сосны, чернеющей на фоне иссиня-фиолетового звездного небосклона.

– Будем прокладывать магистраль, – я первым сошел с лыжни и, ступив на поле, тотчас провалился почти по колено в пуховый снег.

– Ты – настоящий первопроходец! – подбодрила меня Аня, как бы благодаря за то, что я облегчаю ей дорогу.

Снег был легким, но поле казалось бескрайним, и я порядком выбился из сил, пока пропахал его от края и до края.

– Пахота завершена, – отрапортовал я у цели, поворачиваясь к подползающей по моим следам Ане. – Можно начинать сев озимых.

– Фу-у-х! – только и ответила она, изнеможденно падая на снежную перину. – Нет уж, сначала отдохнем...

– Прямо в сугробе? – засмеялся я, подавая ей лыжную палку.

Я помог Ане подняться, мы сбросили лыжи и уселись передохнуть на поваленное дерево. Минуту мы молчали, восстанавливая дыхание, а потом Аня о чем-то задумалась, внимательно рассматривая мое лицо, будто увидела его в первый раз, и спросила:

– Как ты думаешь, Зоро, Сергей любил Ольгу?

Я осторожно заглянул в ее широко раскрытые глаза и увидел, что в них стоят блестящие слезы.

– Да, – ответил я Ане, чувствуя, как каждая клеточка моего тела пропитывается нежностью к ней. – Она была единственным человеком, которого он любил.

– А ты будешь любить меня так же, как он?

– Так же и еще больше, – ответил я, промокая губами ее влажные ресницы. – Он любил только твое тело, а я люблю тебя всю: твое лицо, твой голос, твои мысли, твои причуды...

– И ты будешь читать мне стихи, как он в первый день нашего знакомства?

– Конечно...

Я на секунду задумался и, закрыв глаза, прочел вслух, как под гипнозом:

"Твоих губ лепестки

дышат утренней влагой,

я под взглядом твоим

весь налит пьяной брагой:

если волю мне дать,

я тебя зацелую,

чтобы с губ твоих снять

грез пыльцу золотую".

– Это ты написал? – спросила Аня в восторженном смущении.

– Не то, чтобы написал... – замялся я. – Дело в том, что... эти стихи только что пришли мне в голову. Ты мне веришь?

– Да, – кивнула она. – А откуда они пришли?

– Не знаю, – смутился я. – Наверное, оттуда, – я посмотрел на расцвеченное алмазной крошкой звезд ночное небо. = Понимаешь, это как озарение...

– А раньше с тобой такое бывало?

– Однажды я увидел во сне выстраивающиеся в ряд буквы, = вспомнил я. – Тогда я не понял их значения, но теперь мне кажется, что это стихи, только не на русском языке. Вот послушай:

The time may come for Doomsday crack

when shadows of not-being rise,

but Life for sure will be back

to fill with light the sightless eyes.

Its flame would get to every place

without singeing soul's shed,

so each new-come could read in space

great shining sign THE DEATH IS DEAD.

Неподвижно сидя с закрытыми глазами, Аня внимательно выслушала все с начала до конца, и через какое-то мгновение проговорила, не открывая глаз, лишь губы шевелились на ее застывшем лице:

"Настанет день, и мир перевернется

печатью ляжет тень небытия,

но я уверен: Жизнь еще вернется,

хоть не вернусь сюда отныне я.

Она заменит лица и привычки,

оставив главное, что вечно будет жить,

и, заключив навечно смерть в кавычки,

вновь сотворенным будет дорожить".

– Да, это именно то! – вскричал я в восторге. – Но откуда ты...

– Все оттуда же, – засмеялась она, очнувшись, и запрокинула в хохоте голову к звездам.

– Но это... это просто прекрасно! – сказал я взволнованно. – Мы достигли с тобой духовногоединения! Это так хорошо, что хочется сейчас же умереть...

– Не надо, Зоро, не надо, милый, – погладила меня по щеке Аня. – Нас ждут впереди тысячелетия счастья, ведь наша любовь даст нам бессмертие, правда?

– Не говори мне про бессмертие, Аня, – помрачнел я.

– Почему? – расстроилась она.

– Как я могу быть бессмертным, если я убил человека?! Нет, я не смогу жить вечно, зная, что он умер по моей вине.

– Успокойся, – дотронулась она до моего плеча. – Может, то, что я тебе скажу, прозвучит жестоко, но...

– Говори, – приблизил я к ней лицо.

– Это было жертвоприношение, – серьезно сказала она. = Иначе Сергей Сизов навсегда остался бы Умкой и никогда не стал бы Зоровавелем.

– Ты – умная, ты все видишь и все понимаешь, – согласился я, – но... неужели, чтобы возвыситься, нужно обязательно взять в руки топор и убить старуху-процентщицу? Неужели, Богу нужна кровь?! А если нет, то в чем тогда смысл принесения жертвы?

– Напрасно ты терзаешься, сравнивая себя с Раскольниковым, – покачала головой Аня. – У Роди ведь не было такого гороскопа, как у тебя...

– Да, – опять согласился я. – И в этом главная ошибка Занзибарова: мессией нельзя стать – им нужно родиться! Но все же... здесь есть какая-то несправедливость.

– Но только с человеческой точки зрения, – вкрадчиво добавила Аня.

– Ох, ты и мудра, моя мудрсна! – рассмеялся я, обнимая ее. – А к дереву ты еще не примерзла?

– Боишься, что придется оттаивать? – захохотала она в ответ.

Мы быстро встали и, снова надев лыжи, помчались через лес, отпугивая своим полетом лунные тени. Дорога шла немного под гору, и нам казалось, что мы и правда летим, и мы действительно летели, едва касаясь лыжами искрящейся снежной пыли, и деревья расступались перед нами, и ели махали нам вслед своими разлапистыми ветвями, стряхивая белую крупу с иголок, и волки, поджав хвосты, провожали нас протяжным грустно-радостным воем, и нам было жутко весело!

10. Ночь первого года от второго пришествия

Лишь в двенадцатом часу ночи мы с Аней добрались до дома ее подружки. Собственно, это был даже и не дом, а полуразвалившаяся хибара с кое-как залатанными дырами: ее ветхие бока, обшитые косыми фанерными листами, сильно напоминали затертое лоскутное одеяло. Сразу чувствовалось, что у дома нет настоящего хозяина. Дверь нам открыла невысокая девушка в линялом халатике поверх шерстяного костюма, с маленьким и живым беличьим личиком.

– Приветик! – набросилась на нее Аня, с грохотом бросая на пол лыжи. – Это Альбина, мой Альбиносик, – сказала она мне, выпуская оторопевшую хозяйку из своих радостных объятий. – А это – мой друг Зоровавель, или просто Зоро.

– А вы откуда? – ошалело заморгала Альбина мелкими глазками.

– Из лесу, вестимо, – пожал я плечами, смеясь.

– Однажды в студеную зимнюю пору! – задорно продекламировала Аня, сбрасывая заледенелые ботинки.

– Я из лесу вышел... – продолжил я.

– Поссать на мороз, – рассеянно закончила Альбина, но тут же вспохватилась. – Ой, нет, не то!

Мы с Аней чуть не упали со смеха, а несчастная Альбина густо покраснела, не зная, куда деваться, но потом тоже засмеялась, хотя и смущенно. Наконец, Аня с трудом остановилась и, вытерев слезы, изобразила посреди комнаты реверанс, грациозно придерживая двумя пальчиками невидимое платье:

– Извините. Забыла представиться. Анна.

– Ты чо, Оль, переокрестилась, чтоль? – улыбчиво сощурилась Альбина.

– Да, Альбина, она имя изменила, – неожиданно для себя сказал я также почти в рифму.

После этого нашего стихотворно-смехотворного диалога Аня и вовсе повалилась на диван и задрыгала от хохота ногами.

– Мы вас не разбудили? – спросил я Альбину, пока Аня исходила на диване захлебывающимся смехом.

– Да нет, – просто ответила она. – Я книжку героическую читала. "Челюскинцы во льдах" называется.

Услышав про челюскинцев, начавшая в себя приходить Аня снова плюхнулась на диван и схватилась за живот:

– Ой, счас рожу! – завизжала она.

– Только не ледокол "Челюскин", – предупредила Альбина. – У меня и так дом разваливается.

– А вы всю зиму здесь одна живете? – поинтересовался я.

– Ну да, – ответила Альбина, ставя в печку на плиту огромный ядовито-зеленый чайник с отколотой местами эмалью. = Только вы меня на "вы" не называйте. Я непривычная.

– Хорошо, – с готовностью согласился я, – будем на "ты".

Наконец, Аня просмеялась, и мы сели все вместе за стол пить чай с медом.

– Молодцы, что пришли, – сказала Альбина, по-детски слизывая выгнутым языком янтарный мед с чайной ложки. – Я тут по тебе скучала, О... о, Аня!

– Пфу! – прыснула Аня чаем обратно в чашку. – Слушай, Альбинка, если ты меня будешь смешить, я... я не знаю, что я тогда с тобой сделаю! – стукнула она кулачком, случайно попадая по краю блюдца.

– Хорошо, хорошо, – выхватила Альбина из воздуха подпрыгнувший предмет своей утвари.

– Вот так всегда с ней, – весело пожаловалась мне Аня. = Просто цирк какой-то!

– А вы надолго? – спросила Альбина, наливая в пойманное блюдце чай.

– До первого самолета, – заявила Аня.

– Вот если бы вы на всю зиму остались... – мечтательно отхлебнула Альбина из блюдца. – Я здесь подыхаю от скуки: на всю деревню – две старухи и один бывший зэка, все меня снасиловать грозится. Новый год – и то не с кем встретить будет!

– Ну... – сказал я. – До Нового года еще далеко.

– То-то и оно, – опечалилась Альбина.

– А давайте сегодня Новый год встретим! – предложила Аня.

– Ты что, мать, с катушек съехала?! – улыбнулась Альбина. = Какой же это Новый год будет? Африканский?

– Почему "африканский"? – не смутилась Аня. – Обычный Новый год, только по другому стилю. Есть ведь Новый год по старому стилю и по новому, а этот будет по новейшему! Представьте, что начинается новая эра... даже не новая, а Новейшая, и сегодня = последний день последнего года до Новейшей эры, а завтра будет первый день первого года Новейшей эры.

– Кажется, он уже наступил, – кивнула Альбина на настенные ходики, которые показывали 20 минут первого. – Эх, – вздохнула она тяжело, – прозевали мы Новейший новый год!

– Это не беда, – поспешил я утешить ее. – Мы досрочно переходим на зимнее время, – я поднялся из-за стола и перевел стрелки ходиков на час назад.

– Ты – гений, Зоро, – подлетела ко мне Аня. – Дай я тебя поцелую!

"Вообще-то, переход на зимнее время уже, кажется, был", вспомнил я, принимая поцелуй, но вслух ничего не сказал, чтобы не огорчать девушек.

– Нам бы елочку еще какую-никакую, – мечтательно протянула Альбина.

– Да, действительно, какой же Новый год без елки! = поддержала ее Аня.

Обе они одновременно посмотрели на меня с надеждой, мол, ты славный, Зоро, сделай что-нибудь... Но идти обратно в морозный лес и искать там в темноте елку мне не очень-то хотелоь.

– Зачем же обязательно елку? – попытался отвертеться я. = Это ведь не просто Новый год, а по новейшему стилю, нужно что-нибудь другое...

– ?? – задали они дуэтом немой вопрос.

– Сейчас, сейчас, – огляделся я по сторонам. – Да хотя бы... хотя бы и это!

Я взял из угла комнаты метлу и, перевернув ее, победно потряс в воздухе торчащими в разные стороны голыми прутьями.

– А что, очень даже стройная, – похвалила Аня, со смехом показывая на черенок.

– И пушистая, – добавила Альбина.

– Не зря ведь в народе ходит такое выражение, как "слки-метслки", – заметил я.

– "Елки-моталки"! – захохотала Аня, в шутку пиная меня под зад коленом.

– Игрушки доставать? – спросила Альбина, оживленно сверкая глазами.

– Валяй! – махнул я рукой.

Альбина полезла на чердак за елочными украшениями, а я тем временем с аниной помощью пересыпал из мешка в ведро заготовленные на зиму семечки и воткнул в них елку-метелку. Когда Альбина вернулась, мы навесили на наше новогоднее "дерево" гирлянду разноцветных электрических лампочек, нацепляли празднично блестящих шаров и усыпали все это искрящейся мишурой и сверкающим "дождиком". Аня зажгла свечку, Альбина погасила свет, и я включил в сеть лампочки... Метелка словно ожила, весело и пестро заиграв каждым своим прутиком. Я украдкой посмотрел на девушек: их лица, расцвеченные сине-зелено-желто-красными бликами, излучали детский восторг.

– Альбина, у тебя есть шампанское? – спросил я.

– Нет, – растерянно-виновато ответила она.

– А бутылка из-под шампанского имеется?

– Сейчас поищу, – скрылась она за фанерной перегородкой, где была ее "спальня". – У меня тут целый склад под кроватью... Нашла! – подскочила она к нам с пыльной зеленой бутылью.

– Будем превращать воду в вино, – торжественно объявил я, наполняя бутыль обычной колодезной водой из жестяного бака.

– Это как? – удивилась Альбина.

– Зоро все может, – ответила ей Аня, тем самым подбадривая меня.

– Готово! – возвестил я, бросая ковш обратно в бак.

Я разлил "шампанское" по граненым стаканам, и мы стали дожидаться двенадцати часов -оставались считаные минуты.

– А как же "салют"? – неожиданно нарушила тишину ожидания Альбина.

– Какой салют? – не понял я.

– Ну... когда пробкой выстреливают, – пояснила она.

– Ах, да, тащи пробку! – распорядился я, сливая "шампанское" обратно в бутылку.

Альбина каким-то чудом тотчас отыскала в ящиках кухонного стола пробку, и я плотно забил ее в горлышко.

– А стрельнет? – усомнилась Альбина.

– Еще как! – пообещала ей Аня, подыгрывая мне. – Лучше, Альбинка, сразу бронежилет одевай, а то потом не успеешь.

В этот момент ходики хрипло-скрипуче прокуковали 12 раз, и я, поддев и резко вытолкнув двумя пальцами пробку, возвестил сим пробочным салютом начало Новейшей эры. (Выстрел, честно говоря, получился не очень громкий, так что в особо удаленных районах мира его могли и не услышать).

– За Новый год, – подняла Аня "бокал". – За первый год от Второго пришествия!

– А кто пришел-то? – заинтересовалась Альбина.

– Да вот мы к тебе и пришли, – рассмеялся я, доливая ей из бутылки.

– Вай, сейчас убежит! – поспешно втянула она в себя неизвестно откуда взявшуюся пену. -Кислятина, – сморщилась она, показывая кончик языка, – и колется, как настоящее...

– Просто ты, Альбина, привыкла к "Советскому" шампанскому, – посочувствовал я ей.

– А это какое? – удивилась Альбина.

– Бургундское, Аля, – ответила за меня Аня.

– Тогда молчу! – она с новым интересом возобновила дегустацию.

– А все-таки жаль, – с легкой грустью проговорила Аня. = Жаль, что не будет 2000 года, до него ведь было так близко...

– Ничего, 2000-й еще настанет, – поспешил я ее заверить. = Всего через 20 столетий.

– Ого! – задумалась Альбина. – Я, пожалуй, столько не проживу...

Аня хотела ей ответить что-то в шутливом тоне, но в этот момент раздался бесцеремонный стук в дверь.

– Кто там? – встревожилась Альбина.

– Открывай, ебать-колотить, увидишь! – донесся из-за двери громкий крик.

– Это Грачила! – испуганно прошептала Альбина.

– Кто?! – переспросили мы с Аней в один голос.

– Ну, этот... деревенский зэка, я ж говорила, – округлила она глаза. – Все самогонки просит, а я давно отдала, что было...

– Отпирай, сучка, а то дверь колуном расх..чу! – шаткая дверь затряслась крупной дрожью под тяжелыми ударами.

Девушки робко посмотрели на меня, сжимаясь в испуге.

– Открывай, – сказал я Альбине почти спокойно.

– Не маши – открываю, – нервной трусцой подбежала Альбина к двери.

Она отперла, и на пороге возник не очень высокий, но широкий в кости парень с тупоносым колуном наперевес.

– Ты кого сивухой поишь, проститня? – сразу приметил он бутылку на столе.

– Это мои друзья... Аня и Зоро, – пропела Альбина дрожащим фальцетом.

– Здорово, сб твою мать! – поприветствовал меня Грачила.

– Здорово, коль не шутишь, – ответил я.

– Ха! – криво усмехнулся он, удивляясь моему наглому спокойствию. – Стакан самогону нальешь за знакомство?

– Это, между прочим, не самогон, а "Смирновская" водка, заявил я, словно кто дернул меня за язык.

– Кому туфту гонишь?! – оскорбился Грачила, чернея лицом. = Думаешь, я ни разу "Смирновки" не видал?

– Бутылка из-под шампанского – для конспирации, – пояснил я как ни в чем ни бывало. -Контрабандный товар. Из Штатов.

Услышав это, Альбина отвернулась, сморщившись, как под занесенным над головой кулаком, а Аня лишь слабо улыбнулась.

– Сейчас проверим, – набулькал себе Грачила полный до краев стакан.

– Может, первача поискать? – схватилась Альбина с места.

– Сиди, – процедил сквозь зубы Грачила, обхватывая стакан широкой ладонью. – Твое здоровье, шутник! – проговорил он недобрым тоном и медленно поднес стакан ко рту, не выпуская из другой руки колуна.

Альбина зажмурилась, видно заранее прощаясь с жизнью, а Аня опустила голову в брезгливом страхе, и только я один внимательно смотрел на незваного гостя, наблюдая за тем, как дергается при каждом глотке его поросший щетиной кадык.

– Кха! – наконец, выдохнул он из себя, аккуратно опуская стакан на стол. – Умеют буржуи делать! Крепкая, а пьется, как вода... Живи, парень!

– Это тебе не "табуретовка"! – засмеялся я, весело поглядывая на усомнившихся было в моих чудотворных способностях Аню с Альбиной, которые теперь облегченно развалились на своих стульях. (В скобках должен признаться, что "чудо" объяснялось до смешного просто: пока Альбина открывала дверь Грачиле, а Аня оцепенело следила за ней, я вылил в бутыль из фляжки чистый медицинский спирт, которым меня щедро снабдил Мишка перед моим выходом в морозную ночь).

– А ччой-то у вас какое-то фуфло из ведра торчит? = удивился Грачила, только теперь замечая нашу елку-метелку.

– Сам ты фуфло! – ответил я, окончательно осмелев. – Это наша "новогодняя елка". Мы Новый год встречаем.

– Укололись, что ли? – совсем дружелюбно спросил он.

– Мы не колемся, – спокойно пояснил я, – просто мы отмечаем наступление на Земле новой эры.

– Чего?! – оторопел Грачила, забывая прикурить засунутую в рот папиросу.

– Сегодня ночью наступила эра всепобеждающего добра и всеобщей любви, – объявила ему Аня.

Грачила повернулся к ней и застыл в удивлении, неожиданно для себя замечая, что перед ним сидит красавица. Углы его губ дрогнули, что, очевидно, должно было означать смущение: он явно решил, что весь мир уже знает о наступлении новой эры, и только один он пребывает в неведении в своей глухой Египтовке, потому что не читает газет и не смотрит программу "Время". Он вдруг потряс нечесаной головой, как бы просыпаясь, а потом улыбнулся совсем беззащитной улыбкой и сказал:

– Я тоже добрый. Просто мне сильно выпить захотелось... А вы что сидите, как на поминках?! Праздник ведь! Альбинк, заведи мою любимую... ну, эту, ты знаешь... "Миллион алых роз".

Потрясенная Альбинка с трудом очнулась и поставила на проигрыватель заезженный миньон Пугачевой. Грачила с неожиданной для него галантностью пригласил на танец Аню, а я пригласил Альбинку. Кружась с ней в танце, я смотрел на Грачилу, который теперь напоминал скорее ручногокролика, а не матерого уголовника, и с грустью думал про себя: "Неужели, люди не могут стать добрыми без Второго пришествия или объявления "Новой эры"?! О, Господи, неужели нельзя обойтись без этих спектаклей?!" В этот самый момент Аня поймала мой взгляд и спросила глазами: "Позволишь ли ты мне исцелить страждущего?" Я едва заметно кивнул ей в ответ, и она потихоньку увела совсем ошалевшего от счастья Грачилу за фанерную перегородку.

– Будем ложиться спать? – спросил я Альбинку, которая уже дремала, повиснув на мне.

– Да, ты ложись, – ответила она с полузакрытыми глазами. = Я сейчас...

Альбинка вышла на двор, а я разделся и улегся на стоявший у стены узкий топчан. Вернувшись через минуту, она растерянно встала посреди комнаты, прислушиваясь к доносящимся из-за перегородки глухим аниным постанываниям.

– Что с тобой? – спросил я ее.

– Не знаю, куда лечь, – озадаченно ответила она.

– Ложись со мной, – просто сказал я.

– А мы поместимся? – заволновалась она.

– Там видно будет, – улыбнулся я.

Альбинка выключила свет и, раздевшись, осторожно пристроилась на топчан с самого края. Минуту мы лежали бок о бок в молчаливой неподвижности, а потом она спросила тихо:

– Ты не ревнуешь Аню, что она там... с Грачилой?

– Все люди – братья, – смиренно ответил я.

– Но братья ж не ебутся, – робко возразила она.

– Это лишь одна из форм проявления любви к ближнему, = успокоил я Альбинку, плавно спуская с ее полусогнутых ножек мягкий подол ночной рубашки.

11. Скорый поезд "Углов-Москва"

Проснувшись утром следующего дня, я с трудом разлепил глаза, будто накануне и правда запивал шампанское "Смирновской", и увидел перед собой незатейливую картину из цикла "Будни деревенской жизни": Альбина разжигала огонь в печи, сидя на корточках перед распахнутой чугунной дверцей и дуя в черный зев с торчащими из него поленьями, а Аня мела пол той самой метлой, которая совсем недавно играла на импровизированном новогоднем представлении роль "елочки-красавицы". Постреливали разгорающиеся в печке лучины и ширкали по половицам прутья, словно жалуясь, что их лишили макияжа...

– Вставай-вставай, лежебока, хватит спящим претворяться! = повернулась ко мне Альбинка с шутливой сердитостью.

– Притворюшка – дядя Хрюшка, – вынесла свой приговор Аня.

– Как же я встану, если вы на меня глазеете?! – возразил я, сладко потягиваясь.

– Можно подумать, мы с Алей твоего богатства не видели, = рассмеялась Аня.

"Мы с Алей, – повторил я про себя, припоминая подробности прошедшей ночи. – Вот вам и первое "великое свершение" мессии: создание в Египтовке "шведской семьи"! Ну что ж, – вздохнул я украдкой, – в конце концов, я человек, и ничто человеческое мне не чуждо".

– А где Грачила? – спросил я, запрятывая в трусы свое "богатство".

– Он пошел сдаваться в милицию, – торжественно объявила Аня.

– Куда?!

– В "ментовку", – по-простому разъяснила Аня. – Под утро он мне признался, что ограбил церквушку в соседнем селе, и теперь его мучает совесть, потому что он обидел Бога. Он сказал, что "больше пятерика ему не светит", а когда он выйдет, мы поженимся... Что вы уставились на меня, как на дурочку?! Я ему поверила, потому что у него добрая душа, он ведь только с виду такой грозный, а сам как младенец: положит голову на грудь и тихо плачет... Я полюбила его! – закричала она с вызовом.

– Если так, то ты на правильном пути, – сказал я, не показывая вида, что сильно озадачен. – Любовь всегда права.

– Ты все понимаешь, Зоро! – кинулась мне Аня на шею со слезами на глазах. – Ты -замечательный, ты лучше всех, и я тебя тоже люблю, но... я ему нужна больше, чем тебе, ведь ты умный и сильный, а он совсем глупый и такой беззащитный...

Альбина выслушала все это с открытым ртом и, когда Аня обняла меня, покрутила у нее за спиной пальцем у виска: совсем рехнулась, девушка! Я хотел сказать Ане что-то в том смысле, что благословляю ее, но мне помешал громкий стук в дверь, будто стучали палкой.

– Твоего жениха за примерное поведение досрочно выпустили, – съязвила Альбина. – Сейчас свадьбу гулять будем!

Все мы и на самом деле ожидали увидеть передумавшего Грачилу, но когда Альбина отворила дверь, в дом вошел, устало опираясь на снятые лыжи, анин папа. В комнате повисла неловкая тишина, как если бы великовозрастных детей застали за игрой в постыдные игры. Аня с Альбиной растерянно поглядывали на меня: "Скажи же что-нибудь!" – но я не знал, что сказать, и в тупом молчании наблюдал, как по просмоленному дереву лыж сползают на пол снежные микро-лавины.

– Здравствуй, Оля, – нарушил он, наконец, тишину.

– Что ты здесь делаешь? – покраснела в ответ Оля-Аня.

– Мне нужно переговорить с твоим товарищем, – сказал он, едва взглянув на меня.

– Да, конечно, Владимир... не знаю вашего отчества, = пробормотал я.

– Константинович, – любезно подсказал он. – Давайте выйдем на улицу.

Я дернулся к двери, и только тут заметил, что стою в одних трусах... Какой идиотизм! Пробурчав под нос извинение, я наскоро оделся, и мы вышли на двор. За ночь заметно потеплело, снег подтаял, и в воздухе висела едкая весенняя сырость, норовящая пробраться под кожу.

– Послушайте, Сергей, – неспеша начал Ольгин отец. – Вы уже довольно давно знакомы с моей дочерью, но это наш первый разговор... Мы и виделись-то только мельком, но я подозреваю в вас интеллигентного человека, и, хотя у вас нет своих детей, надеюсь, что вы меня поймете. Думаю, для вас не будет откровением, если я скажу, что с самого начала был против того, чтобы Оля встречалась с вами, и вы сами понимаете, почему...

– Да, я понимаю, – согласился я, отмечая про себя складность его речи, которой я от него совсем не ожидал, воспринимая его раньше как немого.

– Я был против, но... никогда не запрещал ей встречаться с вами, потому что запрет мог только все ухудшить в случае с таким избалованным ребенком. Да-да, не смейтесь, она ведь совсем еще девчонка!

– Я и не думаю смеяться, – ответил я серьезно.

– У нее ветер в голове еще гуляет, и она сама не знает, чего хочет. В общем, я надеялся, что она переболеет вами... Как и всякий порядочный отец, я хочу, чтобы она получила высшее образование, создала семью, нарожала детишек... Я хочу внуков, черт побери!