Текст книги "Цветок яблони (СИ)"

Автор книги: Алексей Пехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Будь проклят тот день, когда я решила мстить за семью! – зло, сквозь зубы процедила госпожа Эрбет.

– Однажды Милосердная сказала в беседах с первым служителем: кто мы, если бы не наша семья? Лишь одинокие песчинки, подхваченные ветром и влекомые по воле шауттов.

Бланка не стала отвечать.

Следовало сделать то, для чего она здесь. Мильвио в нее верил, а она до сих пор – нет. Боялась, что потерпит неудачу.

И все еще подспудно ожидала, что потеряет себя.

– Мира и спокойствия, – прошептала она, стоя перед Нейси. – Ну, раз я этого так жажду, то надо приложить немного усилий.

Глава 11. Кровь на клинке.

К

КРОВЬ НА КЛИНКЕ

Каждый из нас знает, что наш путь конечен. Мы идем по жизни через тернии испытаний, что обдирают нашу одежду, а потом и плоть. Это естественный процесс жизни. Воля Шестерых. Их испытание для людей, через которое им самим пришлось пройти первыми.

Каждый из нас знает, что путь конечен, но счастлив тот, кто, умирая, убежден, что проделал этот долгий тернистый путь не зря.

Таувин с гербом сойки

Солнце клонилось к закату.

Бордовое, словно спелая вишня, оно перестало мучить все живое и светило лишь пустоте. Бесконечным нитям, прядильному станку вечности.

Золотые нити начинались в одном мире, тянулись через этот и уходили в следующий, стремительно темнея. Если смотреть через них на солнечный шар, то он дробился на тысячи осколков, мёртвых, бесполезных, совершенно холодных.

Не было больше солнца на небе. Только луна, и её стылый свет порождал живые тени. Те дышали, шевелились, ползли по замысловатым рваным траекториям, обтекая ботинки с осторожностью змей, избегающих рассыпавшихся по земле углей.

Они не видели ее, но ощущали нечто, что заставляло менять свой путь.

Бланку смущали нити. И манили. Столь притягательны они были, что хотелось коснуться их, плести, менять.

Повелевать.

В этом странном месте... мире госпожа Эрбет внезапно поняла, что помнит вещи, которые знать не должна. Это было как удар молнии. Ослепительно и очень больно.

Она помнила запах своего учителя, асторэ. Помнила, как тяжел необычный металл, который дала сестра. Помнила, как захлебывалась в рыданиях Мерк над телом того, кого любила.

Отчаяние. Боль. Ненависть. Мольба.

Все сразу.

Помнила её взгляд, когда они прощались навсегда.

И от этого ей отчего-то становилось стыдно. А еще она чувствовала свое бессилие. И ошибку.

Звон колокола. Долгий. Одинокий. Погребальный.

Клетка, в которой умирало какое-то существо.

Бланка ощутила кровь, текущую по рукам, вздрогнула, опустила взгляд, но не увидела никаких следов на коже.

Всего-навсего наваждение. Из прошлого. Воспоминание человека, которым она не была и которого не знала. Но теперь не боялась ту, что без спросу стала её частью. Или проснулась в ней? Или... вернулась?

Нельзя бояться саму себя. Она увидела лишь несколько кратких мгновений, отрывков из чужой жизни.

Но теперь госпожа Эрбет знала, как должно поступить.

Она шла вперед, скрытая от глаз древнего существа, забираясь в самый центр его логова. Вперед. Только вперед.

Пока оно отвлеклось на других.

На друзей.

Ее огнерыжие волосы, растрепанные, точно после сильного весеннего ветра, концами цеплялись за нити, отчего по тем пробегали трескучие искры. Уносились вверх.

К луне.

Она услышала голос Тэо...

Солнце клонилось к закату.

Бордовое, словно спелая вишня, оно перестало мучить последних оставшихся в живых в долине. Та протянулась внизу в виде гигантского корыта, частично окутанная малиновым дымом из-за заходящих лучей.

Истерзанная, изрытая, вспученная, раздавленная, захлебывающаяся от растекшейся крови, придавленная тысячами тел. Немногие сотни, искалеченные, как и земля, неорганизованными отрядами, все еще огрызаясь друг на друга, если встречались, отползали, уходя на запад или восток.

Солнце отражалось в их шлемах, дробилось на тысячи болезненных глаз-огней.

Тэо стоял на вершине мира, на балконе, далеко выдающемся вперед из тела алебастровой башни. Почти сто ярдов в длину и двадцать в ширину, эта площадка могла вместить в себя множество людей, но был только он.

Стоило подумать, как ему повезло здесь оказаться. Толчок в спину. Темнота.

А после солнце в глаза, вокруг осень, судя по желтым полям и холмам, а внизу перед ним раскрывается невиданное и ужасающее зрелище подходящей к концу бойни.

Он никогда не думал, что возможно такое количество мёртвых в одном месте. От них остались лишь окровавленные кости.

Солнце подмигнуло ему с веселой непосредственностью шутника, задумавшего невероятную каверзу, которую обязательно оценят все причастные.

И вот он уже не один на балконе. Колоннада почернела, перила испарились, огромные цветочные горшки расколоты, и земля из них разлетелась по тёплым широким плитам, а деревья, что росли, даруя здесь тень, – сломаны, сгорели, высохли.

Пружина увидел женщину, распростертую на гладком полу. Он с трудом понял, что её волосы совсем недавно были соломенными, а может, даже и золотыми, как у Нейси. Теперь же стали почерневшими, тлеющими.

Жалкие остатки некогда прекрасной прически.

Платье необычного фасона, он никогда не встречал такой ткани, чем-то напоминающей серфо, порвано на правом плече и боку.

В первый миг он подумал, что незнакомка мертва, но вот она сделала глубокий вдох, отжалась на руках, поднимая лицо над полом, и тонкая коралловая нитка слюны потянулась из её разбитого рта вниз.

Села, посмотрела сквозь Тэо, не видя его.

Красивая. Нет. Завораживающая. Старая кровь. Тёплый лед. Не та холодная красота, что, бывает, встречается, а... словно летний север. Лен и серебро. И невероятно синие глаза.

Чуть трясущейся рукой она провела тыльной стороной ладони по губам, смазывая кровь на обожженную щеку. Слабый ветерок, внезапно робко коснувшийся края платья, заставил её вздрогнуть и действовать быстрее. Женщина начала вставать, и тут сверху, с закатного неба, тугим клубком упал вихрь. Накинулся на нее, обхватил, одновременно оторвав от пола горшки, землю и уничтоженные деревья. Он швырнул все предметы вверх, но с противницей поступить так не вышло.

Вихрь отлетел, развеялся, и из тугого смерча выступил человек в легкой серой броне и закрытом шлеме. В руках у него был короткий клинок, сотканный из ветра и желтых дубовых листьев. Призрачный, все время меняющийся и не кажущийся опасным.

Воин бросился к встающей, но та лишь дернула бровью, и в него впечатался невидимый, но сокрушительный удар.

Вся башня дрогнула, перила лопнули, колонны рассыпались, плиты пошли трещинами, превратились в песок, развеевшийся в стороны. Мужчина, от которого после этого не должно было остаться и мокрого места, покатился по полу, оказавшись возле самого входа на балкон. Шлем сорвало с головы, рассекло кожу, и кровь попадала на мокрые от пота волосы, прилипшие ко лбу, капала ему на скулу.

Перед Тэо был Мильвио.

Другой. Незнакомый. Совсем молодой. Но с куда более гневным лицом и глазами черными от ярости.

Солнце не выдержало этой ярости, взорвалось, разлетелось осколками рубинов, и те горячими шмелями упали на женщину. Она, так и не встав с колен, отбила их, отправила в долину, и там спустя несколько долгих секунд загрохотало, но Тэо готов был поклясться, что расслышал людские крики, прежде чем они навсегда оборвались.

И без того израненная долина теперь расцвела новыми грандиозными пожарами, а пять холмов оказались сметены на развалины ближайшего городка.

Отражение этой атаки забрало последние силы у Лавьенды. Тэо не сомневался, что женщина перед ним – именно она. Третья среди великих волшебников, после Скованного и Тиона. Величайшая и легендарная.

Она больше не могла нападать, и Мильвио с раздражением вытер кровь на посеревшем лице. Бой, который, как считал Пружина, длился уже не одну минуту, он видел лишь финал, истощил и Войса.

– Тебя не должно быть здесь. – У Лавьенды оказался чудесный и очень спокойный голос. – Лучше бы пришел он. Было бы не так обидно.

– Потому он и не пришел.

– Уходи.

– Не могу. – В его голосе не было сожаления. Ничего не было.

Одна пустота.

Волшебник собирался сделать то, зачем пришел сюда, и, взяв покрепче меч, шагнул к ней.

Лавьенда просто смотрела, как Войс подходит. Опиралась одной ладонью о пол и не делала никаких попыток отползти назад или в чем-то убедить. Она была сломлена и истощена.

Тэо, сам не зная почему, дрогнул и шагнул следом за великим волшебником, чтобы как-то его остановить. Не дать случиться тому, что тот задумал.

Рука легла ему на плечо. Мильвио, настоящий Мильвио, стоял рядом.

– Это прошлое. В нем ничего нельзя изменить, мой друг.

– Так и было?

Тот бросил быстрый взгляд на победителя и его жертву, сказав, не скрывая сожаления:

– Глупость и гнев приводят к бедам. А еще самонадеянность и отсутствие жалости к тем, кого считаешь врагами.

Выкованный из ветра меч, воя, взлетел и рухнул на голову Лавьенды. Тэо закрыл глаза.

– Смотри, сиор.

В руках Войса больше не было меча, он развеялся без следа. Женщина стояла на ногах, лицом к лицу со своим противником.

– Я всегда была сильнее вас всех. Только Тион смог бы. Он должен был прийти. Он, а не ты. Мне жаль.

Вихрь скрыл их двоих, небо стало точно жидкий сапфир, алые молнии с надрывным грохотом били тут и там, взрывая уцелевшие холмы и сжигая леса. Внизу, в долине, больше не осталось ни армии Лавьенды, ни армии Войса. Могучая сила смела людей, словно букашек, не считаясь с ними, стирая их из вечности. Долина вспучилась, лопнула вулканом, и алая река лавы, пробивая себе путь, поползла на юг, застывая по краям причудливыми драконами.

Верхние этажи башни над головой Тэо рассыпались. Он стоял среди сапфировой бури, сжав кулаки и не понимая, до сих пор не понимая, как у двоих людей может быть столько сил для того, чтобы уничтожать все вокруг.

Выступили, точно нечто болезненное, звезды. Задрожали, пытаясь удержаться на своих местах, не пуститься в бегство. Как можно дальше из этого мира. Лишь бы не видеть. Не слышать, что происходит здесь.

Воздух затвердел полосами, принял форму, и Пружина понял, что, если бы только захотел, мог по нему, будто по лестнице, спуститься с этой высоты, до самой земли. А вернее, до расплавленного озера, некогда бывшего землей. Теперь там надувались и лопались огромные алые пузыри, порождая невероятные миражи.

Ветер развеялся, и теперь уже Войс лежал, а Лавьенда стояла над ним.

Она посмотрела на Тэо, на Мильвио, чуть прищурилась:

– Ведь так все было, Выжженный.

Картина исчезла.

Битва. Катастрофа. Умирающий мир. Пламя и миражи.

Теперь остался лишь тусклый свет, влажная морось холодного дождя, круглые речные камни и старая, рыжеватая трава с высохшими соцветиями.

– Помнишь тот день, выжженный волшебник? – «Лавьенда» хихикнула. Голос у нее стал другим. Едким и ядовитым. – Горький для тебя день. Я правильно все показала? О да. До сих пор чувствую твое разочарование оттого, что проиграл ты.

Мильвио посмотрел на существо в облике Лавьенды с усталым терпением:

– Мое разочарование лишь в том, что я разочаровал сам себя, когда считал её беззащитной и нанес последний удар. Но тебе никогда не понять человеческих эмоций. Ты – лишь та сторона. Лживая и бесконечно жадная. Это твоя основа.

– Ложь? Жадность? – Лавьенда смешно, словно марионетка из цирка, наклонила голову. В этом движении не было ничего людского. – О нет, человек. Это основа вашей жизни. Ваша суть. Вы – незваные гости, которые ради лжи и жадности некогда пришли в наш мир, уничтожили его, изменили, сделали тех, кто там был, другими. Ради магии, которую я теперь отберу у вас навсегда. Ради власти, которой ты лишился. Я добьюсь, чтобы больше не существовало человеческое волшебство, чтобы вы никогда не докучали нам. Теперь мы сделаем то, что когда-то вы сделали с тем, что смеете называть той стороной.

– Я не понимаю тебя.

– Вы никогда не понимаете. Ни те, что совершили это, ни ты, ни твой друг Гвинт, которого так легко было обмануть. Мы ждали долго. И у нас получилось, – сказали голоса из её глотки, и черты Лавьенды потекли, изменились, теперь перед ними стояла другая женщина. Тэо уже встречал ее, так похожую на Шерон.

Статуэтка Бланки. А еще статуя на могиле Тиона.

Арила.

– Не смей, – процедил волшебник.

– Она оказалась нашим ядовитым кинжалом. – У волшебницы был голос Шерон, и Тэо вздрогнул от этого осознания. – Я так долго нашептывала на ухо Гвинту, внушая, что он должен сделать. Это ведь он убедил её прикоснуться к перчатке и все запустить сначала. Ты не знал?

Смех.

– Мы столкнули вас лбами. Чванливые люди. Тиона и Мелистата. Оставалось только ждать итога.

– Но ты не дождалась. Не подумала, что асторэ придут нам на помощь. Тион обыграл всех, забрав силу, запечатав осколок тебя, когда ты была еще слишком слаба.

Смех.

– Не меня, глупый волшебник. Не меня. – И снова многочисленные голоса заговорили:

– Ибо мы та сторона. А тот, кого ты называешь осколком, не мы. Вы все незваные гости. Тогда. И сейчас. Даже теперь вы пришли без спросу. Здесь и останетесь. И ты. И твой асторэ.

Она резко вскинула голову к вишневому солнцу, вновь поднявшемуся над горизонтом. На солнце была тень.

– Умно. – У Арилы была улыбка людоеда. – Умно отвлечь меня волшебником.

И она исчезла, оставив их на холодном берегу.

Бланка понимала, что надо спешить. Что путь не пройден и это существо теперь знает о непрошеных гостях в своем мире.

Нити стали плотнее, толще. Больше не нити, а веревки, вот-вот грозящие превратиться в канаты. Они трещали, ударялись друг о друга, издавая звуки, точно детские погремушки.

Слишком громко, чтобы остаться незамеченной.

Слишком.

Но она уже видела то, к чему так стремилась. Клубок нитей, переплетённых между собой в тугой, совершенно не распутываемый на первый взгляд, узел.

Бланка осторожно встала на колени перед ним и тронула пальцами. Тут же последовала реакция на касание, нити пришли в медленное движение, прянули в разные стороны, словно потревоженные дождевые черви, затягивая узел еще сильнее.

Она крепко взяла его левой рукой, а правой достала из растрепанной прически заколку с ядовитым шипом. Яда в ней не осталось, последний потрачен в вечер, когда особняк посетили люди Кара.

Бланка воткнула заколку в центр узла, молниеносно и без жалости, как ночной разбойник втыкает стилет под ребро какому-нибудь припозднившемуся бедолаге. По узлу разбежались бледные, мерцающие волны сероватого света, и она подцепила самую некрепкую из нитей, потянула, ослабляя.

Чужая память подсказывала ей, что делать все надо, аккуратно, но быстро. Узел сдался перед её решительностью, признавая право сильного.

Кинжал, к её удивлению, когда она вытащила его из ножен, тоже тлел бледно-серым светом, а статуэтка в сумке грела бок даже через ткань. Госпожа Эрбет выбрала нужную нить, та оказалась самой тонкой из всех и холодила почерневшие пальцы, а после – перерезала ее.

Вслушалась в мир. Тот молчал. Хорошо.

Она вынула из сумки бурую от крови тряпицу, развернула и взяла первый волос, испачканный в крови Шрева. А после старательно и прилежно начала вплетать в нити, придавая будущему узлу новую форму.

Новую суть.

Новое предназначение.

Солнце клонилось к закату.

Бордовое, словно спелая вишня, оно перестало мучить все живое и наконец-то одаривало побережье тёплым, благодатным дыханием. Потемневшие волны – ослабленный свет уже не мог проникать сквозь морскую толщу – дробили солнечный шар на тысячи осколков.

Нагретые за день растения теперь отдавали ароматы воздуху, и Сабир, стоявший на балконе отцовской виллы, с удовольствием вдыхал, легко их различая.

Самшит и кипарис в саду. Пиния и кедр вдоль дороги Первого жреца. Олеандр, розмарин, опунция и смолистый кистус у кромки прибоя, на обрывистом берегу.

Его мир. Его берег. Его долина. Его горы.

Может, он и торопится с «его», отец, да хранит его Мири, пусть живет долго, но рано или поздно Сабир, как старший сын, как первыйпервого в роду, унаследует эти земли: вместе с флотом, оливковыми рощами и мастерскими по производству серфо.

Сегодня юноша (Сабиру позавчера исполнилось четырнадцать, и он считал себя невероятно взрослым) облачился в парадные просторные одежды василькового цвета, расшитые медными нитями, как того требовал мутский обычай встречи важных и почетных гостей. Медный венец, знак совершеннолетия, приятно давил на голову.

Он первым увидел всадников, выехавших из-за поворота. Они, придерживая коней, направились к вилле, давая возможность хозяевам успеть собраться для встречи. Как раз хватит времени.

– Он здесь! Передай отцу! – приказал Сабир черному слуге, и тот, поклонившись, поспешил исполнить распоряжение юного господина.

Отец, толстяк с колышущимся животом, с аккуратной напомаженной бородкой и широченными плечами, вышел на мраморное крыльцо и властно гаркнул на работников, сметавших несуществующие пылинки с дорогого карифского ковра. Голос у него был могучий, гремящий, словно сила гор, и прислуга, сжавшись, убралась.

Вся многочисленная семья купца Шарира ат На собралась на крыльце, встречая прибывающих.

Мать, худая невысокая женщина с некрасивым лицом. Всегда старавшаяся улыбаться, даже если ей грустно, но сейчас необычайно суровая, даже встревоженная. Сёстры, все в таких же медно-белых одеждах, как и мать, – четверо, самой младшей всего два. И братья: Тарир, родившийся на год позже Сабира – болезненный, бледный, точно уроженец северного герцогства вроде Треттини, и Настар, едва научившийся говорить.

Отец волновался, Сабир это видел. Он щурился, и ноздри его большого, похожего на птичий клюв носа раздувались сильнее обычного. Старшего сына купец удостоил быстрого взгляда, и ореховые глаза чуть потеплели, когда он увидел, что Сабир не забыл взять с собой медную вазу в виде женской стопы.

– Не подведи меня, – одними губами прошептал глава семьи, когда двенадцать всадников въехали в ворота поместья. – Огня принесите, черепахи! Скоро стемнеет!

Слуги были отлично вышколены, так что еще до того, как лошади остановились, чаши с маслом вспыхнули, и огонь сразу же загудел, вытянувшись вверх кинжальными языками, провожая солнце, которому осталось не больше десяти минут жизни.

Отец без суеты совершил несколько шагов вперед по ковровой дорожке и, сойдя с нее, встал на колени прямо у копыт первой лошади. Вытянул руки, сложив их в молитвенном жесте. Опустил голову, застыл.

Все, включая слуг и исключая Сабира, сделали то же самое, впрочем оставаясь на месте. У младших сестры и брата с этим возникли сложности, но им помогли няньки.

Всадники спешивались, поправляли простые, пропыленные, пахнущие лошадьми темно-серые платья, и Сабир не смог угадать, кто из них старый друг отца. Тот, с кем родитель провел детство, прежде чем один пошел по купеческой стезе, а второй сделал шаг к Храму и Мири приняла его.

И совершенно. Совершенно. Абсолютно непонятно, где этот первый жрец, который решил нагрянуть к отцу в гости. Никаких отличий в одежде между дэво не было.

Невысокий человек, с сильно подведенными глазами, похожий на финик, так темна была его кожа, с внезапным смешком сказал голосом ничуть не менее звучным, чем у отца:

– Ну и здоров же ты стал, добрый братец! Воистину Благословенный рассвет любит тебя! Пусть она осветит твою голову, руки, семью и дом. Встань-ка!

Отец встал, счастливо улыбаясь, и маленький жрец, тоже с улыбкой, заключил его в некрепкие объятия:

– Я путешествовал по этой славной провинции и не мог упустить такой возможности – повидаться с тобой после стольких лет.

Отец шевельнул пальцем, и Сабир, ждавший этого момента, сказал, обращаясь к одному из самых влиятельных людей Мута:

– Позволено ли будет мне омыть ноги скромной служанки Милосердия справедливых суждений, чтобы её следы и впредь вели лишь в чистоту?

Было поверье, что нечестивым, тем, в ком дэво чувствуют слабую веру к Мири, отказывали. И тогда жизнь человека менялась кардинальным образом. Его изгоняли с острова навсегда. Куда-то на север. В дикие земли варваров, молящихся Шестерым, а не Единственной.

Сабир очень волновался. Вдруг он недостаточно верит в её помыслы? Вдруг ему откажут и он опозорит отца?

Он удостоился внимательного взгляда темных, показавшихся ему вишневыми, как заходящее солнце, глаз. Ответ прозвучал с задержкой. На миг дольше, чем это требовалось (сердце Сабира успело застыть и превратиться в ледышку), и на миг раньше, чем это случилось с сердцем отца.

– Да.

Он был без обуви. Маленькие ступни оказались пыльными, в заживших царапинах, с чуть желтоватыми ногтями. Сабир вылил воду на них из вазы, стараясь не пролить мимо ни капли, понимая, что каждый за его спиной смотрит на это действо, затаив дыхание.

Когда ритуал гостеприимства был завершен, первый жрец протянул Сабиру лежащую на ладони медную пластинку с обрезанными краями и двумя десятками странных дырочек разных размеров, расположенных в хаотичном беспорядке. И юноша с благоговейным трепетом прикоснулся к ней лбом.

Едва не вскрикнул, когда обжегся, но в последний миг сжал зубы, ощущая, как на глазах наворачиваются предательские слезы.

– Служим её помыслам, – через силу прошептал Сабир, радуясь, что голос у него не дрожит. – Идем за её словами.

– И так свершится, – последовал тихий, проникновенный ответ, от которого у юноши мурашки пробежали по спине. Сухая шершавая ладонь дотронулась до лба, и боль утихла.

Потом был праздничный ужин. Щедрый и хмельной, ибо богиня никогда не приветствовала умерщвление плоти и питание одной кукурузной лепешкой. Отец, довольный, раскрасневшийся, обсуждал с гостем цены на серфо, войну на западе, нового герцога Дарии. И еще говорил о том, что где-то далеко, среди льдов, есть забытое всеми герцогство и там совсем никто не чтит богиню, не думает о ней.

Сабир слышал от отцовского управляющего, что тамошние дикари вообще поклоняются мертвецам-людоедам.

Позже, для серьезной беседы за кальяном и кальгэ, гость с отцом удалились на верхний балкон, и все интересное закончилось. Утром, когда юношу разбудил слуга, первый жрец уже покинул их дом.

Отец вызвал старшего сына к себе после обеда, в час, когда даже змеи скрывались под камнями, чтобы не зажариться на них, словно на сковородке. В семейном ткте – двухвековом доме-колодце, с куполообразной крышей, где прохлада властвовала всегда, а свет проникал через бесчисленные узкие окошки и множился с помощью медных зеркал, делая это место столь же таинственным, как и желанным.

– Достопочтенный, – сказал Сабир, приветствуя старшего в роду.

Великий купец восседал среди подушек и одеял, окруженный кувшинами вина, как город вражеской армией.

– Сядь, сын. – Мужчина взял серебряный кубок, наполнил темным, пахнущим изюмом вином, и протянул юноше. Тот не ожидал этого, отец никогда не наливал ему, не оказывал такой чести. – Разговор нам предстоит серьезный.

– Я совершил что-то недопустимое вчера? Обидел этого великого человека?

– Нет. – Сабиру показалось, что отец немного печален, немного задумчив, а еще отчего-то горд. – Он благословил наш дом и семью, обещал молиться о нас Мири.

Юноша облегченно перевел дух, и необъяснимая тревога, тягучая и вязкая, словно карифские сладости, терзавшая его с самого утра, начала отступать.

– Мири выбрала тебя. Ты ведь почувствовал. Так сказал мой старый друг.

Сабир коснулся лба, где вчера жгло.

– Ты осознаешь, что это значит?

– Да, отец.

– Скажи, чтобы я не ошибался.

– Храм ждет меня. – Во рту было сухо.

Он не очень понимал, что в нем сильнее: обида на судьбу, сделавшую за него выбор, страх или какое-то странное осознание счастья, что избран.

– Так.

– Но я слишком взрослый. Разве в Храм не приводят тех, кто младше?

– Пути к Мири разные, сын. Бедняки отдают детей Храму, потому что там заботятся о них. Даруют лучшую судьбу и работу, чем на полях или в море. Но не все, кто пришел, допускаются в святая святых, что построена на горе Чтак. Храм велик, но Храм один. И туда позволено войти немногим.

– Я слышал.

– Тогда послушай еще. Пути к Мири разные, сын, – повторил отец. – Она не любит бездумных решений. Некоторые идут к ней всю жизнь, другие же делают свой выбор в молодости. Но всегда он доброволен, ибо служить ей – честь для любого в нашем герцогстве. И каждый склоняет голову перед теми, кто спускается с горы Чтак. Ибо они следы.

Сабир снова кивнул, посмотрел прямо в глаза отцу, что делал очень редко, ибо уважение младшего к старшему требовало других правил. Все изменилось за несколько минут.

Отец всю жизнь готовил его не к этому. С пяти лет он учил его иному мастерству. Где купить лучший серфо, как распознать и отличить от подделки, куда следует отправить корабли, когда покупать, а когда ждать. С какими людьми договариваться, как платить, как скрывать достаток от жадных чиновников. Сабир видел лишь один путь в жизни – стать купцом, как отец. Как дед. Как прадед.

Быть столь же уважаемым. Богатым. Настолько богатым, чтобы даже благородные Мута считали тебя ровней.

И вот сегодня он узнал о новом пути. А все, что было прежде...

Не его.

Не его мир. Не его берег. Не его долина. Не его горы.

Все достанется Тариру, и он станет следующим купцом в семье ат На. Даже если бы Сабир подумал отказаться, здесь ему уже не быть. Ему придется покинуть Мут, уплыть на север.

Стать изгоем.

И отвернуться от Мири. Точнее, она отвернется от него.

Навсегда.

Но Сабир верил в её любовь. Уважал её и тех, кто выбрал быть проводниками её воли. Это было выше личных амбиций, выше собственных желаний. Мут, герцогство, которое считали страной на границе просвещенного мира, на самом деле был истинной цивилизацией. Здесь жили те, кто чтил прошлое, исчезнувшее в былых эпохах. И ту, которая провела их через все темные события. В том числе и Катаклизм.

В крови мутцев текла её сила, их разум принимал все её решения, кои нечасто, порой раз в поколение, озвучивали дэво, найдя в Медной книге. И тогда даже герцог покорялся им.

Что уж говорить о Сабире.

И все равно. Все равно. Было больно и немного обидно.

– Да, отец. Я принимаю её волю.

Купец помолчал, подвигал челюстью, глядя на сына пристально, иначе, чем прежде. С уважением. И с сожалением.

– Ты облачишься в платье, как того требует традиция. Ты не будешь богат. Ты не познаешь женщин. Дэво лишены страстей. У тебя не будет детей, а у меня внуков. Ты уйдешь на гору Чтак, учиться слушать ее, и, когда вернешься, скорее всего, время моей жизни уже подойдет к концу. И твоей матери тоже. Но этот дом всегда открыт для дэво.

– Я знаю это, отец. Когда я должен ехать?

– Сейчас. Если поторопишься, то завтра нагонишь первого жреца.

– Прощай, отец.

Когда он уходил, купец сказал ему в спину:

– Когда услышишь ее, передай от меня... надеюсь, я приношу эту жертву не напрасно.

Солнце клонилось к закату.

Бордовое, словно спелая вишня, оно перестало мучить все живое и наконец-то одаривало сухие отвесные скалы тёплым, благодатным дыханием. Розовые склоны целовал ослабленный свет, не проникая в глубину долин, уже захваченных ранними сумерками, и солнечный шар, бессильный, дробился на тысячи осколков в украшенных медными полосами стенах Храма.

В зале Десяти касаний горели свечи. Чадили, потрескивали, таяли с медленной величавостью торговых кораблей пшту, что приходили в порт, привозя товары для отца.

Сабир чуть улыбнулся, радуясь, что помнит, несмотря на годы, те отрывки из прошлой жизни. Теперь казавшейся ему странной, ненужной, совершенно пустой.

Медная пластинка в его руках, с множеством хаотично распложенных дырочек, та самая, что когда-то обожгла лоб, теперь ползла по страницам книги. Они были из меди, но столь тонкой, что очень походили на бумагу по тому, как гнулись и шуршали под пальцами, которые после долгого чтения пахли этим металлом. В отверстиях пластинки, ключа к святому манускрипту, появлялись буквы старого наречия, которые складывались в нужные слова. Откровения милосердной к тем, кто готов служить ей и кого она награждала в меру своей безграничной щедрости.

Сабир помнил тот день, когда впервые был допущен к святыне. Он с трепетом открыл обложку и в немом разочаровании воззрился на бесконечные вариации букв, идущих друг за другом без всяких промежутков.

Без всякого содержания.

Тогда первый жрец положил на страницу пластину, и перед взором ученика появились осмысленные слова. Он провел ключом по странице сверху вниз и прочитал Первое из Откровений.

– Саби. – Знакомый голос вырвал его из воспоминаний.

Первый жрец протянул руки, и молодой человек, терпеливо ожидавший прихода учителя с солнцепадной молитвы, тут же собрался.

– Да, учитель.

– Что ты понял сегодня?

Эта фраза звучала каждый день. И была неизменной, как цели Мири. Из года в год первый жрец желал знать, не зря ли прошел день его ученика.

– Что ей больно за случившееся. Но я все еще не вижу её вины.

– Разве только вина может заставить нас исправлять что-то? Приводить мир и жизнь к лучшему? – Он не укорял, направлял. – Иногда правильные поступки совершаются только потому, что они правильные. В этом истина, к которой человек должен стремиться и которую часто забывает.

– Но разве истина не меняется от человека к человеку, учитель? Каждый видит и ощущает мир иначе. Спроси карифца и дагеварца, кто прав в последней войне. И ты получишь два абсолютно разных ответа, две правды. Истину можно и не узнать. Она потеряется в этих правдах, будет биться, словно птица в силке. Как найти правильную дорогу?

Первый жрец не нахмурился гневно, когда воспитанник оспорил его слова, лишь одобрительно кивнул, ибо в поиске через множество вопросов рождалось умение видеть первопричины всего мироздания. Так их учила Мири.

– По следам ее. Это странный ответ, Саби. Но со временем ты поймешь. Если она позволит тебе прочесть Медную книгу полностью. Лет через тридцать, а может быть, сорок, когда тебе будет ясна цель Храма. Все наши обязанности, долг перед ней, прошлым и будущим.

– Да. Учитель.

– Мы следы. Мы оставляем отпечатки на времени, которое она уже когда-то видела и в которое когда-то придет. Ты – будущий первый жрец. Такой же, как я. В тебе та же сила крови. Она одаривает тебя своей благосклонностью. Мы созданы для её цели. Для единственного действия. Ты, я, мой учитель и его учитель, и его, и так к самому началу основания нашей обители – кинжалы света, разящие мрак. Мы рождаемся, служим, ждем исполнения задачи и умираем, всю жизнь оставаясь в ножнах.

Сабир печально опустил уголки губ:

– Мне всегда грустно об этом думать, учитель.

– Ты молод и не понимаешь. Никто из нас не отчаялся. Он знает, что в грядущем один из нас обязательно найдет ее, а после исполнит свое предназначение первого жреца. Ведь другие верные избранные не в силах прочитать всю Медную книгу. Только мы. Только наша кровь впитывает эту медь, её слезы. Ступай. У тебя занятия с мастером боя. Надо много работать. Ибо Храм существует.