Текст книги "Секта-2"

Автор книги: Алексей Колышевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Проклятие Моисея

XIII век до н. э. – начало Новозаветного времени

I

Вернувшись из странствий по Синайскому полуострову, где предавался он размышлениям о промысле Бога, именуемого евреями Предвечным, будучи при этом простым пастухом и не чураясь никакого труда, ибо всякий труд достоин уважения, Моисей застал в Египте смену власти. На трон почившего Рамзеса Великого взошел молодой его наследник именем Баенра, или Меренптах, что означало «Солнцеподобный». Воистину, каждая единоличная власть во все времена любила именовать себя с великой претензией на избранность, не заботясь об оценке, которая будет дана подобным ее прозвищам будущими поколениями. Однако тиран все же живет одну жизнь – мы привыкли в это верить, хотя множество различных религий, вышедших из древнейшей мудрости, появившейся на Земле задолго до возникновения Египта, утверждают, что тот, кто был тираном, будет им и в следующей своей жизни, и остается лишь надеяться, что в последующих своих воплощениях этот властолюбец не окажется вновь вершителем судеб целой страны, а будет тиранить свою домашнюю скотину, не более того. Как бы то ни было, но Моисей имел данные еще Рамзесом письменные заверения, касающиеся освобождения народа еврейского из египетского рабства. С этими заверениями великий жрец, чей статус был новому правителю известен, явился к фараону и добился-таки обещанного. Баенра побоялся нарушить обет Рамзеса – это выглядело бы по меньшей мере непорядочно, а ведь даже тиран заботится о внешнем проявлении порядочности, так хочется ему верить в собственную непогрешимость и чистоту помыслов. Да что там говорить, бывают иногда и у тиранов «моменты истины», неожиданные повороты, которые для подданных оказываются несомненным благом, а у коллег тирана называются проявлением слабости.

– Исход евреев должен начаться перед закатом солнца, – так повелел фараон Баенра, и лицо его, покрытое толстым слоем пчелиной пыльцы, с нарисованными и оттого казавшимися неестественно большими, похожими на лунные серпы бровями, с подведенными глазами и тщательно, в мелкие колечки, на ассирийский манер завитой бородой, исказила презрительная высокомерная гримаса. Он определенно пребывал в постоянном восторге от самого себя, получая наслаждение от доставшейся ему невероятной, казавшейся неземной привилегии повелевать судьбами народов – всех, сколько их было в границах империи. «Могу карать, а могу и помиловать. В этом божественная сила, дарованная Озирисом мне, своему воцаренному воплощению. Говорю я, и, значит, говорит бог», – любил повторять этот обуреваемый чрезмерной гордыней деспот.

– Никто из свободных граждан Египта не должен видеть колонну освобожденных рабов, ибо зрелище это может разложить умы и вызвать сильные волнения среди народа, – так сказал правитель египетский Моисею. – Уходите тайно, уходите в ночь и темень, дабы путь вашего народа с этой поры всегда лежал во мраке, – с мстительной издевкой продолжал Баенра. – Не найдя себе никакого пристанища, не найдя земли, которая примет в лоно свое народ твой, не вернетесь уже обратно, ибо закрыты отныне врата Египта для всякого еврея. Врагом здесь будет каждый из твоего племени, – так сказал правитель египетский Моисею, и тот смиренно склонил голову перед молодым фараоном. Что мог возразить умудренный опытом сорокалетний человек – жрец и воин-победитель, столь много сделавший для Египта, – этому взбалмошному юнцу, взошедшему на трон не столько волей Всевышнего, сколько благодаря многочисленным интригам его вероломной родни, одного за другим убравшей прочих, возможно, более достойных претендентов на престол? Любому правителю было бы нелегко не то что затмить, но хотя бы приблизиться к славе такого великого предшественника, как Рамзес, а уж племяннику его, неправедно завладевшему троном, и подавно. Пять долгих лет Моисей убеждал его выполнить волю Рамзеса, перед самой своей смертью согласившегося отпустить евреев. Всякий раз изнеженный, со вздорным характером дурной бабы юнец придумывал повод для отсрочки, и всякий раз необходимо было вновь и вновь искусно подыскивать слова, проявлять терпение, зачаровывать этого баловня судьбы, чтобы после стоящие за троном придворные интриганы, руки которых были обагрены кровью воспитательницы и духовной матери Моисея, уничтожили все плоды этой дипломатии своими наветами и откровенной ложью. И вновь приходилось все начинать сызнова: униженно кланяться, мешать в голосе смирение и бархатистый елей покорства. Иногда фараон отказывался принимать Моисея, и того выставляли из дворца, разумно, впрочем, расходуя силы: стража никогда не распускала руки, к жрецу и предводителю евреев лишь выходил один из наушников Баенры и с язвительной улыбочкой сообщал, по какой именно причине сегодня фараон принять его не может.

За Моисеем оставили право подниматься на Золотую башню и оттуда по ночам следить за звездами. О своих наблюдениях он, по праву считаясь наилучшим звездочетом и предсказателем во всем Египте, обязан был докладывать фараону. Если на небе все было спокойно, то такой доклад случался раз в неделю, и это была встреча, на которую Баенра пусть и с неохотой, но соглашался. Если же звездочет видел в расположении звезд нечто совершенно особенное, он имел право беспокоить фараона в любое время, даже во время сна.

Пришлось прибегнуть к некоторой хитрости. Наблюдая однажды за звездами, Моисей вычислил возможность парада планет и следующего за ним целого ряда катаклизмов в виде ураганов и ливней, а также краткого, но стремительного похолодания с выпадением снега. Все это было в состоянии оставить Египет без урожая на несколько лет. Явившись к фараону, Моисей заявил, что если тот не выполнит обещание и не отпустит всех евреев, то на страну обрушатся неисчислимые беды, и никакие обращения к богам не смогут усмирить их ярость, вызванную тем, что фараон нарушил свое обещание.

– Боги не лгут, и фараон, как подобный богу, не может лгать, – дерзко заявил Моисей, заранее зная, что возразить на это Баенре будет нечего.

Тот же с извечной своей издевкой принялся смеяться так громко и так долго не мог остановиться, что у Моисея мелькнула мысль – а не умалишенный ли сидит перед ним на троне, вцепившись в него, будто паук в свою жертву.

– Слова твои – лишь только слова, и нет в них никакого веса. Отчего все прочие звездочеты, все великие мудрецы Египта не пришли сюда следом за тобой и не принялись убеждать меня в правоте твоих слов? – Ухмыляясь, Баенра смотрел на того, кто во много раз превосходил его, правителя тщедушного и недалекого, и умом, и силой. – Сказанному тобой требуются доказательства. Я ничего не понимаю в хитрых речах жрецов, зато знаю, как вы можете обвести вокруг пальца, если только начать вас слушать. О бедствиях и горе пророчишь ты? Опомнись, неразумный! Египет, волею богов, давно уже сильнейшее из государств земных. Ничто в мире не в состоянии поколебать его устоев, тем более твои пустые слова. Вот мой окончательный ответ: как только хоть что-то из тобою предсказанного сбудется и я увижу это своими собственными глазами, смогу потрогать руками, ощутить кожей, лишь тогда я выполню обещание своего дяди, данное им или весьма поспешно, или в результате того, что ты как-то особенно искусно задурил ему голову! Покуда не произойдет этого, не смей и словом напоминать мне про своих евреев. Пусть работают, как прежде. Они хорошие рабы, умные и сильные – это не тупые нубийские звери, годные лишь для поденной работы на строительстве малых пирамид в Мемфисе. К чему же отпускать мне евреев без всякой замены?

* * *

Предсказанное Моисеем начало сбываться в пятый год после его возвращения и появления при дворе нового фараона. И лишь когда снег, выпавший в самый разгар летней засухи, сменившейся вдруг в одночасье на лютую стужу, оказался в руке фараона нетающим плотным комком, когда правитель Египта с воплем, словно после ожога, принялся трясти рукой и подпрыгивать на одном месте, находясь в крайней степени безумного своего возбуждения, – тогда, немного успокоившись, Баенра сдался. Он повелел казнить всех своих личных горе-звездочетов, не предсказавших то, о чем несколько лет назад догадался Моисей, наблюдавший движение звезд из того самого места, где когда-то он, будучи еще совсем юным, слушал рассказы Кафи о законах вселенского пространства. Снег и резкое похолодание оказались куда лучшим аргументом для того, чтобы Баенра даровал наконец евреям свою особую милость. При этом он вел себя отнюдь не подобающим правителю столь великой страны, как Египет, образом – всячески издевался над Моисеем, называя его далеко не самыми лестными словами. Однако мудрец лишь терпел и смиренно молчал – цель его была близка как никогда, да к тому же мудрости не свойственно отвечать на глупость, ей более к лицу безмолвие.

И сейчас тем более не время было для напыщенных ответов и поучений. Моисей многое мог бы сказать этому раскрашенному попугаю, но огромная, растянувшаяся на шестнадцать километров живая шеренга, в которую люди построились, словно для дальнего военного марша, ожидала его и не двигалась с места.

– Прошу тебя, повелитель. – Моисей встал на колени перед троном, и сейчас сандалии фараона были на уровне глаз жреца и воина. – Позволь мне в последний раз увидеться с моей матерью. Разреши увидеть ее захоронение, в последний раз прикоснуться к милому образу, вырезанному на крышке ее саркофага!

– С твоей матерью? Но я не знаю женщины, родившей тебя. Я никогда прежде не видел ее, не знаком с нею, – лукавил фараон, с наслаждением поглядывая на распростертого внизу и, как ему казалось, униженного Моисея. – Назови мне ее имя, и, быть может, я смогу вспомнить о ней, рассказать тебе о ее участи.

– Тебе знакомо ее имя, о царь, равный солнцу. Это имя моей духовной матери, царицы Кафи. Позволь мне видеть ее тело, позволь побыть рядом, дабы я смог разговаривать с ее душой, созерцая оболочку, в которой прежде она заключалась.

– Кафи никогда царицей не была и никогда бы не стала царицей, – злобно ответствовал Баенра. – Она, как всем известно, по собственной воле свалилась с храмовой стены и разбилась о камни. Согласно моему указу ее тело давно вытащили из саркофага и сожгли. Мне не нужна никакая претендентка на трон – пусть и в забальзамированном виде, но ее тело, помещенное в саркофаг, оставалось бы пристанищем для звездного света души, связанной с ним невидимой нитью, было бы символом для многих смутьянов, каждый из которых готов разорвать меня, своего фараона, единственного законного правителя Египта. Ее душа могла бы вселиться в кого пожелала и натворить разных вредных для меня дел. Кафи сама спрыгнула с храмовой стены, она сознательно свела счеты с жизнью и превратилась, как все самоубийцы, в Носферату – ночную волчицу, пьющую кровь. Ты знаешь закон Египта, который гласит, что нельзя бальзамировать тела самоубийц, ибо души их никогда не попадут в подземное царство Анубиса, а вместо этого, будучи не в силах отойти далеко от своих тел, будут продолжать питать их, насыщая кровью живущих.

– Ты говоришь, и слова твои приняты мною с верой и смирением. Прощай же, царь. Оставайся всегда прежним: юным и мудрым. – Моисей встал с колен, без дальнейших слов повернулся и вышел из тронного зала, так и не попрощавшись с убийцей своей воспитательницы, кормилицы, наставницы. Он понимал, что любое неосторожное слово может вызвать новое изменение настроения, новую вспышку гнева у взбалмошного фараона, и тогда ожидавшим его людям вновь не суждено будет двинуться в путь. Поэтому Моисей не стал вступать с фараоном в открытый конфликт, но, выйдя из дворца, извлек из-под одежд то самое копье, снятое с древка, и на одной из нижних ступеней дворцовой лестницы начертил пятиугольник, в нем человека, голова и каждая из конечностей которого помещалась в соответствующем углу, а под пятиугольником все тем же острым наконечником копья провел горизонтальную черту и, обратившись лицом к дворцовым вратам, прошептал слова одного из самых страшных в магнесе заклинаний-проклятий. Пользоваться ими было запрещено даже жрецам: считалось, что нет заклинания, равного по силе «луцах» и «мак-бенак» – проклятиям, данным людям самим Сатаном. Лишь черные жрецы, объявленные вне закона после разгрома принцессой Кафи их главного храма и оплота в оазисе Дешиха, использовали их, укрывшись от чужих взглядов, в своих мистериях, да и то с великими для самих себя предосторожностями. Всякий раз заклятиям предшествовал сложнейший длинный ритуал, и лишь девять жрецов, собравшись вместе, могли по очереди произнести их ужасные слова. Моисей же был сильнейшим из жрецов египетских и, хотя служил белому магнесу, превосходно знал все приемы враждебной стороны, благо отличия в магических практиках отсутствовали, важен был лишь мотив практикующего и чистота его души. Моисей проклял фараона. Так он отомстил за смерть Кафи, и все это время копье, выкованное им из железа, однажды упавшего с неба, было в его руке.

Возле ворот Перависа Моисею подвели коня, покрытого пурпурной попоною, – особый знак, положенный лишь персонам царской крови. Моисей, когда-то усыновленный и воспитанный дочерью Рамзеса, и был принцем по сути своей, но никогда не заявлял своих прав на этот ненужный ему титул. Поднимая людей, сидевших прямо на земле или на собранных в дорогу узлах со всяким скарбом, он проскакал вдоль бесконечной живой шеренги и встал во главе ее, вверив себя и свой народ заботе единосущного Предвечного Бога. Моисей приказал отправляться в путь и повел людей в сторону пустыни, с тем чтобы добраться до морского берега, а там вплавь, на множестве нанятых для такого дела финикийских галерных кораблей, переправиться в Землю обетованную и вернуться в Иудею Исраэльскую. Копье при этом было вновь водружено на древко, и Моисей не выпускал его из рук, используя как посох и будучи готовым во всякую минуту обратить его против любого врага. Они шли всю ночь и, несмотря на растянутость колонны и казавшуюся невысокой скорость движения, каким-то невероятным чудом смогли пройти вдоль великой реки все расстояние от Перависа до того места, где Нил делает поворот и откуда теперь должна была начаться их прямая дорога через всю пустыню, до самого моря: многие километры переходов, бывшие не под силу никому из смертных, если бы не то самое вызванное парадом планет короткое изменение климата, когда обычная для этого времени года жара спала по меньшей мере вдвое. Рассвет застал людей у реки, они покрыли весь правый берег Нила на много километров по направлению против течения, севернее поворота, дальше которого идти вдоль спасительной воды было уже нельзя. Здесь Моисей решил устроить первый привал, дать людям и животным, которые были с ними, отдых, с тем чтобы тронуться в путь лишь к вечеру, когда спадет жара. Он рассчитывал привести их в один из известных ему оазисов к утру следующего дня, однако задуманному не суждено было сбыться.

II

Огромный лагерь расположился прямо под открытым небом. Каждый спасался от зноя, как мог, но для Моисея, предводителя целого народа, был воздвигнут шатер, и он пытался отдохнуть, гоня прочь невеселые размышления о тяготах предстоящего пути. Непредсказуемая и опасная пустыня не сулила надежды на легкость этого похода. Внезапно Моисей услышал, как кто-то зовет его по имени, обращаясь на халдейском наречии, и поначалу решил, что это Аарон, чудом обретенный младший брат, зовет его.

Их встреча произошла по возращении Моисея из Синайской пустыни. Все скромные доходы свои Моисей, помня о собственной судьбе, тратил на выкуп иудейских невольников, почти ежедневно бывая на базаре Перависа. Здесь однажды он увидел двадцатилетнего юношу, похожего на него самого и лицом, и сложением тела, обратился к тому с расспросами и, получив некоторые сведения о его семье, «оставшейся в Иудее и до сих пор оплакивавшей старшего сына, по всей видимости, погибшего в плену», понял, что перед ним его младший брат, что подтверждалось и некоторыми сведениями, полученными Моисеем с помощью гороскопов. Моисей, не будучи знакомым с юношей, назвал его имя – Аарон, и тот с готовностью подтвердил, что именно так его и зовут с самого детства…

Но Аарон никогда не говорил по-халдейски – он попросту не знал этого языка. Голос же, зовущий Моисея, исходил из источника совсем близкого, будто его владелец говорил прямо над ухом. Моисей откинул полог и увидел стоящего невдалеке, слева от шатра, старика в длинных белых с синей каймою одеждах, совершенно седого, с копной прямых белых волос и окладистой серебряной бородой. Стража, выставленная вокруг шатра, словно не замечала присутствия незнакомца, точно был он невидим. Моисей же с любопытством принялся разглядывать этого человека, вовсе не внушавшего своим видом никаких опасений. Он сделал ему знак приблизиться, и старик вошел под убогую сень походного шатра, получил приглашение разделить трапезу и с блаженным стоном опустился на циновки, которыми покрыт был земляной пол.

– Кто ты? Назовись, чтобы я смог достойно уважить твою старость и оказать вежливый прием своему гостю.

– Называй меня Адат. – Из всего невеликого разнобразия блюд старик выбрал для себя одно-единственное яблоко и с хрустом вонзил в него белые, словно у ребенка, зубы. Сок потек по его бороде. Он с видимым удовольствием проглотил первый кусочек и с улыбкой взглянул на Моисея.

– Договорились, я буду называть тебя так. Имя у тебя вавилонское, но по-халдейски ты говоришь, словно сам родом из тех мест. Что привело тебя ко мне? – Моисей решил, что старик – один из идущих в шеренге и к тому же наверняка старейшина одного из нееврейских родов, тайком от египтян решивших примкнуть к евреям, что самими евреями не очень-то приветствовалось, но и не воспрещалось: «Не хочешь оставаться рабом, так следуй вместе с нами. У каждого племени есть право на свободу». Потому и стража беспрепятственно пропустила старика.

– Нет, я родом из других мест, из далеких северных земель, о которых здесь никто ничего не знает. Даже ты, Моисей, со всей своей египетской мудростью, со всей своей магической силой не знаешь, откуда я родом. Вот, взгляни на меня повнимательнее. Что ты видишь во мне? Видишь что-нибудь особенное?

Моисей лишь покачал головой:

– Нет. Ты лишь человек. Что еще должен я увидеть в тебе? Со всем уважением к твоим сединам, к твоей старости я должен сказать, что ты еще и невежлив, и мне, магу и жрецу египетскому, говоришь оскорбительные вещи. Я, конечно, стерплю, хотя при дворе фараона с тебя за подобную дерзость давно бы живьем стянули кожу. Ты говоришь, что родом из северных земель, но я лишь одно могу теперь видеть в тебе и с уверенностью скажу, что ты из нашего народа, хотя сначала мне так и не показалось. Ты прав, я не слышал про евреев с севера. Не слышал, оттого что евреев на севере нет, а есть лишь какие-то страшные племена людоедов, мало чем походящих на нас. Я слышал, что они вместо одежды носят звериные шкуры с неотделенными головами, поэтому некоторые путешественники, побывавшие в северных краях, говорят, что их населяют люди, у которых вместо голов собачьи морды. Меня это всегда забавляло. Что же такого особенного я должен увидеть в тебе? Поверь, если бы ты хоть чем-то отличался от простого смертного, я сообщил бы тебе об этом без всякой утайки.

Адат сокрушенно вздохнул, отложил надкусанное яблоко в сторону, встал и попросил Моисея следовать за собой. Тот нехотя повиновался. Когда они вышли из шатра, старик попросил Моисея подозвать одного из стражников:

– Позови любого, дабы ты не думал, что я подкупил кого-то из твоей стражи. Главное, чтоб у него были при себе оба глаза и они хорошо видели. Смири гордыню и уважь старого человека, пришедшего к тебе с мирными помыслами, дай мне возможность доказать свои добрые намерения по отношению к тебе.

Моисей решил, что старик наверняка умалишенный и совсем неплохо будет принять его предложение. Пусть охрана уведет этого «вавилонянина с севера» куда-нибудь, где он своим присутствием не станет докучать предводителю, на которого сам Бог возложил ответственность за спасение тысяч евреев. Он подозвал к себе двоих вооруженных мечами людей и, указывая им на старика, попросил, не причиняя тому вреда, проводить, куда он пожелает. Однако стражники повели себя совсем не так, как того ожидал Моисей. Они, потупясь, стояли перед ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, пока наконец один из них, именем Савл, не посмел сказать, что он никого, кроме Моисея, не видит и потому не понимает, что жрец имеет в виду, когда просит кого-то увести.

– Мы не в силах понять тебя, предводитель. Ты мудр и, должно быть, решил говорить с нами с помощью каких-нибудь особенных знаков, которые нам неведомы. Объясни, что мы должны делать, и мы все исполним, ибо верим и подчиняемся тебе всецело, – с подобающей вежливостью произнес Савл, и Моисей, с трудом совладав с собой, приказал ему и другому стражнику удалиться. Адат же по-прежнему стоял рядом, не выказывая никаких попыток уйти куда-либо.

– Не пугайся, что сошел с ума или видишь перед собой бесплотного духа. Этим я лишь хотел доказать тебе, что твоя магия без моей науки недостаточна, для того чтобы ты мог привести евреев в Землю обетованную. Магии знакомо лишь три измерения, о четвертом она учит, предполагая его существование, но никак его не трактует. Египетский маг бессилен проникнуть в тайну четвертого измерения, ему невдомек, что оно отделено лишь тонкой стенкой, которую можно толкнуть и просто сломать. Вы все объясняете действием чуда, и такое толкование завораживающе действует на простаков вроде тех двоих стражников – я прошел мимо них, находясь в четвертом измерении, а они даже не почувствовали моего присутствия. Это не волшебство – вот, я могу прикоснуться к тебе, чтоб ты не только видел меня, но и понимал, что я такой же, как и ты, человек.

– Кто же ты? – Моисей был в смятении. Он никогда не видел ничего подобного, и это с его-то опытом и знаниями, выше которых, как он думал, ничего в мире уже не существует! – Если ты столь великий маг, то почему я не могу почувствовать силу, от тебя исходящую?!

Старик усмехнулся:

– Тебе так хочется почувствовать мою силу? Уверяю, что ее демонстрация вряд ли оставила бы тебя в живых, а я здесь с совершенно иной целью. Слышал ли ты когда-либо о каббале? Я в отличие и от египетских кудесников, и от тебя не маг, но учитель, который сам несет свет знания впереди себя. Я владею тайной наукой – той, что передал я Аврааму, прародителю всех евреев. Ты покинул Израиль совсем еще юным и ничего не мог слышать о знании, которым владеют лишь немногие посвященные…

– Простите, учитель Адат. – Моисей с почтением поклонился старику. – Я всегда чувствовал присутствие этого знания там, в мирах, где вершатся судьбы людские, я незримо ощущал его, как ощущают в сухой пустыне вдруг дошедшее дуновение морского бриза. Я еврей по роду своему, и все, чем живет мой народ, есть во мне, пусть лишь только в неосознанных ощущениях…

Старик внимательно посмотрел на сорокалетнего Моисея. Высокий, статный человек с широкой грудью воина и сильными ногами. Одобрительно покачал головой, словно в чем-то сам себя убедил, и продолжил свою речь:

– И у каббалы есть свои жрецы, их называют еврейскими мудрецами, каковым и стал пророк Авраам после встречи со мной. Тогда я носил иное имя, ибо жил прежней, далекой теперь от этого времени жизнью, в которой называли меня Мельхиседек.

Такое представление вызвало у Моисея резкий переход от почтения к ничем не прикрытой ярости. Имя Мельхиседека было ему известно с самой неприглядной стороны: в Египте тот считался слугой черного бога и самым безжалостным, самым отвратительным его жрецом. Рассказами о Мельхиседеке пугали и детей, и взрослых, вот почему Моисей, не боявшийся ни живых, ни мертвых, обратился к старику совсем иначе, чем еще мгновение тому назад:

– Ты демон пустыни? Я слышал о тебе, лукавый бес-разбойник, взиматель десятой части от каждого каравана и несущий смерть несговорчивым, тем, кто решил с тобой не делиться! – Все это время Моисей стоял, опираясь на копье, и теперь направил его в грудь старика. – Ты явился, чтобы помешать мне? Так я убью тебя, кем бы ты ни был! От меня ты никогда ничего не получишь!

Но старик спокойно отодвинул копье рукой и посмотрел на Моисея так, будто перед ним стояло неразумное дитя:

– Меня нельзя убить даже твоим копьем, и вовсе не потому, что я демон, как ты изволил назвать меня. Я лишь могу проходить сквозь время и через прошлые и будущие свои воплощения, помнить некоторые события из тех, что уже случились, и те, которым свершиться еще предстоит. Я хочу помочь, предупредить об опасности, которая грозит и тебе, и всем, кто идет за тобой. Армия Египта вот-вот выступит следом и уничтожит каждого десятого, не пощадив ни детей, ни женщин, по приказу, который был отдан сегодняшней ночью фараоном, чье коварство не знает предела. Его смогли убедить в том, что он совершил роковую для Египта ошибку, позволив тебе увести отсюда евреев. Я, Адат, изначальный носитель бины – мудрости, прошу тебя принять мой совет и мою науку, ибо ты никогда не вступишь на Землю обетованную, не постигнув каббалы, не став ее адептом и пахарем, посеявшим семена соединенного в тебе тайного знания среди гениальных мудрецов еврейских. Евреи – мост меж эпохой ушедших в небытие атлантов и нынешней эпохой людей, именно евреи должны получить это знание, ибо все народы, живущие теперь, изменятся и смешают свою кровь, но кровь еврейская останется неизменна. Не случайно ты выковал это копье. Даже мне не дано в точности предсказать его судьбу в будущем, я лишь чувствую, что оно не раз сыграет в истории этого мира великую роль. Металл, из которого оно сделано, был закален светом звезды – он и сам звезда, упавшая с неба, и вовсе не твоя магия послужила тому причиной, не магия призвала звезду пасть на землю. Все предопределено, даже твоя встреча со мной. Хочешь научиться узнавать об этом без помощи кофейной гущи и заклинаний? Хочешь к своей силе добавить всю мощь знания, величие и точность которого даже ты не в силах сейчас постичь? Так прими мои слова на веру и следуй моим советам. Доверься мне, как когда-то Авраам доверился Мельхиседеку. – Старик подошел вплотную к Моисею и взял его руку в свою. – Я лишь хочу помочь, – повторил он, и Моисею, обезоруженному откровенностью старика, не оставалось ничего иного, как согласиться.

III

Дальнейший переход под палящим солнцем, сделанный почти без остановок, позволил евреям достичь берега моря в два дня, но финикийских кораблей, которые они смогли бы нанять для переправы, оказалось слишком мало, чтобы перевезти одним разом многотысячную толпу. Лишь три галеры оставались в бухте, прочие корабли были отброшены недавним штормом далеко от берега, а многие потонули. Армия Египта была уже на подходе, ее передовые части показались на горизонте. Среди людей началась паника. В горе и ужасе метались они вдоль берега, не желая становиться жертвами коварства вероломного фараона, в воздухе раздавались мольбы и проклятия. Адат, не покидавший Моисея с момента их первой встречи у шатра, велел тому взойти на самую высокую прибрежную скалу, и Моисей повиновался. Евреи увидели своего предводителя, одиноко стоявшего на вершине скалы, и людские вопли постепенно стихли. Взоры каждого из тысяч стоявших под скалой людей, горящие безумной надеждой, были обращены к нему.

– Они так верят мне, а я впервые не знаю, что мне делать, ведь с тех пор, как встретил тебя, я перестал жить своим умом, утратил веру в собственные силы.

– Скажи, чего бы ты хотел сейчас более всего? – Старик внимательно наблюдал за Моисеем, ожидая его ответа.

– Чуда. Чтобы воды расступились и мы смогли бы пройти по дну, убежать от египтян. – Моисей сжимал в руках копье, скрежеща зубами. – Я должен прибегнуть к магнесу и…

– И он не подействует, – перебил его Адат. – Ты должен использовать знание, которое я предлагаю тебе.

– Но как?! Ведь я незнаком даже с самыми простыми его началами! – Моисей выглядел отчаявшимся, где-то в глубине сознания мелькнула мысль: а может, вот так же, как когда-то Кафи, не дождавшаяся его, броситься вниз, разбиться об острые скалы…

– Ты знаешь так много, что даже мне впору завязывать ремешки твоих сандалий, о Моисей. Просто задумайся: ведь ты просишь Бога о чуде? Но весь вопрос в том, как ты собираешься его просить. Ты используешь запретное имя – это подлинный способ творения, но именем Творца станешь ты просить о противоестественном чуде, ибо где это видано, чтобы воды морские расступились? Доверься каббале, попроси о том же, но по-другому. – Видя, что он не понимает, Адат терпеливо пояснил: – Что может оголить дно морское? Только сильнейший отлив. Это явление природы, и оно естественно, вот и повелевай им, вызови его с помощью неназываемого имени. Начни свой путь в каббале с самого главного – с проверки того, как и с какой невероятной силой она действует на самом деле.

И вот все беженцы, стоявшие внизу и с такой надеждой взиравшие на одного-единственного человека, за которым они безоглядно последовали, которому доверили свои жизни, увидели, как он ударил копьем оземь и простер руки в сторону вод морских. Немедленно, словно повинуясь его приказу, береговая линия на глазах изумленных людей стала отступать, начался отлив, и уже очень скоро, менее чем половину часа спустя перед ними простиралось дно морское, устланное водорослями, рыбами и гадами подводными, что задыхались нынче в отсутствие внезапно ушедшей воды. Вот так в действительности евреи и перешли через Красное море в том месте, где ширина его была наименьшей, а глубина пусть и незначительной, но вполне достаточной, чтобы утонуть, как говорится, «насовсем». Увидев, что добыча удирает, военачальник египетский по имени Усерхаура повелел преследовать беженцев по обнаженному дну, но когда нога последнего еврея коснулась противоположного берега, а египтяне были уже не далее чем в трех полетах стрелы, начался столь же сильный прилив, и все преследователи общим числом в пять тысяч человек, прежде изрыгавшие воинственные кличи и бряцавшие своим наточенным оружием, вмиг утонули в водах морских, дав пищу для одной из самых красивых и самых неправдоподобных библейских сказок о расступившемся перед евреями море. Хотя, конечно, и то, что произошло тогда, нельзя на самом деле отнести к вещам обыкновенным, но все же отливы и приливы куда естественнее, чем расступившиеся вдруг ни с того ни с сего воды морские. Фантазия человеческая рождает чудеса куда более красочные, чем успевает творить их Господь Бог. Так созданное превосходит своего создателя. Но превосходство это – лишь в создаваемых самими же людьми иллюзиях…