Текст книги "Секта-2"

Автор книги: Алексей Колышевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Тогда, в Сталинграде, мера, предпринятая фюрером-мистиком, оказалась не то чтобы бесполезной – скорее несвоевременной, по причине преднамеренно искажавших истинное положение вещей на фронте сведений, передаваемых в ставку Гитлера из штаба Паулюса. Вот почему даже все оккультисты, вместе взятые, никак уже не смогли бы повлиять на окончательный исход великой битвы, важнейшей победы СССР, после которой всему миру стало понятно, что война непременно будет проиграна Германией. Командующий Шестой армией фельдмаршал Паулюс, вступив в тайные переговоры с представителями советского командования, получил от последних заверения в собственной безопасности, после чего объявил жрецов СС заговорщиками. По его приказу они были тайно арестованы, а затем фельдмаршал, спустившись вместе с несколькими доверенными лицами в подвал здания горкома партии, собственноручно расстрелял оккультных посланцев фюрера и на следующий день сдался, подписав все предложенные ему советским командованием условия капитуляции…

V

– И вот началась сдача в плен. А я тогда был ефрейтором, получил легкую контузию головы и благодаря, если можно так сказать, этому обстоятельству попал в состав похоронной команды. После многомесячных боев в городе, сама понимаешь, ни одного целого дома и ничего живого не осталось. Трупов повсюду страшное количество, приказано немедленно хоронить, иначе, как только наступит первая оттепель, в любой момент может начаться эпидемия чумы, холеры, тифа. Вшей тифозных так вообще повсюду были просто тучи несметные.

Настя прижала ладонь ко рту, ее чуть не вырвало. Она наконец поняла, что напоминает ей вся эта обстановка вкупе с рассказом старика – давящие на психику фильмы известного жанра авторства ненормального Роба Зомби, в которых охотно и помногу демонстрируются в разнообразных своих видах интерьеры склепов. И впрямь – не квартира, а склеп, да и холодно здесь, и как будто даже тянет болотной, промозглой сыростью.

– Не утомилась еще? – Старичок, ненавязчиво перейдя на «ты», участливо глядел на Настю, покачивая седой головой. – Ай-яй-яй, а я ведь только-только начал. Что ж дальше-то будет, а? Чересчур ты впечатлительная для такого дела.

– Для какого?.. – Настя закашлялась и ответа на свой вопрос не получила. – Вы продолжайте, просто я не очень люблю все эти рассказы про войну. Я, извольте видеть, – барышня, а вы мне про капитуляцию, трупы, эпидемию… Тяжело все это.

Старик кивнул, мол, «понимаю, но из истории ничего не выбросишь». Продолжил рассказ…

VI

Похоронная команда имела, как бы сейчас сказали, интернациональный состав, в том смысле что туда входили и уцелевшие в ходе длительных боев и осады гражданские, и немецкие пленные, хоронившие своих же солдат, и солдаты Красной Армии. Ефрейтор с легкой контузией по имени Борис Горшков («Да-с, вот и представиться выпал случай», – улыбнулся старик Насте) посылал пленных немцев на разведку внутрь разбитых зданий. В развалинах можно было запросто нарваться на мину, одну из тех, до которых не успели еще добраться саперные части. У саперов, как и у могильщиков, работы было тогда выше головы, вот и выполняли пленные немцы роль этаких живых миноискателей. И вот однажды кто-то из пленных, спустившись в очередной подвал и пробыв там совсем недолго, выбрался наружу с таким видом, будто он только что увидел там, внизу, самого черта, не иначе. Был немец бледен, губы его посинели; едва он выполз на поверхность, как начал задыхаться и все показывал пальцем туда, в сторону ведущего в подвал лестничного марша. А потом вдруг схватился за сердце, захрипел и помер.

Бойцы устроили совещание, на котором кто-то высказал довольно здравую мысль «забросать подвал гранатами к чертовой матери, а то мало ли что там может быть», но, как всегда, нашелся один идейный коммунист, да к тому же старший по званию, пристыдил всех за всякие вредные суеверия и приказал лезть в подвал.

– Немец живой вернулся? Живой. Значит, мин там нету. А то, что он со страху в штаны наложил, так потому мы их, гадов, и лупим, что страха у нас перед ними нету, а они народ трусоватый, – доходчиво и убедительно разъяснил коммунист. – А что немцу смерть, то нам, может, и на руку. Вперед, товарищи. И это тоже война, на ней чистой работы не бывает. Наше дело трупы хоронить, чтобы не было инфекций.

Ну, знамо дело, никто возражать не стал. Да и что тут скажешь супротив таких хороших слов? В подвал полезли все как один…

VII

Старик подтянул к себе лист бумаги, взял в левую руку карандаш и быстро принялся что-то набрасывать. «Левша, вот странно, – подумала Настя. – Редко встретишь у нас. В школе, помню, их всех насильно переучивали, ругались, что надо, как все, правой писать. Это ведь только за границей уже давным-давно к тому времени было доказано, что левша, если его переучить, наполовину теряет способность думать как прежде, когда все в нем было естественно». Меж тем «дедушка Горшков», так стала она про себя называть его, закончил рисовать и протянул ей лист.

– Это даже и не просто подвал был, а что-то вроде церкви. Только сразу стало понятно, что не Христу Господу в той церкви молились. По углам статуэтки – это я сейчас понимаю, что к чему, а тогда подумал, что уродство какое-то, а не скульптура, будто чудища: жаба, бегемот, змея, мартышка, и все на редкость безобразные. На стенах факелы. Почти все потухшие, а два еще кое-как чадили. У дальней стенки стол, скатертью черной покрытый, – алтарь, значит. На алтаре… – старик словно отмахнулся от назойливой мухи, – неважно. Много будешь знать, как говорится… А на полу двенадцать эсэсовцев, форма у всех черная, и мертвые, конечно. Разложил их кто-то особенным образом. Вот так, как я тебе нарисовал.

С листа смотрела на Настю шестиконечная Давидова звезда, составленная из нарисованных фигурок. Рисунок был мастерским: настоящий шедевр большого художника в карандаше – прорисованы детали кителей, складки на брюках-галифе, застывшие, искаженные лица…

– Странно. Немцы, эсэсовцы, а тут шестиконечная еврейская звезда. – Настя давно справилась с тошнотой, наоборот, ей было все интересней погружаться в этот захватывающий, полный предвкушаемой тайны рассказ старика.

– Вот и я тогда о том же подумал. И не я один. Кто-то из ребят, помнится мне, даже предположение сделал, что их, дескать, какой-нибудь еврей порешил, из наших же. Немцы под Сталинградом дюже лютовали, всех стреляли без разбору – и военнопленных, и партизан, и мирных жителей, а уж над евреями-то особенно глумились, это для немца было развлечением. Хотя иногда даже немцы себе не позволяли того, что вытворяли, например, хохлы продажные.

Настя скривилась, будто от зубной боли:

– Да будет вам! Вы телевизор пересмотрели, что ли? Ну это же пропаганда чистой воды, неужели непонятно?! Мы их здесь обливаем, они там, у себя, нас с дерьмом мешают, москалей проклятых. Чего уж такого они вытворяли-то?

– Чего, говоришь, они вытворяли? – Настя увидела, как у старика заходил кадык, часто-часто, глаза подернулись легкой слезной пеленой. – Про Белую Церковь слышала?

Настя покачала головой. Про Бабий Яр слышала, а вот про Белую Церковь…

– А что там было?

– Что было? Там детишек было еврейских девяносто человек, от годика до семи лет. Их даже немцы расстреливать не стали, отказались на себя такое взять. Полицаи украинские вызвались… – дедушка Горшков прибавил крепчайшее бранное слово, – всех до одного детей штыками закололи. А ты говоришь, «пропаганда»… Ладно, ты уж меня прости, а то я как все это вспомню, так, сама понимаешь, немного нервным становлюсь. Дай-ка… вон там, у тебя под рукой, коробочка с порошками.

Старик высыпал порошок из пакетика под язык и крякнул:

– Горькая, зараза. Но зато кто ее принимает, живет – не кашляет. Знаешь, что это? Сушеная мандрагора пополам с хиной, которая от лихорадки хорошо помогает. Мог бы поделиться, только у самого запасы на исходе, да тебе и ни к чему – молодая еще. Так вот, про войну опять и насчет того, кто всех этих, в мундирах черных, так изысканно казнил. Служили-то все, воевали плечом к плечу, и чеченцы, и армяне, и грузины, и украинцы, те, которые не за Незалэжну были, и евреев хватало. Вот и нашелся кто-то, может, один, а может, целая группа – это наш коммунист предположение такое выдвинул, – перестреляли всех «черных» и в виде своего символа выложили. Мы-то уже хотели немцев, которые с нами околачивались, заставить этих наверх тащить, а коммунист, он у нас умный был, зараза, только вот задним умом, и говорит: «Необходимо про этот случай особисту части доложить. Вдруг у нас среди бойцов Красной Армии действует какая-нибудь сионистская организация? Это тоже, знаете ли…» И велел всем из подвала убираться, а сам к особисту двинул. Ну двинул и двинул, а нам передышка: кисеты достали, самокруток с махрой накрутили, с немчурой поделились, а чего теперь делить-то? – сидим, дымим. Глядь, идут коммунист с особистом. Сразу мимо нас, и шасть вниз! Минуты не прошло – вопли, крики, стрельба, «помогите», «караул», а потом сразу тишина. Ну, тут уж мы автоматы вперед себя и туда. Палили во все стороны, а ни в кого не попали, кроме тех факелов, что еще тлели, когда мы там в первый раз очутились-то! Тьма кромешная! У кого-то фонарик был, он тот фонарик и зажги. Смотрим: мать честная! – те, которые черные звездой лежали, они живей не стали. А у коммуниста с особистом шеи перегрызенные, словно на стебельках держатся. Тут народу всякого понабежало, света много принесли, все углы в том подвале облазили – и нету ничего. Один вход-выход, никаких секретов, никаких уголков укромных и никого, кто так ловко шеи умеет перекусывать!

VIII

Тогда всю похоронную команду, включая и ефрейтора Горшкова, немедленно арестовали и принялись допрашивать – на предмет, а не они ли, вступив в сговор с пленными солдатами гитлеровской армии, устроили самосуд над офицером НКВД и членом коммунистической партии и теперь прикрываются такой вот ерундой, вымыслом, пытаясь внушить следствию всякий несерьезный бред. Пока шли допросы, подоспело – как раз вовремя! – медицинское заключение, гласившее, что на телах погибших советских военнослужащих обнаружены укусы, и, судя по характерным особенностям, сделать их мог только человек. А раз человек, то кровь должна была быть. На гимнастерках, на штанах, да мало ли? А крови, изволите ли видеть, не было. Пришлось похоронщиков выпустить, тем более что хоронить совершенно некому, и вот-вот теплеть начнет, а там тиф, холера и так далее…

Тех, из подвала, похоронили в общей могиле на немецком кладбище за городом. Ефрейтор Горшков сидел тогда в тюрьме комендатуры и лишь после своего высвобождения из ежовых рукавиц, вернувшись уже к исполнению прежних обязанностей, встретил знакомого солдата из той команды, что хоронила «черных». У парня бегали глаза и тряслись руки – обычное дело, нервный тремор, на подобной «работе» его можно получить на раз-два, но солдат отвел Горшкова в сторонку и рассказал нечто такое, во что ефрейтор никогда не поверил бы, если бы не присутствовал в том подвале и своими глазами не видел разложенных в виде двух перекрещенных треугольников, одетых в черную форму… Кого?

– Нежить это, браток, – стуча зубами, шептал солдат, и лицо его из бледного становилось землистым, а дыхание сиплым, словно кто-то наступил солдату на грудь сапогом. – Их когда хоронили, из них даже окоченевшего ни одного не было, все теплые. Не такие, как мы с тобой, конечно. Да говорю тебе! Что я, за три года войны жмурика от нормального не отличу? Теплые, а затылки-то у всех простреленные, словно их казнил кто-то. И хоронили-то как? Не знаешь?! Вот я тебе расскажу. Какие-то гражданские из самой Москвы прилетели, их на двух машинах легковых три дня возили. Значит, выходит, хоть и без формы, а не простого полета были птицы. И я сам видел, как перед ними даже особисты в струнку вытягивались, честь как на плацу отдавали – будь здоров! Пока мы закапывали, эти рядом были: один вроде как поп, только без волосьев и без бороды. Но точно вроде бы поп. Читал что-то по книжке. На обложке крест, а читал не по-русски. Потом мы могилу землей забросали, холм насыпали, немчура пленная свой крест поставила. Знаешь же, как у них положено? Белый, фанерный и посередке надпись, мол, «тут лежит Фриц такой-то». А здесь надписи никакой не было, потому что при них никаких документов не нашли, а кого из немцев про них спрашивали, те тоже ничего не знают. Сказал кто-то, что вроде из самого Берлина прилетели.

– А с чего ты взял, что нежить-то? – поинтересовался Горшков у нервного солдата.

– А ты сам ночью на кладбище-то пойди сходи, коли такой любопытный, – взвизгнул солдат, – да зенки свои поширше раззявь! Вот и увидишь, почему.

IX

Вся эта история с первой минуты не давала ефрейтору повода перестать думать о ней хоть на мгновение. Так бывает, когда вселяется, пролезает незаметно внутрь головы мыслишка, да так и застревает там, жужжит летней мухой, бьется, чертит мозг, нарезая в нем новые, не предусмотренные зачатием и ростом в утробе извилины. И становится от этого человек умнее, а вместе с тем и жизнь его меняется порой до совершеннейшей неузнаваемости.

Той же ночью Горшков отправился на немецкое кладбище. Немцы еще в период боев хоронили своих на одном из обширнейших пригородных пустырей, и ефрейтор, петляя, чтобы избежать встреч с комендантскими патрулями, сумел выбраться из города, прошел затем около четырех километров и очутился вблизи того пустыря. Здесь и произошло событие, определившее, по словам Горшкова, всю дальнейшую его жизнь.

На самой окраине кладбища, там, где начинались ровные и казавшиеся бесконечными линии белых крестов, он увидел, как прямо из земли, ничуть притом в ней не выпачкавшись, как был, в своей черной форме, буквально выпрыгнул один из тех, о ком с таким страхом рассказывал давеча нервный солдат. И этот вылезший из могилы не пойми кто пошел навстречу Горшкову. Ефрейтор был вооружен автоматом, он принялся стрелять, растратил все патроны, но эффекта от его стрельбы не последовало никакого. А нежить в черном мундире была все ближе, и тогда Горшков бросился было бежать, но не смог сделать и шага до тех пор, пока это существо не подошло вплотную. Горшков от ужаса оцепенел, он хотел что-то сказать, попросить, чтобы его не трогали, но язык слушался плохо, как это бывает порой во сне, когда изо рта у спящего вырываются вместо четкой речи нечленораздельные завывания. Собрав всю свою волю и силу, ефрейтор перехватил пустой автомат и, действуя им на манер дубины, нанес немцу удар прикладом по голове! Но удар этот, способный расколоть и камень, прошел сквозь воздух, а мертвец даже не шелохнулся, и тогда Горшков закричал от страха…

– А он ко мне! – Старик рассказывал, оживленно жестикулируя. Седая копна волос его разметалась, глаза блестели. Настя слушала рассказ, подперев рукою щеку и сдерживая напавшую зевоту. Подобные сказки ей во множестве доводилось слушать и ранее, но она заметно оживилась, когда старик, изображая, как он хотел ударить мертвого якобы немца прикладом по голове, воздел свои худые до невозможности руки и с шумом ударил ими по столу.

– И что же произошло тогда? – Настя поморщилась от звука, произведенного лицедействующим старичком: он вышел таким, словно потрясли мешок с костями.

– А дальше? Дальше он на меня накинулся.

– Укусил, и вы превратились в вампира, да? – Настя не выдержала и расхохоталась. – Скажите, вы решили меня позабавить своими байками? Байками из склепа? Вам с вашей неуемной фантазией нужно книжки писать в модном жанре фэнтези. Как журналист и кое-что понимающий в литературе человек предсказываю, что ваши творения принесут успех и гонорары. На ремонт квартиры хватит точно. Однако я у вас задержалась, да и к фэнтези как-то не особенно благоволю. Всего вам наилучшего. В следующий раз желаю найти более восприимчивую аудиторию.

– Хорошо, хорошо. – Старик закивал с таким видом, будто у него в рукаве находился по меньшей мере еще с десяток козырных тузов, – я прошу еще буквально несколько слов. Всего лишь поставить точку в рассказе. – Он просяще улыбнулся. – Ну пожалуйста.

Настя, которая уже встала и собиралась было покинуть и эту квартиру, и эту нелепую фантазию, позабыв о них навсегда, вновь опустилась на стул, нацепила на лицо маску вежливости, улыбнулась в ответ, спросила:

– И как же? Кинулся он на вас, говорите, и…

– Он сквозь меня прошел и исчез. Ощущение, конечно, непередаваемое. Как будто одновременно жжет и огонь, и холод. Во всяком случае, перед тем как потерять сознание, я его нигде поблизости от себя не заметил. А потом прибежали солдаты из комендантской роты и видят – лежит ефрейтор. Меня в медсанчасть, там уже в себя пришел. Температуру мне померили, а она меньше тридцати градусов. Удивились, как с такой температурой и живой, но стали лечить. Чувствую себя нормально, а температура прежняя. Как глаза открыл, как разговаривать начал, так сразу двое чекистов ко мне с расспросами своими: «зачем?» да «почему?», я им все и рассказал, как было. Они ушли, а на следующий день опять те самые в штатском из Москвы прилетели и меня забрали с собой. А заодно и всех тех, в черной форме, из подвала, прямо так вот из земли выкопали и в самолет. Так мы все вместе в Москву и прилетели, да прямо с аэродрома – тех покойников на грузовиках, а меня на легковой – нас в Костромскую область доставили. Там филиал института НКВД был, который всякой чертовщиной прикладной занимался. Его еще Глеб Бокий основал, гореть ему в огне во веки вечные, такой был вурдалак, что не приведи боже… Этого Бокия потом, говорят, собственноручно пьяный Семен Михалыч Буденный шлепнул. И не из нагана он его, а вроде бы шашкой, по-кавалерийски, голову снес, а тело приказал сжечь. Шлепнуть-то шлепнул, а дело бокиевское продолжалось. Эксперименты всякие ставились, людей со всей страны с разными интересными способностями подбирали, да мало ли… Это и по сию пору гостайна. Вот ты смеешься, когда про вампиров-то говоришь, а это напрасно. Есть вампиры. Ты с одним из них недавно виделась. Понимаешь, о ком я толкую?

Настя покачала головой:

– Вы о моем муже? Быть этого не может. Он ведь не кусал никого. Какой же он вампир?

– А они не все кусучие, – усмехнулся дедушка Горшков, – их много всяких. Долго объяснять, на это дня не хватит. Просто есть такие люди, они вроде колдунов или магов, «посвященные» их называют. Так вот, когда такой посвященный вдруг умирает не своей, но внезапной смертью, то жизнь в нем еще надолго остается. Слышала про каталепсию? Как люди погружаются в летаргический сон, а их хоронят, получается, что заживо? Вот и у этих примерно то же самое. Есть тело физическое, оболочка, а есть тело астральное, которое из оболочки выходит и может отдельно, само по себе, путешествовать, оставаясь жить до тех пор, пока физическая оболочка остается и астральному телу есть куда вернуться. Они друг с другом связаны, и, когда вампир сосет кровь, получается, что его тело живет. Вот такими вещами институт и занимался. Я им был интересен, как человек, сквозь которого вампир прошел, а я жив остался, хотя и похолодел малость. У меня кровь стала как у рыбы – холодная. Одним словом – феномен. Место, как ты сама, наверное, уже догадалась, называется Затиха – особая зона. При Хрущеве институт прикрыть захотели, а зону-то ликвидировать не получилось. Она как могильник Чернобыльский, там тоже нормальной жизни быть не может. Со мной поступили, как мне кажется, в высшей степени гуманно: назначили кем-то вроде смотрителя, пенсию определили. К моим услугам была институтская библиотека, вот она вся здесь, и в этой комнате, и там еще дальше. А потом и Хрущев помер, и Брежнев – они-то особенно тем, что в Затихе происходит, не интересовались. Тут пришел Горбачев, и стали ко мне гости заглядывать, а уж при Ельцине народ валом повалил. Старые институтские здания под слом пошли, новый дворец выстроили из красного кирпича, меня сюда, на заслуженную пенсию. А вместо меня совсем другой человек там поселился. И вот к нему-то как-то раз приехал твой Герман, хотел того человека с собой в Москву забрать, он там срочно кое-кому понадобился, только ничего у твоего мужа не вышло, и вернулся он в Москву один. Здесь у него от больших людей вроде как отставка получилась, он не пойми зачем опять в Затиху рванул, а там с таким встретился, что я даже и рассказывать не хочу. Скажу только, что после той встречи он так в Затихе и остался и, сдается мне, в том виде, в каком я тех немцев из подвала в Сталинграде повстречал.

* * *

Настя, которая никогда не курила и даже дыма табачного не выносила, подумала, что сейчас бы с удовольствием выкурила сигарету. Самое время начать. Она хотела было попросить сигарету у старика, но вместо этого произнесла нечто совсем другое:

– Но если он остался в этой Затихе, то в каком же он там виде? Я вам и верю, и не верю. Простите за идиотский вопрос, но он что же, превратился в такую вот нежить бесплотную, о которой вы мне только что здесь так долго и увлекательно рассказывали?

– Увы. Он встретился там с Лилит, женщиной-демоном, бывшей до Евы женой Адама и впоследствии изгнанной из рая. Лилит не всегда может убить до конца, порой она лишь разъединяет душу с телом, и душа продолжает какое-то время жить в астральном существе. Именно оно у тебя на глазах и растаяло. Я понимаю, это сложно осознать, постичь, почти невозможно в это поверить, но это так. Зато твой муж не стал вампиром. Это значит, что его простили там. – Старик ткнул пальцем в потолок и перекрестился, что, по мнению Насти, выглядело после всего им сказаного совсем уж дико и абсурдно. – И теперь непонятно: или он там, в Затихе, окончательно умер, или душа его все еще здесь, на Земле, тогда в теле продолжает теплиться искра жизни, а душа должна найти для себя новое пристанище.

– Это как? В кого-то вселиться?

– Именно! – обрадовался дедушка Горшков и потер свои худенькие холодные ладошки. – Только вот, чтобы проверить все это, нужно тебе поехать в Затиху, найти там нужную избу и взглянуть на тело своего супруга – в каком то есть оно состоянии. Ежели там, прошу извинить меня за такой натурализм, тлен и черви, то, значит, все, конец. А вот если тело лежит нетронутым, как в сказке про Белоснежку или про эту, которая при семи богатырях была, то есть надежда, что и душа где-то обретается. Точнее, в ком-то, и через этого кого-то подпитывает тело жизнью.

– А вы со мной поедете? – Настя очень рассчитывала на согласие старика, на его корыстолюбие, и в уме смело рассталась со всеми своими накоплениями, но тот сразу и категорически отказался.

– Нет, деточка моя добрая, мне туда возврата нету. Я среди людей живу, не среди теней. Ты знаешь, сколько мне было тогда, в сорок третьем? Двадцать семь лет. Вот и считай – мне теперь десятый десяток, а выгляжу я, сама видишь, малость помоложе. Конечно, это результат той моей встречи с черным на пустыре, и ты знаешь, мне отчего-то кажется, что если я вернусь в Затиху хоть раз, то так там и останусь. Ни к чему пытаться войти в одну реку дважды! Заберет из меня черный то, что оставил, когда сквозь меня прошел, а я еще пожить хочу. Нравится мне это занятие. А ты ступай. Ступай и подумай, а нужно ли тебе во всем этом копаться? Здесь простому человеку не справиться, тем более тебе одной. Конечно, если бы в Затихе сейчас тот человек оставался, к которому твой муженек приезжал, он бы тебе помог, но там его больше нет. Сгинул, говорят. А куда, никто не знает. Я тебе так скажу: однажды соприкоснувшись с другим миром, ты раз и навсегда закрываешь для себя возможность жить по-прежнему.

– Мне уже кое-кто говорил такое, – сказала Настя, вспомнив слова Мушерацкого.

– Не знаю… – задумчиво продолжал Горшков. – Ежели с другой стороны поглядеть, то тебя ведь туда впустили зачем-то? Точно так. Значит, ты там для чего-то потребовалась. Значит, пока ты задачу свою не выполнишь, тебя все время будет тяготить ощущение присутствия этого мира, а это живыми обычно туго переносится. Решай сама. В любом случае ответ на самый главный вопрос ты можешь найти только в Затихе, а здесь ничего, кроме намеков и пустого трепа, не услышишь. Ты как? Решила что-нибудь?

– Решила, – Настя встала, взяла сумочку. – Я поеду туда.

– Одна?! – изумился Горшков.

– Ну, вы же отказываетесь составить мне компанию – боитесь. Значит, одна. Ездил же туда Гера, не боялся.

– Не боялся, а что из этого вышло? Связался черт знает с кем, – загадочно пробормотал старик. – Ладно, ты заходи еще. Адрес теперь знаешь, не стесняйся.

Настя протянула руку, прощаясь, но Горшков поспешно закрутил головой:

– Только давай без рукопожатий. Не люблю я этого. Идем-ка, я тебя провожу…

* * *

Когда за девушкой закрылась дверь, он вернулся в свой запыленный кабинет, встал в квадрате солнечного света, уже закатного, идущего через окно багровым потоком, поднял руки, привстал на цыпочки, вытянулся весь в тонкую, колеблющуюся в вечернем свете полосу и вдруг оторвался от пола, подтянул колени к подбородку, словно укладываясь в материнской утробе, и медленно перевернулся в воздухе. Так же медленно и плавно опустился, точно приклеившись к полу легкими балетными пуантами, не дававшими телу совершенно потерять вес, побалансировал так некоторое время и наконец со вздохом опустил руки, сразу видимо отяжелел и распластался на полу. Черты его лица стремительно менялись, борода исчезла, копна волос превратилась в аккуратную прическу…

Спустя несколько минут Игорь встал, подошел к письменному столу и решительным жестом сгреб с него все, что там находилось, прямо на пол. Затем достал из ящика стола несколько игрушечных фигурок, какие-то пузырьки и лист бумаги в крупную клетку.

– В магнесе сила. Так еще Моисей говорил, – пробормотал Игорь и принялся колдовать. На листе бумаги нарисовал дом, возле него, очень схематично, несколько автомобилей, фигурки поставил на рисунок дома, сел, закрыл глаза и, обхватив голову руками, замер. Губы его что-то беззвучно шептали…