Текст книги "Ярость Белого волка"

Автор книги: Алексей Витаков

Глава 12

– Жолкевский уже мертвец! О нём даже говорить скучно. – Сапега глотнул старого анжуйского и, не закусывая, стал посасывать трубку.

– Но от этого положение дел не становится, к сожалению, лучше! – Друджи Сосновский стоял перед канцлером, пряча за спиной потеющие руки.

– По крайней мере, прекратятся бессмысленные жертвы. Надеюсь, у пана Якуба скоро поубавится работы. – Сапега посмотрел в сторону палача, который сидел на рулоне войлока и, как обычно, с ленцой жевал соломинку.

– Поглядим, – хрипло ответил Мцена, сплёвывая прямо под ноги Сосновскому.

– Работа над галереей идёт полным ходом. – Сапега сделал ещё глоток. – Когда до крепости останется не более ста шагов, сделаем одну хитрость. Пустим её сразу в две стороны: к Авраамиевсим и Копытецким воротам.

– Вы так надеетесь обмануть тех, кто сидит в слухах? – Сосновский переместил вес тела на другую ногу.

– Да. Они будут слышать приближение галереи, но не будут понимать толком, к каким воротам мы продвигаемся. Когда же спохватятся, то будет уже поздно. – Канцлер подлил себе ещё анжуйского.

– Хм. А если пойдут навстречу сразу к обеим ходам? – Разведчик сухо кашлянул в кулак.

– Тогда, пан Сосновский, мы точно уже будем знать, что в нашем лагере есть лазутчик, который передаёт сведения неприятелю. Не правда ли, Мцена?

Палач решил промолчать. Но свой вопрос задал опять Сосновский:

– Разве это как-то разрешит ситуацию? Лазутчика не мешало бы изловить намного раньше.

– Правильно, пан Сосновский. Вы совершенно правы, чёрт бы вас подрал! – Сапега хоть и не повысил голоса, но чувствовалось, как изменилась температура интонации. – Но у нас по-прежнему гибнут загадочным образом боевые лошади, мы по-прежнему терпим поражения, несмотря на то, что неприятель порядком истощён, а ещё и получаем предателей. Я никогда не был сторонником гетмана Жолкевского, вы это знаете, но сегодняшнее происшествие с запорожцами даже меня заставило глубоко взволноваться. Что вы на это скажете? – Сапега опять посмотрел на Мцену, но, поняв, что от того ничего не добьёшься, махнул рукой и перевёл взгляд на Сосновского.

– По моим сведениям, – Сосновский снова кашлянул в кулак, – накануне вечером лагерь запорожских казаков посетил некий сказитель…

– Что-о? – Канцлер поднялся со своего стула. – Сказитель, бибис курва. По лагерю шляются какие-то сказители, а потом проваливаются хорошо спланированные операции! Где разведка! Где охрана! Словно все перепились какого-то зелья! Если, чёрт возьми, вы знаете о сказителе, то почему он ещё не пойман и не отдан в руки Лёгкого Ворона?!

– Виноват, пан канцлер, искали, но он как сквозь землю провалился.

– Мы все хорошо вляпались, – наконец произнёс Мцена. – С этим народом нельзя воевать нашими методами.

– Вы ещё мне про сказки о Белом Волке расскажите! От вас уж я никак не ожидал, пан Мцена! – Сапега тяжело опустился на стул и сделал хороший глоток анжуйского.

– Как хотите, – ответил палач и отвернулся.

– Хочу. Валяйте, Мцена!

– Чем больше я изучаю людей, – Мцена нехорошо ухмыльнулся, – тем больше понимаю, что Бог нам дал совсем немного знаний.

– Изучаете людей! – Сосновский вскинул брови.

– Да, Сосновский. Я их потрошу, истязаю, лечу, а всё для того, чтобы разгадать загадку, которую придумал Создатель. Вот смотрите, Белый Волк – что это? Это наши страхи, посеянные кем-то. Не удивляйтесь, если однажды какая-нибудь русская старуха чего-то нашепчет в небо – и целое войско увязнет где-нибудь в дорогобужских болотах. Здесь всё именно так и происходит. Можете считать меня идиотом. У них с оружием в руках мы видим зрелых мужчин, но при этом воюют все от мала до велика. Воюют дети и старцы, бабы и мужики, колдуны и священники. Воюют каждый на своём месте: одни не выходя из дома, другие не покидая своих мрачных лесов. Воюют на земле и под землёй, на воде и под водой, за каждым стволом дерева и под каждым камнем. Вы думаете, что сможете их победить? Я допускаю, что Смоленск рано или поздно падёт. Но светла ли будет наша победа?

– За такие речи, Мцена, вас самого нужно отправить к хорошему палачу! – Сапега плотно сжал губы в белую линию.

– Умолкаю. Дозвольте идти, пан канцлер?

– Как прикажете понимать? – Канцлер снова поднялся со своего места.

– Я добросовестно исполняю свою работу. Так добросовестно, что вопросов нахожу намного больше, чем ответов. Несколько дней назад я крепко наказал королевских рейтар. После такого наказания в европейских землях содрогнулись бы свои и чужие, но дисциплина бы непременно восстановилась. А здесь я ощущаю бесполезность своих трудов. Я и дальше буду демонстрировать рвение. Вы можете во мне не сомневаться.

– Я никак не пойму: к чему вы клоните? – Сапега вытер рукавом выступивший на лбу пот.

– Подумайте о методах, пан Сапега. Раскусить этот орех, используя лишь старые приёмы, невозможно.

– Идите, – тихо сказал канцлер пересохшим ртом. – Идите и вы ко всем чертям, пан Сосновский. И поймайте мне этого сказителя.

 
…Не намахалися наши могутные плечи,
Не уходилися наши добрые кони,
Не притупилися мечи наши булатные!
И говорит Алёша Попович-млад:
«Подавай нам силу нездешнюю.
Мы и с той силою, витязи, справимся!»
Как промолвил он слово неразумное,
Так и явились двое воителей,
И крикнули они громким голосом:
«А давайте с нами, витязи, бой держать,
Не глядите, что нас двое, а вас семеро!»
 

Тяжёлый осенний туман стелился по-над Днепром, пряча в своей сырой бороде очертания берегов и увалов, изгибы подступающих к воде оврагов и стариц. Северо-западный ветер легко сбивал последние листья с деревьев, не сгибая при этом веток. Звёзды висели низко, пытаясь заглянуть в поблескивающую воду, как в зеркало. Из глубины леса протяжно и одиноко ухал филин.

Он не чувствовал холода, хотя брёл по колено в прихваченной морозцем грязи. Медленно. А нужно быстрее. За спиной дышит враг. Дыхание его прерывистое и зловонное. Как убежать, если всё тело отказывается повиноваться. Хоть кричи, но и на крик сил уже взять негде. Скоро крутой обрыв. Быстрее бы. Да, тот самый, под которым он много лет назад ловил щук, а потом, задрав бесстыжие глаза, смотрел под девичий подол. Только вспомнил этот подол, как откуда-то появились силы. Подбежал к обрыву и оттолкнулся, но не полетел в воду, а взмыл над землёй. Господи, так ведь я летаю. Ещё не разучился. А ну-ка, догони теперь! Но преследователь, похоже, и сам был не прочь полетать. Крылья, огромные, как сама ночь, хлопают где-то позади. Повернуться страшно. Он уже видел лицо преследователя – словно вытесанное из камня, иссечённое шрамами, из-за правого плеча торчит рукоять цвайхандера.

Он потянулся к поясу, но не обнаружил своего клинка. Где он? А туман плотен настолько, что не видно собственных рук. Греби, хлопче, греби сильнее. Шум крыльев преследователя резко утонул во мраке. Он подлетел к большому дубу и опустился на самую высокую ветку, чтобы иметь возможность смотреть далеко по сторонам.

Вынул из тумана собственную руку и чуть не закричал. Это была не его рука, а мохнатая волчья лапа со стальными лезвиями длинных когтей. Изогнутые когти сверкали перед глазами, то медленно сжимаясь, то разжимаясь.

Недалеко от Покровской горы заржал белый конь. Он не видел животное, но точно знал, что он белый и что конь, и не просто, а пятилетний жеребец. Неведомая сила заставила оттолкнуться от ветки и полететь на голос коня. Он тоже белый, как и я. Как иней. Как туман.

Пред взором открылась изба с чёрной отдушиной и полуоблезлой крышей, потом небольшой участок земли, огороженный жердями. Толкнул грудью прямо в жердь, та без звука развалилась на две части. Обогнул избу, ища глазами белого коня. Вот он. Каков красавец! Затем резкий удар лапой по пульсирующему горлу. Кусок вырванной плоти в сжатых когтях – ни брызнувшей крови, ни тепла ещё живого мяса. Отбросил в сторону. Взметнулся на самый конёк крыши. И вот он. Летит, хлопая огромными, как сама ночь, крылами. Принять бой здесь или снова попытаться убежать? Такого в бою не одолеть. Значит, бежать. Неожиданно из чащи леса раздался протяжный волчий вой. Его преследователь затормозил крыльями прямо в воздухе и развернулся на звук. На мгновение завис на месте, а потом резко рванул в сторону леса.

Быстрее за ним. Это кричала она – его жена, его плоть, его душа. Когда-то он сам научил её этому. Но палач не знает, что воет не волк, а увидев её, никогда не простит ей и мне её красоты…

А этот ещё откуда здесь?

На пути выросло лицо, напрочь поросшее лохматыми бровями. Рот раскрылся и запел не то быль, не то сказ; гусли серебрились струнами в корявых, как у хищника, пальцах.

 
…Он первое ученье – ей руку отсёк,
Сам приговаривает:
«Эта мне рука не надобна,
Трепала она Змея Горынчища!»
А второе ученье – ноги ей отсёк:
«А и эта-де нога мне не надобна,
Оплеталася со Змеем Горынчищем!»
А третье ученье – губы ей обрезал и с носом прочь:
«А и эти губы не надобны мне,
Целовали они Змея Горынчища!»
Четвёртое ученье – голову ей отсёк и с языком прочь:
«А и эта голова не надобна мне,
И этот язык не надобен,
Знал он дела еретические!»
 

…А и здравствовать тебе долго, гой еси, добрый молодец.

И потом смех из перекошенного рта, прямо из повыбитых передних зубов.

…Сказывали мне калики перехожие, чтобы любил я бедный люд, сторонился богатого, не брезговал обездоленными, а вот с нищими попрошайками суров был. «Вот смотри, – говорили они мне, показывая на одном нищем ужасающие раны. – Сегодня ты дашь ему денег или купишь целебную мазь, вылечишь зловонную язву, а назавтра, стоит тебе уйти своей дорогой, он снова расковыряет свою плоть, вернёт ей зловоние и ужасный вид. Он возненавидит тебя за то, что ты попытался вернуть ему изначальный вид. Тот самый – по образу и подобию. Бог не замышлял калек. Но ты вновь и вновь идёшь к ним. Зачем? Ты – крона, которая растёт к небу; но без корней, которые тянутся во тьму, к самому аду, тебя бы не было. Ты приходишь и помогаешь, говоря тем самым, что ты над ними, ты – у солнца, а они – в земле. Но ты и они – едины. Если об этом не думать, то произрастает гордыня. Помощь не должна быть ради помощи. Цель – дать новую жизнь, освободить от мучений иногда посредством самих мучений. Но тот, кому ты оказываешь помощь, должен чувствовать тебя равным с собой. Если поднимаешь руку для наказания – ударь, но при этом продолжай любить».

Лицо, поросшее бровями, незнакомое, но и не чужое. И голос незнакомый, но и близкий одновременно. Дед Ульян, ты?…

 
…Как пришла пора полуночная,
Собиралися к нему все гады змеиные,
А потом пришёл большой змей —
Он жжёт и палит пламенем огненным;
А Поток – Михайло Иванович
На то-то не робок был,
Вынимал саблю острую,
Убивает змея лютого,
Иссекает ему голову,
И тою головою змеиною
Учал тело Авдотьи мазати;
В те поры она, еретица,
Из мёртвых пробуждалася.
 

– …Оладша, иди ко мне, – услышал он голос Дарьи.

Осторожно целует, словно боится поранить своими губами её кожу, которая, кажется, освещена изнутри немыслимым огнём, – плечи, каждый бугорок спины, небольшой шрам на правой лопатке. Ещё ниже… И вот уже близок час блаженной выси. Сладкий комок подкатил к горлу. Но…

Протяжный звук трубы вспорол синеющий утренний воздух. Ему откликнулись ржанием сразу несколько запорожских лошадей. Загремели, залязгали доспехи проснувшихся людей, затрещали огоньки первых костров, важно и глуховато звякнули походные котлы.

Он лежал под походной телегой. Страшно не хотелось выползать на моросящий дождь. Вытащил руку из-под попоны – нет, всё вроде нормально, рука на месте. Но стальные когти всё равно перед глазами. До чего же бывает сон правдоподобен. А дед Ульян – это ведь точно был он, но до чего не похож на себя. И он, и не он.

– А ну, вылазь на свет божий! – это кричал Богдан Велижанин, атаман запорожского войска. – Хватит спать, курвы!

Запорожцы медленно выползали из-под телег и сонные, расхристанные строились по куреням.

За спиной Велижанина высилась фигура Якуба Мцены.

– Кожу сдеру живьём! – Велижанина трясло, как в лихорадке.

Он только на полдня оставил своих казаков, чтобы отъехать в ставку короля Сигизмунда, а они вон такое сотворили. Не подчинились приказу гетмана и не стали атаковать вылазную рать смолян.

– Для начала на мой выбор от каждого куреня по двое буду сечь кнутом, пока рёбра не повылазят. А если не скажете, кто подбил вас на измену, то ещё по два возьму.

– Как наказывать: кнутом, розгами или палкой? – спокойно спросил Мцена, словно речь шла не о живых людях.

– А как хошь! – ответил Велижанин.

– Палкой можно сломать рёбра, отбить внутренности. Розга кожу разрезает на тонкие лоскуты. Кнут кожу сдирает, а при желании перебивает позвоночник, – невозмутимо продолжил палач.

– А так, чтобы лучше запомнили! – Велижанина самого едва не передёрнуло от слов Мцены.

– Хорошо, – проговорил палач, – значит, будем чередовать.

Велижанин вглядывался в лица запорожцев, пытаясь прочитать, у кого в чертах неладное. За неладным и предательство прячется. Но казаки опускали глаза, в этот момент похожие один на одного, как две капли воды.

– Стой, батька! – выкрикнул Пётр Деревянко и сделал два шага вперёд. – Я во всём виноват. Не калечь казаков!

– Ты! – Атаман подошёл к голове Изюмовского куреня. – Не о том мы с твоим отцом, Петруша, мыслили, на тебя, сопляка, глядючи. И что с тобой эдакое сотворилось, что ты, мразь, из казака в изменника превратился?

Деревянко молчал, уставясь в землю.

– Да приходил тут давеча один сказитель, мать его за ногу. Чего-то напел в молодые уши Петру нашему, вот он и сбился с пути истинного. Прости его, бать! – спокойно, но весомо сказал кто-то из матёрых запорожцев.

– Прости его! – загудели казаки Изюмовского куреня.

– Молод ещё, умом не ладен да и духом не крепок! – продолжил тот же казак.

– То-то, что молод! – Велижанин посмотрел на Мцену, и, видать, пронеслось что-то перед мысленным взором атамана, аж плечи вздрогнули. Знал он, как умеют пытать поляки, – И что за сказитель?

– А шут его знает! – опять кто-то ответил за Деревянко. – Пришёл да и сгинул, точно леший какой!

– А и впрямь леший! Морда вся шерстью поросшая. Глаз не видно! – подхватили из толпы.

– Хватит. Развопились, точно бабы на току! То белые волки у них скачут по полям, то лешие сказительствуют! Ежли так, казаки, воевать будем, то до второго пришествия домой не вернёмся.

– Пожалей его, бать!

– Пожалей…

– Пожалей…

– Пожалей…

Велижанин вплотную подошёл к Петру Деревянко:

– Чего сам вот желал бы?

– Не калечь долго, Богдан Ефимыч. Боюсь шибко! – шёпотом попросил Деревянко.

– Ну, Бога благодари. А без науки нельзя мне, Петро.

И уже отойдя на несколько шагов, громко крикнул, так чтобы все слышали:

– Повесить!

Мцена лишь коротко кивнул головой.

Петра Деревянко повесили над Днепром Иванычем высоко и коротко. А смоляне так и не узнали, кто спас их от неминучего разгрома. О том лихом запорожце вскоре все забыли. Война быстро перелистывает страницы биографий и судеб.

Только из глубокого заднепровского ивняка, завязавшись в корявых пальцах певца, тихо поднималась песня:

 
…Стали они силу колоть-рубить…
А сила всё растёт да растёт,
Всё на витязей с боем идёт!
Бились витязи три дня, три часа, три минуточки;
Намахалися их плечи могутные,
Уходилися кони их добрые,
Притупились мечи их булатные…
А сила всё растёт да растёт,
Всё на витязей с боем идёт!
Испугалися могучие витязи,
Побежали в каменные горы, во тёмные пещеры;
Как подбежит витязь к горе – так и окаменеет,
Как подбежит другой – так и окаменеет,
Как подбежит третий – так и окаменеет.
 

Глава 13

Ванька Зубов сидел у самой воды под ивовым кустом, слившись с природой так, что сам хозяин здешних сумерек – Ворон Воронович не отличил бы. Только слабый звук гусельной жилы нет-нет да вздрагивал, выдавая дух человеческий.

«…Я обрёл мир, Господи, молясь Тебе. Я поднимался кроной в Царствие Твоё и корнями уходил в вечную тьму, где правит падший ангел, закованный в цепи гордыни и алчности. Мы все – Твои деревья, Господи. Одних, изменивших Тебе, Ты вырываешь с корнем, других Ты поливаешь и удабриваешь, видя их труды. Но кого Ты любишь сильнее: тех, кто изменил, или тех, кто трудится во славу Твою? Ты и сам не знаешь. Такоже и человек.

В сумерках проигранных битв или во мраке бунтов, когда я чувствовал своё бессилие и был словно заперт в самом себе, я испытывал искушение гневом. Вот тогда мне и хотелось освободить мою землю от сорняка предательства и от сухих ветвей жадности.

Говорили мне калики перехожие, что все мы станем едины, Господи, и там, где мы трудились тяжело, там и упокоимся на веки вечные – в ладони Твоей!»

 
…Ударил своей палицей булатною
Тую поленницу в буйну голову:
Поленница назад не оглянется,
Добрыня на коне приужахнётся.
Приезжал Добрыня ко сыру дубу,
Толщиной был дуб шести сажен:
Он ударил своею палицей во сырой дуб,
Да расшиб весь сырой дуб по ластиньям,
Сам говорит таково слово:
«Сила у Добрыни всё по-старому,
А смелость у Добрыни не по-старому!»
 
 
Поленница назад не оглянется,
Сама говорит таково слово:
«Я думала, комарики покусывают.
Ажно русские могучие богатыри пощёлкивают!»
Как хватила Добрыню за жёлтые кудри,
Посадила его в глубокий карман.
 

– Ваня! – шёпотом позвала Настя, раздвигая ивовые кусты.

– Ты ль!.. Ну, дела Твои, Господи! Да как же ты меня разыскала?

– Так ведь сам не раз мне говорил, как спрятавшегося человека искать нужно. А уж про твои места я лучше всех знаю!

– Не девка, а бес истинный! – Зубов привстал. – Да как же ты через польские кордоны умудрилась? Тут мужики весь свой ум напрягают, значится, чтобы ни одна мышь не проскочила, а простая девка, как у себя по сеням, ходит.

– Ну и не по сеням ещё. Своих-то сеней пока нет, Ванюш. А с таким, как ты, не скоро обзаведёшься.

– Ну рассказывай тогда по порядку!

– Вызвал меня дьяк Никон…

– Ну?! Понял он али как, кто над запорожцами стемнил?

– Понял. Потому меня и вызвал. Ступай, говорит, да скажи псу своему, что половину прощения он заслужил. За другой ещё походить нужно. В город пока возвращаться не велел. За тебя и Василий Колоколов к самому Шеину хлопотать ходил.

– Ходил-ходил, да не выходил! Вишь, вон и псом кличут!

– А ты потерпи, Ванюш, потерпи, родной. У всего есть свои пределы – сам же учил так. И у боли есть свои границы. И у гнева человеческого. Ты только пока делай, что они хотят. У тебя получится. Давеча весь город смотрел со стен на то, как Колоколов со своей ратью сражается. А сколько радости потом было! А я знала, чьих это рук дело. Не рук то есть, уст волшебных.

– Да ну тебя, Насть. Сам ноги по нитке унёс. Ещё бы чуть – и взяли. Сегодня вона целый день разъезды ихние меня ищут. Да кто ж на конях-то ищет? Басурманы европейские. Да как тебе-то удалось?

– А я, Ванюша, вначале в мышку-полёвку превратилась, а потом в кротицу.

– В кротицу? Ишь ты!..

– Да наши узнали, что поляки галерею подземную пускают к Копытецкой.

– А точно к Копытецкой? Слышал, к Авраамиевской тоже роют.

– К Авраамиевской – это у них хитрость такая. А подрывать Копытецкую будут. Сведения от лазутчиков до нас дошли.

– Это поляки, значит, тайную операцию готовят, а простая баба уже всё про всё знает. Ну, дела Твои, Господи!

– Я случайно подслушала, Вань. – Девушка осторожно положила тёмно-русую голову на плечо Зубову. – Об том Никон с Колоколовым шумели.

По краю берега неспешно проехали несколько всадников, вполголоса переговариваясь между собой. Тяжёлые копыта глухо ударяли в землю так, что под берегом, где сидели Зубов с Настей, побежали струйки песка.

– Тихо, – прикрыв ладонью рот девушки, сказал Зубов, – четвёртый раз уже здесь проезжают. Чуют, что я где-то рядом должен быть. Хоть бы копыта обмотали дерюгой, а так их слышно за полверсты. Басурманы, одним словом. Ну-ну, давай дальше.

– Вань, ты хоть чуточку скучал по мне?

– Вот баба, она и есть баба! Убивать придут, а она о своём, о бабьем, будет! Скучал, Настенька.

– Поцеловал бы, что ли…

Зубов поцеловал девушку, широко улыбнувшись и мотнув головой.

– Я попросилась у Никона, чтобы к тебе пустил, – продолжила Анастасия, плотнее прильнув к мужской груди. – Он сказал, что пустит, но при условии, что ты и дальше врага смущать речами будешь. Я согласилась. Вот меня провели по галерее, а дальше я сама ужом, где меж камнями, где меж кустами, а где в открытую по их лагерю прошла – кто на бабу грязную посмотрит.

– Значит, говоришь, наши галерею навстречу полякам ведут?

– Да. От Копытецкой. Там шагов тридцать осталось. Но наши хотят ближе подойти, чтобы после того, как взорвут петардой их галерею, самим ударить первыми.

– И кто ж поставлен на это дело?

– Колоколов со своей вылазной ратью.

– Чет, куда ни плюнь, везде Колоколов?

– У него всю семью в Богоявленском убило.

Они снова замолчали, услышав приближение неприятельского разъезда. Когда конские шаги стихли, Настя подняла глаза на Зубова и залюбовалась его устремлённым куда-то взглядом.

– Глаза у тебя, Вань, голубые. Красивые. До того красивые, аж обжигают.

– Обжигающая красота! – хорошо сказала девка. Запомнить надо бы. Только глаз вот у меня один! Другой… – стучит ногтем, – стеклянный.

– Вань, а вот ты иногда так удивительно про любовь умеешь говорить…

– А ночевать мы здесь будем? – Зубов огляделся.

– Хоть бы и здесь. Под утро басурманы твои угомонятся, тогда и пойдём тихо бережком. Ну, Вань?…

Зубов закрыл глаза и еле слышно заговорил:

– Предать суду можно того, кто плюнул в саму жизнь. Жизнь не терпит предательства, она зовёт за собой, а человек волен сделать свой единственно выбранный шаг.

– Как я люблю, когда ты так говоришь, по-настоящему. А не то, что: здесь бери, здесь стреляй!..

– Разуму жизнь недоступна. Люби труд и в радости укладывай камни будущего храма, через это приходит любовь к самому храму. Разум медленно наполняется соком жизни и становится подобно ивовому кусту, поглощающему реку. Посмотри на Днепр. Такоже и человек. Если человек начнёт сопротивляться людскому потоку, то погибнет, а если станет частью потока, то сможет взять от него весь накопленный поколениями опыт и обогатить свой разум. Быть против потока – это взращивать гордыню, созидать в потоке – служить Богу и людям.

Что есть любовь, если нет поступка ради неё! Я не говорю только о подвиге. В ежедневном труде, иногда бессловесном, – тоже любовь. И она выражена в испечённом хлебе, в тёплой, бережно застеленной постели. Муж это почувствует и откликнется. Но он также почувствует, если его начнут запирать, точно добытую вещь. Добыча и охотник – это уже не любовь! Ты спишь, Настенька?

– Не-е-т, – слабо протянула девушка, даже не пытаясь разлепить веки.

– Господи, не дай мне пропасть в Твоей ладони, пока не исполню замыслов Твоих!

Сознание Ваньки Зубова проваливалось в сон, а губы ещё продолжали долго шептать, но с каждой секундой всё бессвязнее и слабее.

Их разбудили не утренние лучи солнца, а конские копыта. На этот раз разъезд двигался по противоположному берегу Днепра. Стук копыт был очень отчётлив, хоть всадники и находились ещё достаточно далеко. Из-за поросшего мелким кустарником холма доносились их раздражённые голоса. Зубов сразу понял, что обнаружить их будет при свете дня с другого берега совсем несложно, поскольку они оказывались как на ладони. Он принялся будить Настю, но та совершенно не могла высвободиться ото сна – настолько сильна и глубока была усталость. А время убегало осенней водою сквозь пальцы.

– Настенька, ну проснись же ты, девка глупая! – Зубов тормошил девушку, с тревогой глядя на холм, на котором вот-вот должен был показаться польский разъезд.

Отчаявшись, перекинул её на плечо и потащил вверх по склону, то и дело соскальзывая, падая, обдирая кожу на ладонях.

Только успел положить в корни дерева, а тут и они! Его заметили, пришпорили коней, замахали руками. Награда за поимку сказителя назначена высокая – значит, рванут в воду на конях и пойдут вплавь. Только бы её не заметили. Зубов посмотрел на Настю. Да вроде нет. Не должны заметить.

– Лежи тихо. Им я нужен. Как скроются, ступай в город!

Настя кивнула, опуская повинные глаза.

– Да не винись, Настёна! Бывай ужо!

Зубов прыгнул под берег и поехал на заду по скользкой глине прямиком к воде.

– Вота вам, псы заблудные! – погрозил чёрной фигой и нырнул в свинцовую ноябрьскую волну.

Два поляка на том берегу с разбега влетели в воду на конях. Остальные остались на суше, торопливо заряжая пистолеты.

Эх, если бы хоть чуть потеплее, Ванька бы обязательно дотянул до излучины, где слева поднимается крутой берег. А там уж его сам чёрт не достал бы.

Ледяная вода пробила до костей, иглами вонзилась в мышцы, потянула ко дну. Он попытался освободиться от тулупа, который набух и стал тяжёл, как валун. Но руки запутались.

Ехавшие по противоположному берегу поляки стреляли с локтя. Те, что плыли в воде, что-то кричали им. Но Ванька вдруг почувствовал смертельную усталость.

Прости мя, Господи, если не так жил!

Вода ломанулась в рот, течение раскидало волосы.

Несколько пуль ударились совсем рядом.

Но ему уже было всё равно – что пуля, что царь Водяной.

…Може, на соме прокатит!.. Зубов улыбался под водой и был едва различим.