Текст книги "Та еще семейка"

Автор книги: Алексей Макеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Такого-то числа июля текущего года от вас поступало заявление в управление полиции. Там указывалось: делая оздоровительную пробежку, вы видели гражданина Слепакова вблизи того места, где обнаружили тело убитого Ботяну. Поступало от вас заявление?

– Да.

– Слепаков с женой проживали этажом выше?

– Да… теперь не проживают… – как-то оцепенело добавил Хлупин и побледнел.

Холодно посмотрев на него, Сидорин продолжил:

– Вы бегаете по утрам для поддержания физической формы. По какому маршруту?

– Обычно через сквер и трамвайные пути, вниз, к реке. Потом вдоль берега до забора правительственных дач и обратно.

– Насколько мне известно, Ботяну нашли в противоположной стороне от вашего маршрута. Как же это вы заметили Слепакова?

– Иногда я меняю маршрут. Бегу вдоль бульвара, а потом вниз, к реке.

– Значит, именно в день убийства вы решили изменить маршрут. Чтобы увидеть Слепакова?

– Да нет. Просто совпадение.

Не спрашивая разрешения у хозяина, капитан достал сигареты, зажигалку. Долго, с досадой, неудачно щелкал. Когда закурил, придвинул вместо пепельницы стеклянную вазочку, зеленую, для коротких букетов.

– А вы сами знали убитого Ботяну? – снова спросил Сидорин, небрежно пуская дым.

– Не знал. – Хлупин сделал скучное лицо.

– А вот свидетель без определенных занятий Григорий Гутержиков утверждает, будто вы знали Ботяну. Незадолго до его смерти он два раза видел вас разговаривающим с этим молдаванином. Кстати, вором и наркоманом, по оперативным сводкам.

– Это вранье. Если от Гришки-бомжа, то тем более… Он за бутылку пива соврет что угодно.

– Хлупин, вы распространяли по двору слухи, будто бы Слепаков отравил вашу собаку… э… бассета.

– Бассета? Да, у меня была собака бассет. Но я никогда не распространял слухи, что ее отравил Слепаков.

– Это утверждает дежурная в вашем подъезде Кулькова.

– Она сама всем болтала про Слепакова направо и налево.

– Может быть, устроить вам очную ставку и перекрестный допрос в присутствии других свидетелей?

Хлупин потемнел, нахмурился. Такая перспектива ему, как видно, не очень понравилась.

– Как хотите, – пробормотал он. – Устраивайте.

– Пусть все, что я перечислил, пока не доказано. Но мотив для проявления неприязни, даже ненависти по отношению к Слепакову у вас был. Если Слепаков и виновен в смерти Ботяну, то нападение Ботяну на Слепакова могло произойти по вашей наводке. Так?

– Докажите, – еще больше помрачнел бывший прапорщик. – Я не пойму что-то, я кто? Обвиняемый? Или потерпевший?

– Вы, конечно, не обвиняемый пока. Вы потерпевший и… кое в чем подозреваемый.

– В чем же меня подозревают? Не понимаю.

– Не понимаете? – переспросил Сидорин, снова обращая к Хлупину откровенно неприязненный взгляд, и со злостью затушил в вазочке сигарету. – Скажите, гражданин Хлупин, у вас была интимная связь с женой Слепакова?

Хозяин квартиры вздрогнул и затравленно зыркнул в дальний угол, будто хотел там спрятаться.

– Н-но я… – неуверенно начал он.

– Да или нет?

– Полиции обязательно это знать?

– Полиция не из любопытства интересуется. А для того, чтобы сделать правильные выводы в ходе следствия, – повысив голос, пояснил Сидорин уклончивому экс-прапорщику. Повернув голову к стажеру, присутствовавшему в качестве писца, сказал: – Пиши подробно. Так была связь или нет?

– Да, была, – по лицу Хлупина расползлись бурые пятна.

– Я беседовал в больнице с Зинаидой Гавриловной Слепаковой, – продолжал Сидорин. – Она утверждала, что связь с вами произошла из-за принудительных мер, примененных к ней. Вы знаете, как квалифицируется физическое воздействие на женщину при склонении ее к половой связи? Изнасилование. Карается сроком до семи лет строгого режима. Как Слепакова попала сюда в первый раз?

– Она пришла добровольно. Вместе с дежурной по подъезду.

– Антониной Кульковой?

– Да. Кулькова сказала: «Зина… Зинаида Гавриловна хочет подтвердить, что ее муж не травил твою собаку».

– Значит, все-таки объявляли Слепакова виноватым в отравлении собаки, хотя и вы, и Кулькова наверняка знали: Слепаков здесь ни при чем. Что дальше?

– Кулькова предложила выпить кофе.

– И Слепакова согласилась?

– Согласилась.

– Кто готовил кофе?

– Кулькова. Она принесла из кухни чашки с напитком.

– И после кофе вы принудили Слепакову с вами…

– Я не принуждал. Она не сопротивлялась.

– Вы, гражданин Хлупин, прикидываетесь… гм… чудаком. Вы не поняли, что в кофе добавлен клофелин или другое расслабляюще-наркотическое средство?

– Я ничего в кофе не добавлял. У меня нет клофелина.

– И все-таки вы воспользовались ненормальным состоянием женщины… (Петракову.) Да пиши ты, чего уши развесил!.. Так вот, сексуальные действия с применением снотворных, расслабляющих и наркотических средств, обманом предложенных жертве, являются тяжким преступлением, караются законом наравне с групповым изнасилованием. Срок от семи до пятнадцати строгача.

– Повторяю, я ничего не знал и не добавлял в кофе! – крикнул Хлупин.

– Ну да, только пользовался телом женщины, которая не могла сопротивляться или позвать на помощь! – тоже переходя почти на крик, бросил Хлупину капитан.

Хлупин выскочил из-за стола, уронив ветхий стул, чуть было не рассыпавшийся. Он отбежал к двери на балкон, прижался спиной к стеклу. Его зеленовато-бледное лицо выражало панический ужас.

– Зина и потом приходила ко мне. Я ее не заставлял, не запугивал. Она сама, – говорил, трясясь как в ознобе, Хлупин.

– Мы еще выясним, кто ее заставлял и кто запугивал. И виновные понесут соответствующее наказание. – Сидорин слегка поостыл, вспомнив, что бедной Зинаиды Гавриловны нет в живых, прямых свидетелей нет, а вещественными доказательствами он не располагает. «Эх, спохватился… – упрекнул себя внутренне капитан. – А то бы я этого подлеца и консьержку живо оформил для следствия».

– Сядьте, – мрачно предложил он Хлупину.

Тот поднял стул, сел несколько в стороне от стола, скрестив на груди руки.

– Я лежал в больнице после сердечного приступа. Я думал, вы будете опрашивать меня как потерпевшего. Меня хотели убить, – сказал Хлупин с трагической интонацией, которая Сидорину показалась смешной.

«Ага, еще бы… Страсти какие… – рассуждал про себя издевательски опер. – Ты по утрам пробежки совершаешь, не куришь, не пьешь, сидишь на диете… А тут к предкам тебя отправить пытались… Ай-ай… Чуть все насмарку не пошло…»

– Ну, теперь приступим к опросу потерпевшего, – произнес удовлетворенно и жестко капитан Сидорин и сказал стажеру: – Пиши на новом листе отдельно. Слушаю вас, – добавил он, обращаясь к Хлупину.

Бывший прапорщик начал объяснять, как он привязывал к ногам медные пластины, а затем соединял их проводом с отопительной батареей для заземления. Стажер Петраков начал хихикать. Капитан на него цыкнул.

Хлупин довольно долго читал операм лекцию про различную электрическую заряженность земли и человеческого тела.

Сидорин смотрел на него и думал: «Не то хозяин квартиры придурок, не то наводит тень на плетень и хочет отвлечь меня от чего-то, лежащего в основе его поступков и всей этой истории. В результате два трупа: Слепаков и его жена. Почему первого травили и довели до самоубийства, а вторую нагло убрали? Кому они мешали? В чем главная причина? Хлупин общался с Ботяну, напавшим на Слепакова… А еще он говорил о чем-то с охранником из Салона аргентинских танцев Пигачевым, про которого мне шепнула в больнице Зинаида Гавриловна…»

– Почему вы уверены, что получили сильный электрический разряд по вине Слепакова? – прервал капитан занудную болтовню Хлупина. – Где доказательства, прежде всего медицинские, что ваш сердечный приступ произошел от электрического разряда?

– Но я же чувствовал, как меня ударило в ноги, а потом тряхнуло все тело…

– Где медицинское заключение, подтверждающее ваши слова? Его нет. Существуют только ваши ощущения, будто вас ударило током.

– А чем?

– Не знаю. И врачи не знают. Между прочим, они предполагают, что причина сердечного приступа не от воздействия электричества, а от испуга… Пугливый вы очень, гражданин Хлупин.

– Я не пугливый. На меня направили разряд электротока, чтобы я погиб, – упрямо твердил потерпевший.

– Квартира Слепакова тщательно обследована. Даже намеков на присутствие каких-либо электросистем не обнаружено. Кроме того, специалисты говорят: посыл тока к вашим пластинам либо невозможен в данных условиях, либо нужно создавать какой-то мощный, передающий ток в разных направлениях, накопительный агрегат, который без особой конструкции и длительных экспериментов просто исключен. Специалисты говорят, что это похоже на фантастику. И почему вы считаете, будто то самое непонятное воздействие на вас шло со стороны квартиры Слепакова?

– От кого же еще? Он жил прямо надо мной.

– А если это электричество, так сказать, ударило из квартиры Кульковой?

– Она в другой стороне по планировке. У нее двухкомнатная секция.

– Раз уж с вами происходят такие чудеса, почему бы электричеству не прибежать к вам оттуда? Короче, установлено одно: у вас случился сердечный приступ. А вот причина, которую вы указываете, и обвинение покойного Слепакова совершенно недоказуемы. Но то, что относится к вашим отношениям с женой Слепакова, а также знакомство с Ботяну и ваша клевета на Слепакова могут быть доказаны и подводят вас под статью.

Около станции метро «Чертановская» людно – конец дня.

Маслаченко купил бутылку портера и с наслаждением выпил, сидя на скамейке неподалеку от входа в метро. Еще приобрел булку с кремом; откусывая, медленно пошел к Варшавскому шоссе разыскивать нужный адрес. Нашел, призадумался, толкнул дверь – повезло, домофон сломан… Без осложнений поднялся в лифте на нужный этаж, позвонил в квартиру.

– Проходите, пожалуйста, снимайте пальто, – торопливо сказала невысокая женщина в больших очках на остром лице.

– Большое спасибо. Ряузова Нина Филипповна?

Повесив на вешалку пальто, освободившись от шарфа и войлочного пирожка, Маслаченко устроился на узком диване в одной из комнат уютной двухкомнатной квартиры. На полу коврики, на стенах фотографии в самодельных рамках, поблекшие эстампы – дань моде прошедшей эпохи. У стенного книжного шкафа икона Божьей Матери на аккуратной полочке с негорящей лампадой, с засохшими веточками вербы: все больше декоративно, но приятно, душевно. Книги – в шкафу и на двух этажерках. Остальная обстановка простенькая, небогатая. Конечно, телевизор, магнитофон – стандартный набор убогого комфорта.

– Хотите чаю? – с беспокойным радушием предложила Нина Филипповна.

– Нет, благодарю вас. Давайте сразу приступим к вопросам-ответам, – улыбнулся Маслаченко. – С какой целью вы передали мне информацию?

– Просил позвонить вам в последние минуты нашего общения Всеволод Васильевич Слепаков.

– Вы давно его знали?

– Больше двадцати лет. Мы познакомились на оборонном предприятии. Я пришла после института, а он там работал.

– Скажите, Нина Филипповна, в каких отношениях вы были с покойным Слепаковым? Я спрашиваю потому, что вы, насколько мне известно, возили его ночью в Барыбино. Находились там в небезопасной обстановке и затем, под утро, привезли в Строгино. Такое мероприятие… Ну, как бы точнее сказать… на такое согласится не всякая, даже хорошая знакомая.

– Я не просто знакомая. Шесть лет мы жили с Всеволодом Васильевичем в гражданском браке. У нас родился сын. Однако он встретил другую, Зину Юреневу, и скоро на ней официально женился. Я его нисколько не осуждаю. Всеволод Васильевич всегда отличался честностью, порядочностью, твердым характером. Но с судьбой не поспоришь. Так случилось.

«Вот логика, и совсем не бабская… – оторопело подумал Маслаченко. – Никакого осуждения, никакой злости и ревности. До такой степени эта женщина любила Слепакова, что просто поразительно».

– Слепаков помогал вам материально?

– Помогал. Сначала очень активно. И звонил, и заезжал иногда. Потом, с годами, меньше… Что ж поделать, время берет свое, отдаляет и охлаждает. Когда начались реформы, он как-то отстранился от нас. Я слышала, у него были неприятности на службе. А этим летом… прошедшим… его отправили на пенсию по выслуге лет. Кажется, Всеволод Васильевич очень переживал и вот – такая история.

Ряузова замолчала и как-то поникла. Ее скорбь показалась Маслаченко искренней. Странно, что она ни разу не высказала осуждения в адрес соперницы, отнявшей или, во всяком случае, ставшей причиной их разрыва. «А ну попробуем…» – со следовательским коварством решил сделать неожиданный психологический ход капитан.

– Вы знаете, Нина Филипповна, что три дня назад Зинаида Гавриловна Слепакова умерла в больнице? – спросил он.

– Как! – Нина Филипповна вскочила и, стоя, схватила себя обеими руками за горло. – Отчего?!

– От неправильно сделанного укола.

Ряузова пошатнулась, побледнела, оперлась на стол. Капитан Маслаченко быстро подхватил ее, посадил на диван.

– Воды? Может быть, валидол?

Нина Филипповна замотала головой.

– Господи, господи… За что? – Она сняла свои большие очки и смотрела в пространство испуганными близорукими глазами. – Бедная Зина, вот ужас… Хоть детей не осталось. – Она добавила это с невольной интонацией какого-то странного удовлетворения. – Кто же делал укол?

– Медсестра. Предполагается… то есть медицинская экспертиза показала, что убийственный укол дежурная медсестра сделала сознательно.

– Ее арестовали?

– Нет, успела смотаться… Я хотел сказать, успела сбежать да перед этим еще травмировать нашего сотрудника. Он сейчас в реанимации. Медсестра объявлена в розыск.

– Зачем она убила Зину?

– В этом следствие еще не разобралось. Данная сторона дела довольно темная. Будем работать, искать эту… сестру милосердия.

– Чудовище! – всплеснув руками, воскликнула Ряузова.

– Совсем наоборот. Привлекательная девушка. Внешне производит самое благоприятное впечатление. Двадцать два года.

– Что же происходит! Господи, что происходит! Вы ее поймаете? Скоро?

– Вне всякого сомнения, – с уверенностью в голосе успокоил женщину капитан Маслаченко, хотя не так уж стопроцентно мог бы за это поручиться. – А скажите, пожалуйста, Нина Филипповна, что с вашим сыном… от Слепакова? Где он?

– Все нормально. Дима окончил школу, работал помощником инструктора по дзюдо. Потом его призвали. Он служил два года в войсках специального назначения. Был в горячих точках. Где – не говорит. Сейчас демобилизован, пока работает у товарища в автосервисе. Готовится в военное спецучилище. – В том, как она это сообщила, слышалась покрывающая все печали материнская гордость. – Его оставляли по контракту. Но Дима хочет стать офицером. Не знаю… Я боюсь, там везде стреляют…

– Эх, Нина Филипповна, – с неожиданной досадой произнес Маслаченко, – и здесь стреляют. – Он посидел минуты две молча. – Расскажите по порядку, Нина Филипповна, что говорил вам Слепаков после того, как вы с ним побывали в так называемом феминистском клубе. В этом заведении, как его…

– «Золотая лилия». Туда по ночам время от времени съезжаются богатые дамы, которые… у которых ненормальные сексуальные пристрастия. И там перед ними показывают представление неприличного содержания.

– Это нам известно. К сожалению, законодательно полиция не имеет права вмешиваться ни в содержание их концертов, ни во что-либо другое, происходящее после. Если только в эти оргии насильно не втягивают несовершеннолетних. Тем более мужчины там не присутствуют. Мы не можем квалифицировать «Золотую лилию» даже как неофициальный публичный дом. Мы проверяли: клуб зарегистрирован под видом филиала международной организации по защите прав женщин. Теперь слушаю вас.

– Слепаков попросил меня отвезти его в Барыбино, чтобы забрать оттуда Зину. Он нашел в ее записных книжках вот эту карточку… среди массы телефонов, адресов и визиток.

– Простите, что перебиваю. Почему в вещах Зинаиды Гавриловны было столько адресов, телефонов, визитных карточек? Ее что-то связывало с бизнесом? – Опер внимательно разглядывал квадратик белого картона.

– Бизнес? Да нет, Зина была аккордеонистка. И на баяне, кажется, преподавала. А в «Лилии» она на синтезаторе сопровождала концертные номера. Когда из училища ее по сокращению штатов уволили, она, наверно, искала разовую работу. На свадьбах, каких-то юбилеях. Может быть, в клубах, на дискотеках. Нужно ведь где-то зарабатывать на жизнь.

– Что было дальше? – спросил капитан.

– Когда мы приехали, нас встретили довольно спокойно. Даже Севу пропустили смотреть кусочек этого варьете. И… в общем, мне было стыдно перед ним, а ему передо мной. Мы, люди старшего поколения, не привыкли к такому. Затем нас приняла директриса Илляшевская. Высокая дама лет сорока. Очень красивая, одетая в мужской костюм, средневековый, как бы придворный. Словом, будто в театре…

– Из-за чего произошел конфликт у Слепакова с Илляшевской?

– Он хотел немедленно забрать Зину из клуба. Правда, я всего этого не видела. Илляшевская приказала мне вернуться в машину и там дожидаться. Я послушалась, сижу в машине и вижу: двое здоровенных охранников тащат Всеволода Васильевича. Его скинули со ступенек и еще пинали. Я бросилась к нему, помогла подняться. Ему разбили лицо и зуб выбили. А мне велели забирать его и уезжать.

Послышались посторонние звуки из прихожей, открылась входная дверь.

– Кто это? – настороженно, хотя внешне безмятежно спросил Маслаченко, обернувшись к двери.

– Сын. Дима, у нас гость, – громко сказала Нина Филипповна. – Из полиции.

В комнате появился высокий плечистый парень в джинсах и свитере.

– Здравствуйте, – сказал сын Слепакова, чем-то еле уловимо похожий на погибшего отца, и сел рядом на стул.

– Дима, я рассказываю капитану Маслаченко о том, что мне сообщил Всеволод Васильевич ночью в машине.

– Можно мне присутствовать? – спросил Дмитрий.

– Можно, – согласился капитан, разглядывая его. Парень капитану понравился: лицо возмужавшего на преодолении опасностей и трудностей молодого человека. Видно, что культурный, правильно воспитанный умной матерью. Скромен, понятливый твердый взгляд, хорошее физическое развитие. «К нам бы в отдел такого. Достойный опер бы получился».

– Продолжим, Нина Филипповна, – предложил Маслаченко.

– Я хотела вам объяснить… простите, как ваше имя-отчество?..

Капитан назвал.

– Я сразу хотела сказать, Андрей Андреевич, мне показалось, что Всеволод Васильевич был в ту ночь не в себе. Просто видно: человек болен. И может быть, психически. То, что он говорил, ужасно. Будто бы, по наущению какого-то Хлупина, на него напал бандит и хотел отнять пенсию. Будто бы Хлупин ожидал другого результата, а Всеволод Васильевич, защищаясь, не желая этого, случайно… как это выразиться… придушил нападавшего. Он скрыл это от полиции, боялся, что ему не поверят… не поверят, будто он только защищался и не хотел убивать.

– Такое, наверно, могло случиться? – вопросительно сказал Дмитрий, взглянув на полицейского.

– Следствие должно было установить факт нападения, – скучливо отреагировал Маслаченко, зная, как иногда неблагополучно складываются обстоятельства для защищавшихся, но «превысивших степень защиты» граждан.

– Свидетелей-то не оказалось, – продолжала Ряузова. – Всеволод Васильевич, видимо, очень переживал. Тем более поступил донос Хлупина…

Маслаченко остановил ее:

– Я все это знаю. Я сам, по заявлению Хлупина, дважды вызывал Слепакова и беседовал с ним. К сожалению, мне пришлось присутствовать при его самоубийстве. Он и правда был не в себе. Я пытался его остановить в последний момент. Обращался к нему, просил. Напрасно, он не слушал уже никого. Скажите, что еще говорил Слепаков в машине?

– Я отнесла то, что он говорил, к его повредившейся психике. Например, он упорно настаивал, что с помощью электрического прибора убил того самого Хлупина. По-моему, это была больная фантазия.

– Не совсем. Хлупина он не убил, но, видимо, каким-то образом воздействовал на него. Потому что утром Хлупина увезла «Скорая помощь» с тяжелым сердечным приступом. Что это означает? Следствие не обнаружило ничего, на чем настаивает Хлупин. Тип вообще крайне противный и подозрительный. Все, в чем он обвиняет Слепакова, пока недоказуемо. И может получиться, как у нас принято говорить, «глухарь». Во всяком случае, Хлупин уже чувствует себя нормально, находится дома. Что еще говорил Слепаков?

– Он сказал: там банда. Старуха, дежурная в их подъезде, кажется, натравила («накачала», как он выразился) против него Хлупина. А Хлупин того бандита. Когда мы ехали в Барыбино, Всеволод Васильевич что-то упоминал про наркотики. Вроде бы на этаже у него кто-то связан с наркотиками, и консьержка, и который ее замещал на ночь… По-моему, молодой таджик. Но я не очень хорошо запомнила его слова.

– Теперь вопрос вам, Дмитрий, – опрашивал дальше опер.

– Можно на «ты», товарищ капитан. А то я как-то не привык… – усмехнулся Дмитрий.

– Ладно. Поясни: когда ехали с похорон, за вами следовал серый «Шевроле». Почему ты так решил? Ты уверен, что это было преследование?

– Конечно. Я проверял. Несколько раз менял ряд, пока двигались по проспекту Мира, потом у Сухаревской выехал на Кольцо и гляжу: «Шевроле» – как привязанный. Я туда-сюда, никак не мог оторваться. Только уже позже, у Серпуховского вала. Перед этим разворот надо сделать… А тут затор… Ну, я прямо по тротуару и в переулок… Только так избавились.

– Кто бы это мог быть? Как думаешь?

– Думаю, послали те, кто видели маму в «Лилии».

– Чего им было нужно? Твое мнение.

– Может, поговорить хотели, припугнуть. А то и пальнуть из ствола в суматохе… Там ведь везде пробки. Кольцо переполнено, шум, гул… Никто бы не заметил. Решили убрать все возможные зацепки. Или просто установить, где живет… Все-таки я за маму испугался. Поставил наши «Жигули» на время к товарищу в гараж. И маму попросил к вам в управление не ходить, как бы не засекли.

– Вряд ли ради Нины Филипповны они установили бы ежедневное дежурство, хотя… Ты поступил правильно. Пока лучше быть осторожнее. Не желаешь к нам в контору? Ну, поучишься сначала… а?

– Да нет, спасибо. Я уж по специальности, как служил. Рассчитываю стать офицером спецназа. А по поводу «Лилии» у меня есть план. Хочу вот… попробовать.

– Ничего не делай, не поставив меня в известность, – строго сказал Маслаченко. – Мало ли что случится, один не выберешься. Звони, если что. Предположительно, и «Лилию», и «Аргентинские танцы», где тоже работала Зинаида Гавриловна Слепакова, крышуют очень опасные акулы теневого шоу-бизнеса. Плюс наркота. Дело нешуточное, учти, Дмитрий.

– Выпейте все-таки чашку чая, Андрей Андреевич. И надо вам перекусить, наверно, целый день на ногах, – стала уговаривать Ряузова.

Маслаченко вежливо отказался. Убрав в карман карточку с указанием местоположения «Золотой лилии», паролем «Люба» и фамилией директрисы, он надел пальто, попрощался и вышел во двор.