Текст книги "Земля — Сортировочная (сборник)"

Автор книги: Алексей Иванов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Душно тут… – сказал Маза и помахал на себя ладонями. – Пойдемте с тарелками на улицу.

– Кто ест на улице – подобен собаке, – назидательно изрек Барабанов, имевший собственный интерес оставаться за столом. – Я попью из твоей кружки…

Барабанов придвинул к себе эмалированную кружку Мазы и налил в нее из большого закопченного чайника.

– Опять кусочничаешь? – строго спросил Маза.

– Кофейный напиток, – словно не слыша, откушав из кружки, сказал Свинья. – Типически. С какавеллой и фр–косточкой.

– Пока тебя не было, Маза, Свинья стал совершеннейшим образом махровым кусочником, – поведал Пузан. – Ходит в чужих тапках, да книги чужие читает, да ест чужими ложками, а если кто справедливо протестует, то называет их ктырями. Со стороны Николая Маркова имели место быть многократные обещания «дать в дыню».

– Николай Марков – чепуховый человек, горячая голова, – возразил Свинья. – Права морального не имеет.

– Даст в дыню, вот и все твое моральное право.

– Вы лучше расскажите, как поживаете, – предложил Маза. – А то с первых–то минут как давай околесицу нести… Где все?

– Все – везде, – сказал Свинья. – Внуков на сутки ушел за хортобионтами. Николай Марков, наверное, игре на гитаре предается, а растворы вместо него Пальцеву Александр Сергеевич Пушкин готовит. Бобриска, толстопятая, у себя сидит. Витька вот перед тобой, если ты не обратил внимания…

– Да и Свинья перед тобой, – вставил Витька.

– Пальцев куда–то убежал. Ричард, наверное, у себя на кровати лежит, обижается, что мы тут без него…

– Так надо его позвать сюда, – заметил Маза.

– Тогда он еще больше обидится, что мы его раньше не позвали, – сказал Пузан.

– Ричард совсем скурвился, – продолжил Барабанов. – Начал писать рассказы из своей жизни. Стал невыносим. Страдает. Надысь беда с ним приключилась. Бобриска–то ведь в столовку почти не ходит, диетой открещивается, худеет. А как–то раз Ричард заприметил ее здесь и говорит: что, мол, Бобриска, кончились сухари под матрасом? Пошутил то есть.

Бобриска, как водится, взор потупила, да вздохнула кротко, да отвернулась, да прошептала: «О господи!..» Что тут с Ричардом было!.. Побелел, да почернел, да снова побелел, да глазами как сверкнет, да как заверещит тонким голосом: «Шуток не понимаешь, дура!..» Дернул углом рта, да бежать в полумрак.

Тут и Свинья, и Пузан, и Маза почувствовали, что где–то рядом с ними находится зона такой гробовой тишины, что даже ветер дунул туда, как в вакуум. Они оглянулись – в дверях столовки стоял Ричард.

Это был миниатюрный молодой человек с маленькими усиками, шапкой черных растрепанных кудрей и глазами, полными безмерного трагизма. В руке он держал тарелку, словно просил в нее милостыню. Кудрявый чуб упал на бровь, лицо окаменело, а глаза уставились в пустоту.

– Да что же это такое, а?.. – спросил Ричард, развернулся и, пошатнувшись, вышел вон.

Свинья помолчал и смущенно потер глазик, скосив другой на Мазу.

– Ричард сейчас о Барабанове и слышать не может, – сказал Витька. – Свинья–то учудил, из ботаники–то давай параллели проводить и говорит про Ричарда, что тот является мужским заростком…

– Так оно и было, – авторитетно согласился Свинья. – Еще было мною сказано, что он – настоящий, но маленький мужчина. Ричард–то лыко в строку, да к ножу. Еле я ноги унес. И остальные части тела.

– А как Николай Марков? – спросил Маза.

– Николай Марков?.. – Барабанов почесал гриву. – Николай Марков пишет поэму. Называется «Песнь о Свинье». Рассматривает разнообразные аспекты моей деградации. Всюду ходит в пиджаке на голое тело. Надысь опять же Пальцев отлавливает его и вопрос ему в лоб: «А почему это вы, Николай, так одеваетесь?»

– А он что? – спросил Маза.

– А Николай Марков в ответ: «Потому что я молодежь». Пальцев–то ничего не отразил. С Пальцевым–то беда. Внуков с ним в конфронтацию вступил, даром что тот ему ни сват ни брат. Намедни сидим мы в лабе, букеты определяем. Пальцев подобно мыши в справочник зарылся, листал, да сопел, да палец слюнявил, пыхтел чего–то, за голову хватался. Внуков наблюдал–наблюдал да не выдержал, рукой на него махнул да говорит: «Ничего не соображает!»

– Факт, ничего не соображает, – согласился Маза.

 – Да что ж такое–то!.. – неожиданно закричал Витька. – Что ж ты творишь–то, свинья проклятая!..

– Я нечаянно, – быстро сказал Свинья, отодвигая Витьке его кружку, из которой кусочничал. – И вообще, Витька… Если бы у меня были такие же мерзкие рыбьи глазки, я бы ни за какие коврижки их так не выпучивал…

– Пр–р–роклятая свинья!.. – зарычал обомлевший Витька.

– Да ладно, Витька, – перебивая Пузана, примирительно сказал Маза, ибо знал, что иначе Свинья и Пузан моментально скатятся на неразрешимую, как квадратура круга, проблему: кто из них двоих является дураком. – Чего ты раскипятился… Реагируешь подобно больному психической болезнью…

– Какой еще болезнью? – спросил злой Витька.

– Манией ничтожества.

– Вот ты какой, Маза, на поверку–то! – торжественно объявил Витька и разочарованно закряхтел: – Э–эх–хе–хе!.

Маза и хортобионты

Я сижу около догорающего костра. Подо мной – полено, у ног – груда черных головней в белом воротнике пепла, где вяло зажигаются и гаснут рубиновые огни. Вокруг меня высокая луговая трава, в которой стрекочут хортобионты.

Хортобионтами называются обитатели этих самых луговых трав. Внуков целые сутки отлавливал их, каждые три часа проверяя ловушки, и рассовывал по пузатым бутылкам темного стекла, которые прозваны морилками. За эти сутки он ужасно устал и, едва пробило полночь, убежал есть и спать. А я остался.

В гости к Внукову я собрался, только когда день уже иссяк и все тонуло в синеве. С холма, откуда я спускался, было видно, как из рощи и кустов на берегу от воды подымается туман. Далеко впереди светлел хребет плотины, заросший желтой травой с розовыми разводьями клевера. У подножия его торчала изгородь, чтобы, видимо, не пробрались шпионы. От моих ног до плотины вся долина шевелилась, переливалась в сумерках, а в небе, как удар подковы, засветился белый, теплый месяц. За водохраном черными зубцами стоял лес. Мне было весело и жутковато.

Когда я один, я отчетливо понимаю, что занимаюсь чепухой, смеюсь над ерундой, несу чушь и вообще дурак. А с недоумками все это куда–то пропадает. Я ничего не могу поделать, но с ними мне так радостно, что я не помню ни о том, что Хвостик меня не любит, ни о том, что чертов роман не пишется. Когда я с ними, все это представляется мне такой мелочью, которую можно поправить одним движением пальца. И после этого еще долго мое отчаянье и тоска не могут вытеснить из меня легкой грусти и сожаленья, словно я оказался глубоко в своем будущем, откуда на мой сегодняшний день можно смотреть только так.

Внуков похож на старика – весь в каких–то морщинах, глаза хитрые, сутулится, говорит глухо да все кряхтит да хехекает. Убегая, он сунул мне листочек, где было стихотворение, написанное им за прошедшую ночь. Я достаю его, поворачиваю к костру и с трудом разбираю черные буквы на багровой бумаге:

Приемник ловит мегагерцы невидимых станций.

Я верую, что где–то люди не спят,

Хотя нелепо думать об этом,

Имея возможность обрести пресловутый покой.

Наличие странных гипотез рождает

Ночных чудовищ леса,

Тревожно шумящих в кустах.

Луны не видно, – несомненно, она съедена.

Звезды абсурдно неизменны,

И лишь на одной заметно движение:

Подобно двум крестам, шевеление жизни.

Конечно, там кто–то умер

И силится дать знать об этом

Иным мирам.

Больше нет никого.

Хортобионты мягкими тенями

Ползают вокруг меня

И поют свои нескладные песни.

Ветви бересклета волнующе шепчут мне:

«Са–а–адри, мана–а–адри…»

Часы исчезли,

Ведь будильник нельзя разыскать на лугу.

В таких случаях силы Травяной Империи

Способны играть со мной злые шутки —

Мне недоступно время.

Я нащупываю ногой хвоинку

И бросаю ее в недра костра —

Он удовлетворен переменой в моем настроении…

Мир, устав ждать моего сна, не выдерживает

И приоткрывает завесу над своими тайнами.

Чу! Слышен скрип его оси,

Видны все трещины в хрустальной тверди —

Не все прекрасно в темноте!

Но время на моей стороне —

Оно движется.

Да–а, брат Внуков…

Вот сижу я здесь один и рад этому одиночеству. Нежный лепесток яркого света уполз на другую сторону земного шара, и я оказался напротив звезд, напротив мироздания, центром которого Хвостик не является. Жуткая перспектива ледяных тысячелетий помрачает рассудок. Я вижу исполинские зубчатые колеса Вселенной и медленно вращающиеся шестерни галактик…

Схожу с ума, факт. То ли крыша поехала, то ли глюки. Институт – научно–исследовательский, географический пункт – конкретный, время – московское, а я очутился посреди странной полночной жизни. Кто–то огромный, как слон, ползает в лесу, шевелится, дышит, да башкой трясет, да кустами трещит, да длинными ручищами за верхушки сосен – цап. А в долине по серебристой траве стремительно носятся тени полупрозрачного свойства. На лугу, слепо блестя стеклами, стоит наша банька с биостанции. Луна переливается, словно новогодняя игрушка, то истаивая до месяца, то расплываясь диском. По шоссе быстро идут два шпиона – воротники подняты, шляпы надвинуты на черные очки, за ручки, подобно кастрюле, несут большую мину, которая громко тикает. В ярко–синем небе медленно и очень высоко проплывает, как рыба, троллейбус со светящимися окнами и грациозно размахивающими усами на крыше. Ай–яй–яй, беда со мною!..

Внезапно темная тень проносится над моей головой, и в кроне тополя у дороги я слышу сильный удар. Ствол вздрагивает, в ветвях громко хрустит, шумит, и на траву тяжело падает девушка, излучающая тонкое голубоватое сияние. Она немедленно вскакивает и принимается прыгать, пока не вцепляется руками во что–то запутавшееся в листве. Повиснув, она несколько раз дергает ногами и снова рушится вниз, но теперь уже с бешено вертящейся метлой. Девушка прижимает ее животом к земле, а метла, отчаянно вырываясь, подпрыгивает и ездит взад–вперед.

Я, оказывается, уже бегу к дереву и коленями падаю на елозящее помело.

– Ведьма, что ли?.. – спрашиваю я недоверчиво.

– Ну, – говорит она.

Я внимательно гляжу на нее. Она усаживается на метлу задом, задирает руку и лижет ссадину на локте длинным и раздвоенным, как у змеи, языком. Кого–то она мне напоминает.

– Где–то я тебя видел, – говорю.

– Так я же на биостанции и работаю, препаратором. А ночью – ведьма.

– Точно! – вспоминаю я. – Тебя Таней зовут. А меня Мазой. За ненормальность.

– Сильно ненормальный–то? – интересуется.

– Порядком, – сознаюсь. – А чего ты в дерево врезалась?

– Да метла у меня старая, с норовом. Как взбесилась – так и будь любезен… Ладно, Маза, спать охота. Бери ее, да пойдем.

Мы встаем и крепко хватаем метлу за оба конца. Вброд по мерцающему ночному лугу мы идем к баньке, и та, завидев нас, как–то сжимается и грузно отпрыгивает боком, звякнув стеклом.

– Тпру, гулявая!.. – строго кричит Танька, и мы забираемся внутрь.

Баня понуро ползет обратно, приминая траву, тяжело вскарабкивается на склон, из которого одиноко торчат две куриные ноги, и со вздохом садится на них. Танька из дверей выпускает метлу, и та, подобно голубю, уходит в звездный рой.

– Не опаздывай завтра!.. – ей вслед кричит Танька и оборачивается ко мне. – Пойдем, Маза, колыбельную мне споешь.

Она вдруг плавно, неторопливо прыгает с порога и летит вперед над тропинками биостанции. Завидуя и страшась, я так же медленно прыгаю сам. Мое тело словно попадает в тягучий, но легкий поток, и я, разгребая синеву позеленевшими руками, плыву за Танькой и вижу, как моя бледная тень скользит по траве.

Мы пролетаем мимо лабы, в глубине которой тускло бликуют микроскопы, мимо домиков Пальцева и Тимофея Улыбки и друг за другом ныряем в открытое окошко. Танька опускается на свою кровать и натягивает на себя смятое одеяло, а я пристраиваюсь на стул, и на меня незаметно наваливается моя обычная тяжесть. Я озабоченно проверяю, не потерял ли я тетрадку, и Танька, видя ее в моих руках, спрашивает, что это.

– Пишу роман, – говорю.

– Дай почитать, – требует Танька, и тут же тетрадь оказывается у нее.

Я открываю рот, чтобы опротестовать, но вместо этого сообщаю:

– Я спою тебе колыбельную, которую сочинил для своей любимой, правда, ей не понравилось, но уж извиняй.

– Стихов, что ли, не любит? – ревниво спрашивает Танька.

– Меня, – грустно объясняю я.

– Ладно, не ной, – отрезает она. – Это все ерунда. Давай пой свою песню.

Песня моя немножечко нескладная и, к сожалению, почти без смысла. Это лишь теплые, ласковые слова, целью своей преследующие создание комфортных для сна условий.

Баю, баюшки, баю,

Не ложися на краю,

Придет серенький волчок

И укусит за бочок.

За окном темным–темно,

Милый Хвостик спит давно,

 Спит и лось, и слон, и кит,

Перес да Куэльяр спит.

Светит полная луна,

Мне не спится ни хрена.

Всех, кто нынче были злы,

Ночью скушают козлы.

Ночью встанут мертвецы,

Будут трескать огурцы,

А несчастный божий дух

 Будет чертыхаться вслух.

Крикну, землю обойдя:

Нет прекраснее тебя!

Нет прекраснее лица,

Ламца, дрица, гоп–ца–ца.

Баю–баю, баю–бай,

Поскорее засыпай…

Я умолкаю и гляжу на Таньку. Она уже спит. Значит, мне пора уходить. Только осторожненько, на цыпочках!..

Маза и ведьмаки

Хлопая себя по животу, я выхожу из столовки. На биостанции пусто, все работают. Утро яркое, как электросварка. Висят стрекозы, в кустах ходит ветер. Откуда–то появляется Танька–ведьма и идет ко мне. На ней джинсы и майка, на глазах козырек кепи.

– Сколько тебя ждать–то можно? – спрашивает.

– А откуда я знал, что ты ждешь?.. – удивляюсь.

– Знать надо, – ворчит. – Пойдем, дело есть.

– Какое дело? – спрашиваю.

– Тебя на ЛЭП звал Тимофей. Он решил, что это ты обозвал его пса Кондея водомеркой, щитнем, водяной блохой.

– Вот только собак я еще и не обзывал, – говорю.

Мы вместе направляемся к шоссе. Танька достает мою тетрадь и отдает мне.

– Прочитала? – интересуюсь.

– Ну, – отвечает она, и я не понимаю: она врет или как?..

– Какие эпизоды тебе понравились больше всего? – строго спрашиваю я. – На каких героев ты хочешь быть похожа?

– Отстань, а? – злится Танька. – Белиберду какую–то настрочил…

Я обижаюсь и замолкаю. Мы выбираемся на шоссе и двигаемся к ЛЭП.

– Приворотное зелье для Хвостика делать будешь? – спрашивает Танька.

– Какое зелье? – с неохотой бубню я.

– Совсем дурак, да?

– Да.

– Ну все, не ной.

– Не умею я зелье делать, – говорю.

– Я, конечно, помогу. Только это сложно.

– Уж просвети, – бурчу.

– Слушай, Маза, не выделывайся, – снова злится Танька. – Понял, да?

– Понял, да, – огрызаюсь я.

– Вот скажи: что у тебя в жизни любовь изменила?

– Ничего не изменила, – говорю. – То есть все. Жить не хочу.

– Нет, не это.

– А я откуда знаю – то не то! Знаешь – так сама говори!

– Не ори, понял?!

– Понял!

– Вот так… Ну, ты стал добрее, красивее в душе? Можешь совершить благородный бескорыстный поступок?

– Могу, – соглашаюсь, застеснявшись.

– Значит, что с тобой произошло?

– Беда.

– Произошло очищение, усвоил? Ведь любовь, Маза, алогична только внешне. В действительности же она очень тонко отрегулирована. Не случайно же к ней способны лишь сложноорганизованные натуры. Будь она хаосом, она бы их разрушала.

Мы поднялись на холм. Две птицы, вереща, пронеслись над нами. На асфальте валялись шишки. Из–за леса, подобно медведю из берлоги, выбиралось толстое белое облако.

– Молчи, рот закрой, – говорит Танька. – Основной принцип приворотного зелья таков. Если человек любит, то очищается. Душевно, естественно. И наоборот, если очищается, то и любит.

– Ну, – поддакиваю заинтересованно.

– Не нукай, не оседлал… Процесс возбуждения любви идет в четыре этапа. Первый – приготовление зелья–экстракта из дурманил, эмоциогенов и кровососных трав. Второй – самоочищение. Там свои фазы, но о них потом. Третий – очищение экстракта. То есть добавляешь в него свою кровь и смесь пропускаешь через перегонный куб на огне семилетнего сухостоя. Тогда и получается непосредственно зелье. Любовь и кровь – это тебе не банальная рифма, а отраженное в идиоме поэтическое осмысление глубинной сущности явления. И четвертый этап – очищение возлюбленной. Тихонько подсунешь своему Хвостику зелье, она выпьет, чувства окрепнут, суенравие сойдет на нет, и разбуженное сердце потянется к тому, чьей кровью возбуждено. Просто?

– Ну, да… – соглашаюсь, подумав.

– Вот тут я тебе травы выписала, по латыни и просторечные названия, – говорит Танька, доставая какую–то бумажку. – Со своими дураками собери их для экстракта. Если засомневаешься – посмотри по определителю или сходи к Пальцеву. Все?

– Все, – киваю я. – Вот и ЛЭП.

Танька улыбается мне, делает ручкой и разворачивается. Отойдя немного, она вдруг прыгает вверх, превращается в птицу и над дорогой улетает обратно к биостанции, громко хлопая крыльями.

Я перебираюсь через лужу в канаве, через бурьян и иду по петляющему между опор ЛЭП проселку. Надо мной висят стрекочущие провода. Проселок задавлен лениво выбирающимися из земли сизыми валунами в рыжем меху, стиснут лесом и задушен малинником. Над дикой рожью и гречихой между камней воздух тихо трепещет. Вышки ЛЭП, качаясь, шагают мне навстречу, перешагивают меня и уходят назад. Мне кажется, что что–то не так. Я задираю голову и в ослепительно синем небе вижу белую луну и слабое мерцание звезд, словно зеркало на дне реки. Тающие огни усыпали все небо. Мне опять становится жутковато.

Поднимаюсь на пригорок и вижу Тимофея Улыбку, который сидит на бетонном башмаке опоры. Заметив меня, он начинает ухмыляться. Я не спеша подхожу и, согнав шмеля, усаживаюсь напротив него на торчащий из травы изгиб огромной автомобильной покрышки.

– Так, значит, из городу приехал?.. – осведомляется Тимофей.

Премерзкая, скажу я вам, у него улыбка.

– Ага, – говорю.

– И как там?

– Нормально, – осторожно отвечаю.

– И значит, как приехал, так Кондея моего и обозвал, да?

Он поднимает ладонь, и я вижу под ней пса с высунутым языком. Я сбит с толку и молчу.

– А троллейбус не ты приваживаешь? – проницательно смотрит на меня Тимофей.

– Какой троллейбус?.. – нервничаю я.

– Да ты не ври, не ври, землячок, – ласково так, сволочь, убеждает. – Я же все равно косточки твои обсосу. Уйду на кудыкину гору за семь тропинок три притопочки, сяду на кол и обсосу. Так что давай говори, а то в валета превращу…

– Да не знаю я про ваш троллейбус!.. – воплю я в ужасе.

– Не знаешь?!. – орет Тимофей, вскинувшись, но тотчас съеживается, только улыбка его проклятая еще шире расползается. – Ну, ладушки, ладушки… Только вот на мухоморе–то зубки человеческие отпечатались… Понял, землячок? Ты учти это, бойся…

– Чего мне бояться?.. – трясясь от страха, протестую я.

Тимофей еще раздвигает улыбку, и я вижу, что она уже стала шире лица – губы висят в воздухе по обе стороны головы.

Волосы колыхаются на моем затылке.

– А кто Утопленника надумал хватать? Лето настало, человек утомился на дне жить, вышел на солнышке полежать, а его давай за руки–за ноги в «скорую помощь»! Живого–то утопленника – и в морг!.. – тут я дар речи теряю, а Тимофей все говорит, да расплывается, да глазками хитрыми светит. – Ты строй ангелочка–то, строй… Все равно никуда не кинешься, ноженьки–то – ап! – мертвенькие!..

Я роняю взгляд на колени и вправду чувствую, что ноги немеют.

– Я тебя, сердынько, еще до кукушкина плача съем. Не увидишь ты, как придут за тобою девять волчьих голов на крысиных хвостах, не услышишь, перышко ты мое, как воробышки завоют!.. – он вдруг резко наклоняется ко мне, приближаясь сразу на полтора метра, а я подпрыгиваю, окатываясь ледяным потом. – А кто на Бабкином лугу микрорайон построил?.. – хрипит он. Улыбка у него уже, наверное, метр от края до края и все растет, растет… – Мы и глазом моргнуть не успели, а там уже котлованы и краны, а?.. Это на Бабкином–то лугу, на зенице ока?..

– Да отстаньте вы от меня! – не выдержав, воплю я. – Чего ко мне привязались?.. Не знаю я ничего!.. Сам–то кто такой?!.

– А сторож я, – улыбаясь, вдруг тихо и добродушно поясняет Тимофей. – Биостанцию вот сторожу, баню, чтоб не бродила, дорогу, лес вот, реку, чтобы не виляла, плотину, чтобы злые люди не заминировали, водохран… Да все сторожу, мир сторожу, небо, звезды, космос!.. Я же здесь не к вам, дуракам, приставлен, а к Великой Дыре за Багаряком, из которой время течет…

– Какое время?.. – совсем опешиваю я.

– Ну, землячок, как это – какое? Нормальное… Сугубо Человечее. Ведь только человек его ощущает, а природа–то вечна, ей что минута, что миллион лет… Вот у нас, на Земле, источник времени здесь. А я караулю, чтобы не уперли.

– А я тут причем?! – вою я, хватаясь за башку. Мне понятно все, кроме одного – каким образом я тут замешан?!

– А тебя я сожру!! – звериным голосом рычит Тимофей и бросается на меня. Пасть его распахивается по всей своей неимоверной ширине, и две сотни зубов сверкают на солнце.

Я каким–то образом оказываюсь уже в кусте малины. Пока Тимофей перелезает покрышку, я кидаюсь прочь по заросшим гречихой рытвинам и рассохшимся пням. Тимофей необычайно ловко и быстро карабкается за мной, качая своей улыбкой, как самолет крыльями, и над улыбкой желтым светом пылают два его глаза.

Я долетаю до опушки и чешу дальше, не чуя от страха ног под собою. Тимофей своей улыбкой врезается в лес и ворочается позади, не в силах продраться двухметровыми губами между деревьев.

– Ну, землячок!.. – кричит он. – Жди своего, коли ушел!.. Повезло тебе, что мне доброта моя жрать тебя не позволяет!..

А я бегу, бегу, бегу, да по лесу, по лесу, по лесу, да по лугу, по лугу, по лугу, да вниз с холма по пальцевским грядкам с опытными посевами, да через забор на биостанцию.

Злобные недоумки

С утра по распоряжению Пальцева все пошли строить теплицу, а Маза решил собирать травы из полученного списка. Сначала он попытался уговорить Барабанова пойти с ним. «Ага, – сказал Толстая Грязная Свинья, – сейчас все свои важные дела брошу и пойду с тобой ерундой заниматься, а ямы будет рыть Александр Сергеевич Пушкин». Тогда Маза забрал массивный том «Определителя высших растений», принадлежащий Николаю Маркову, и отправился один.

Он вышел на луг, по которому гулял ромашковый бриз, сел на склоне берега и открыл талмуд. На титульном листе справочника, где значился коллектив соиздателей из шести академиков и восемнадцати професоров, рукою Свиньи было написано: «Николаю Маркову в знак благодарности за помощь при написании этой книги от автора». Маза нашел по оглавлению «плантаго майер», необходимый в зелье для крепости любви в странствиях, скитаниях, паломничествах и поисках истины, и углубился в созерцание.

– Здравствуй, – услышал он через некоторое время над собой и, подняв голову, увидел Бобриску.

Это было прелестное кудрявое существо с глазами полными покоя и веры в человека. Оно было столь непорочно и чисто, что в его присутствии даже белый медведь мог почувствовать себя бурым. Солнечный свет вокруг него тихо трепетал от нежности и умиления. Звали Бобриску Ирочкой Бобровской.

– Зачем у тебя определитель? – спросила Бобриска. – Это ничего, что я вмешиваюсь?..

– Ничего, – сказал Маза. – Мне надо найти эти растения.

– А почему твои друзья тебе не помогают?

– Не друзья они мне, – мрачно сказал Маза, – а ренегаты.

– Хочешь, я тебе помогу? – предложила Бобриска.

И до обеда они добросовестно ползали в чаще трав среди хортобионтов по всему лугу, от дальней сосновой опушки до блещущей реки, а над их головами вращался сумасшедше–синий небосвод, да с каждым часом со всех сторон все сильнее стискивало чудовищное давление зноя.

Набрав огромный букет, Маза отнес его на биостанцию в гербарную комнату и пошел в домик к недоумкам, которые на обеденном перерыве, откушав, собирались пить чай.

– И мне чаю, – сказал Маза, входя.

– Правильно!.. – закричал Ричард со звоном в голосе. – Теперь мне кружки уж точно не достанется!..

Маза сел на койку и сообщил:

– Никто, никто не хотел помочь мне собирать траву. Я пришел, чтобы засвидетельствовать вам свое презрение.

– Адекватно, – строго ответил ему Николай Марков для интеллектуализации беседы.

Николай Марков был очень, очень высок, тощ и мрачен. Глаза его смотрели только прямо и никогда не мигали. На его, по выражению недоумков, «поросшем бровями» лице лежал отпечаток загадки и иномерного знания.

– Тортик–то вы уже съели? – без подвоха спросил Маза у Николая.

– Какой тортик? – вскинулся Ричард, широко раскрыв глаза.

– И правда, какой тортик? Не было никакого торта, – твердо заявил Николай Марков и обратился к Свинье: – Скажи, ты помнишь какой–нибудь торт, хоть один?

– Значит, съели и ни единой душе не сказали?.. – тонким голосом переспросил Ричард.

– Наврали тебе, Ричард, злые языки, – возразил Свинья.

– Сволочи… – Ричард тихо покачал кудлатой головой.

– Мой лучший друг украл у меня часы и ничего мне не сказал, – проскрипел Внуков, который любил иногда изъясняться коротенькими притчами. – Так бы я ему и поверил…

– Да все вы!.. – Ричард в отчаянии махнул рукой. – Намеднись иду вечером из лабы, глядь – Бобриска тортом обжирается. Я в гости захожу, сижу, ноль внимания. Тогда, говорю, угостила бы, говорю, что ли. Она сунула мне какой–то заплесневелый сухарь и говорит, что больше ничего нету…

– Факт, не было, – осторожно заметил Барабанов. – Известно, кто ее саму угостил очень маленьким кусочком.

– Конечно не было!.. – ломким голосом закричал Ричард.

Пузан стал разливать по кружкам вскипевший чай и сказал:

– Мнительный ты больно, Ричард…

– Помолчал бы ты хоть пять минут!.. – простонал тот.

Все без слов стали брать чай. Ричард сидел и глядел в пол. Наконец он поднял голову. Взгляд его, натренированный подозрениями, мгновенно обнаружил нехватку ему, Ричарду, кружки. Ричард обвел всех отчаянным взором, вскочил и бросился вон из комнаты.

– Стой!.. – закричал Маза. – Возьми у меня!..

Но было поздно. Внуков закряхтел.

– Когда я вижу похороны, я не могу усидеть дома, – рассказал он. – Я выбегаю на улицу, останавливаю процессию и говорю: «Вот такие пироги!»

– Ты, Маза, слышал рассказ Ричарда «Рыбалка»? – обратился к Мазе Николай Марков. – Нет? Тогда слушай.

Рассказ Ричарда «Рыбалка»

Вы уж, товарищи, послушайтесь моего совета, не посещайте рыбную ловлю: очень это обидное во всех отношениях явление для сознательных трудящихся.

Вот вам пример. Пошел я раз летом на пруд рыбачить, размахиваюсь и забрасываю закидуху, только вместо воды в кусты угождаю и начинаю без промедления освободительные движения проводить: тягаю, тягаю лесу, будь она неладна, вдруг как дерну ее… Крючок, не задумываясь, обламывается, и мне в полной мере по лицевой части грузилом свинцовым забубенивает.

Такие вот выкрутасы случаются.

А то еще друг, сволочь, заманил меня на зимнюю рыбалку, посулив кучу рыбы. Пошли мы на реку, мороз крепчает, вьюга завывает, ну просто черт знает что за погода происходит! Начали до воды добираться: долбили–долбили часа два, покуда земли не достигли. Мы, натурально, до речки–то еще не дошли, а когда наконец добрели до нее, то увидели, что лед на ней вовсе отсутствует, но льдины все же шныряют. Он и тут меня подбил со льдины половить, я скок на одну, а она, не будь дурой, кувырк…

Еле до острова доплыл, а потом бегал, обледенелый, по нему и верещал на все знакомые мне лады. К вечеру снял–таки катер меня, заскорузшего, так я все устремлялся в печку корабельную ворваться, еле меня удержали.

И такое бывает…

Другой раз на лодке осенней порой рыбку удил. Выехал на зорьке, сижу, воздух нюхаю, в камыши гляжу, наслаждаюсь, одним словом, природными ресурсами. А тут бултых во–о–от такая зараза в кувшинках, чтоб им провалиться. Ну, думаю, ей–богу, братцы мои, сом! Подгребаю тише воды к тому месту, снасть осторожненько распутываю, крючки вострю, груз (пять кирпичей связанных) только стал опускать за борт со всеми предосторожностями, а тут откуда ни возьмись утка из камышей – порск, вслед за ней – ш–ш–шарах!!! – из двух стволов кряду над самым что ни на есть ухом. У меня ажно руки повяли, груз – нырк, веревка от груза – в петлю и на ноги, дерг меня в пучину, даже пузырь не пустить напоследок.

Этакие передряги.

Правда, охотник–то и спас меня. Но через это вы лучше рыбу на базаре берите, рыбачить, сами понимаете, себе дороже.

Конец рассказа Ричарда «Рыбалка».

– Однако время поджимает, – сказал Барабанов. – Пальцев–то раскипятится, да начнет сухонькими ручонками махать, да забегает кругами… Ты знаешь, Маза, презабавные истории, как мы с ним вчера на экскурсию ходили?

– Нет, – сказал Маза.

– Тогда слушай. Рассказываю историю про экскурсию Пальцева. Надысь пошли мы с Пальцевым на экскурсию. А Пальцев прославился тем, что придумывает новые способы научной работы. Вот и на этот раз он придумал рассказывать про растения разнообразные легенды и мифы. Пошли мы это, значит, а он возьми да и найди адонис. Стал он тогда рассказывать: «Однажды один древнегреческий царь заточил одного юношу в темницу…» Тут он осознал, что забыл продолжение, долго вспоминал, делал вид, что переживал за юношу, и задумчиво закончил: «Вот такая сказка…»

– Ничего не соображает, – подвел итог Маза.

– Во–от… А на водохране стали купаться, он неожиданно для себя и предложил: давайте, мол, отожмемся раз по тридцать для бодрости, а?.. Сам хлоп на живот и давай отжиматься. Раза три отжался, да побагровел, да глаза выпучил, да затрясся. Вскочил и говорит нам эдак раздосадованно: «Никакого эффекта!..»

– Один Витька увлекся отжиманиями и ничего не заметил, – сообщил Внуков.

– Давай каждые–то пять минут припоминать!.. – заворчал Витька. – С ума вы, что ли, сошли?..

– Это ты, Витька, с ума сошел, – мягко сказал Николай Марков.

– Ты и раньше–то был того, не в себе маленько, – заметил Свинья. – А сейчас, видно, и накрылся медным тазом…

– Свинья, ты дурак, – вкрадчиво и настойчиво сказал Витька.

– Почему это я? – удивился Свинья. Спор начинал приобретать теоретический характер. – Ошибаешься ты, Витька. Ты не спеши, ты трезво рассуди, мы же тебя не торопим. А если желаешь, можешь даже спросить хоть у кого. Просто выйди на дорогу и спроси у первого встречного, кто из нас двоих является дураком. И первый же встречный скажет, что дурак – ты.

– Нет, Свинья, это ты дурак, потому что ты мне завидуешь и плетешь козни. Ведь не скажешь же ты, что любишь меня!

– Конечно не люблю, я же не дурак. Но и не завидую – участь–то твоя незавидная. Положа руку на сердце, я тебя, Витька, ненавижу.

– Я и говорю, что дурак! К тому же еще и агрессивный! – обрадовался Витька. – Тебя надо изолировать, а то вдруг вон Мазу поцарапаешь!

– Уел, – скептически хихикнул Свинья. – Ненависть к тебе ведь не повод для вывода, что я дурак. Вот ты, Витька, как ко мне относишься?