Текст книги "Обет мести. Ратник Михаила Святого"

Автор книги: Алексей Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 17

Из Орды доходили все новые и новые слухи. Хан Узбек явно одерживал верх, оттесняя приверженцев старой веры все дальше и дальше на юг. Вместе с ним в Сарае и на огромных территориях окончательно утвердился ислам. И для восседавших под зеленым знаменем последователей пророка Мухаммеда северные соседи-христиане становились примерно теми же, кем были язычники-литвины для рыцарей Тевтонского и Ливонского орденов, носивших крест на своих плащах, – неверными. А с неверными следовало говорить только с позиции силы, кнута и меча!..

Когда стало ясно, что необходимо ехать в Сарай и просить на великое княжение новый ярлык, Михаил Тверской с малой дружиной и приближенными боярами-думцами отправился на юг, оставив вместо себя юного сына Дмитрия и бояр-воевод. Среди последних был и боярин Василий.

Купец Онуфрия Игнатий, прослышав про великое посольство, не мешкая прибыл в стольный город и испросил разрешения у великого князя плыть далее вместе с его лодьями. Познакомившийся с Игнатием ранее в Новгороде Иван встретился с торговым человеком за несколько дней до отбытия каравана. Он попросил купца найти по возможности в Сарае татарского князька Амылея и выкупить у него русскую полонянку Любаву.

– Вот, десять гривен, все, что у меня есть сейчас, – жарко проговорил Иван, глядя в лицо хитроватому новгородцу. – Если мало будет, доплати свои, я здесь перезайму и с наваром верну тебе! Выручи, дорогой! Хотел сам с великим князем напроситься, да боярин не отпускает. Век тебе благодарен буду!!

Игнатий принял тяжелый мешочек, с явным удивлением посмотрел на ратника, предлагавшего ради освобождения полонянки большую по тем временам сумму, кашлянул в громадный кулачище и ответил:

– Ладно, чего там! Коли найду – привезу. Не сумлевайся. Как тебя-то потом найти?

– При дворе княжьем. Спросишь десятника Ивана из молодшей дружины, тотчас отыщут. Бог тебе в помощь, дорогой!!

Вереница круглобедрых новгородских лодей неспешно отплыла вниз по Волге, чтобы в Нижнем Новгороде соединиться с людьми князя Михаила, отбывшего в Орду из Владимира – номинальной столицы Северо-Восточной Руси.

Потянулись дни и ночи томительного ожидания. Купец хотел обернуться к середине лета, но задумки – одно, а жизнь – совершенно другое. Днем несколько отвлекала служба, а вот ночи, казалось бы, такие короткие по времени, растягивались в бессонную вечность. Иван уже знал, что Алена переехала из Кашина в Новгород, что она уже стала молодой женой, что Василий был очень доволен свадьбой и хлебосольством нового родича. В ушах Ивана постоянно звучали последние слова боярского сына о неизбежном разговоре с Аленой. Сможет ли она отвести от себя подозрения ревнивого супруга, не сорвется ли в горячем запале, не навлечет ли на свою юную голову беду и опалу?

Мешало спокойно спать и иное. Теперь Иван уже точно знал, что за всеми кознями, за гибелью нескольких ни в чем не повинных людей стоит чья-то зловещая тень, истово жаждущая его смерти. И человек этот был явно не последним в сложной иерархии великокняжеского двора.

До Твери стали доходить слухи о неспокойствии в самом великом Новгороде. Воспользовавшись отъездом великого князя, явно подстрекаемые его извечным врагом и соперником в борьбе за главенство на Руси Юрием Московским новгородские бояре прекратили выплату податей и ордынского выхода. Дело явно шло к очередной русской междуусобице. Молодой горячий княжич Дмитрий нетерпеливо требовал от своих бояр активных действий по отношению к Москве и северо-западному соседу. Боярин Василий предложил начать активную войну на дорогах, перехватывая Юрьевых и новгородских посланцев, прерывая между ними связь, задерживая обозы и караваны с хлебом, направляемым в Новгород. Последняя мера для города на Волхове была весьма чувствительна – на новгородских землях в то лето был неурожай зерновых.

Четыре десятника младшей дружины были вызваны к Василию.

– С сегодняшнего дня основные дороги княжества должны быть под вашим неусыпным контролем. Особое внимание Ржеву, тамошний князек Федор совсем решил от Твери к Нову Городу откачнуться. Досматривать всех подозрительных, расспрашивать на всех постоялых дворах: кто проехал на Волхов али Москву, какой командой, о чем говорили. Имать все письма, изучать на месте, и коли измена явная в них будет, то хватать, ковать в железа и немедля переправлять сюда, на княжий двор. Пока великий князь в отъезде, всем его недругам нельзя давать ни малейшего послабления. И да будет Господня и княжья воля на землях русских!

Десятники переглянулись. Судя по тому, что они услышали, княжич Дмитрий вверял им фактически неограниченную власть и права. На всякий случай Иван осторожно поинтересовался:

– А ежели, к примеру, боярин какой поедет с охраной? Да не захочет словам нашим внимать?

– Уже заготовлены грамоты за подписью князя Дмитрия. Коли встретятся таковые – считать их бунтарями и своевольниками и поступать так, как если б на их месте оказался враг! Везти сюда, а уж мы разберемся окончательно и накажем, чтоб впредь неповадно было княжьей воли не слушаться!

Боярин чуть помедлил и продолжил:

– Под началом каждого будет по два десятка. Воям сами объясните, что к чему. Особо отличившиеся будут щедро вознаграждены. Вы все получите из княжьей казны деньги для того, чтоб на всех перекладных конюшнях, на всех дворах постоялых, в любой избе рассказывали вам о гостях подозрительных не только из страха, но и за интерес звонкий. Монет не жалеть, коли будет за что платить!! Ну, с Богом, молодцы, послужите князю и земле русской!

На следующий день ратники в полной боевой справе с утра покинули город.

Ивану досталась дорога на Волок Ламский. Переняв ее почти у самых границ с Московским княжеством, он денно и нощно проверял одиночек и обозы, расспрашивая, кто куда едет, за какой нуждой. Лично объехал все прилегающие к дороге деревни, побеседовал со старостами, задобрив их серебром и пообещав хорошее вознаграждение за успешную помощь. Он справедливо рассудил, что слух о княжьей заставе на дороге вполне уже мог распространиться по округе, и осторожный курьер предпочел бы ехать лесными чащами, теряя время, рискуя нарваться на лихих мужичков с дубинами, но зато более надежно сохраняя и порученное письмо, и саму жизнь свою…

Эта предусмотрительность не замедлила вскоре сказаться. Один из старост прибыл в обед на постоялый двор, где жили дружинники, отозвал Ивана в сторону и сообщил, что накануне вечером к одному из смердов заезжали двое и что того же самого мужика он, староста, видел ранним утром следующего дня возвращавшимся из леса на явно усталой лошади. Ушлому и хитрому старосте хватило ума не допытываться, где был смерд ночью и отчего конь в таком плачевном состоянии. Он сразу поспешил к княжьим людям.

– Не иначе как провожал он тех двоих тропками в обход вас, гати да броды им показывал. Взял бы ты, мил человек, его в оборот, глядишь, и вылезет что интересное! Смутный тот мужичок у меня, темный. Все молчком-молчком, а между тем и серебро для выхода ордынского у него всегда есть, и коня недавно себе нового справил. Пытал я его, на какие такие доходы купил, – молчит. Мол, сабля у него была с последней рати московской, продал он ее. А только думаю, что врет, не видал я у него в тот год никакой сабли. Под Москву вместе ходили, все с грошами вернулись. С медью да синяками, что от московлян получили. Я сказал – ты думай! А только нечисто дело тут, право слово!!

Иван одарил старосту рублем (в то время это был всего лишь обрубок серебряного бруска-гривны), взял с собой пятерых и не мешкая выехал в деревню.

«Смутного мужика» нашли на лесной поляне, где тот усердно ворошил уже подвядшее сено. При виде старосты и дружинников, внезапно вынырнувших из бора, смерд опрометью бросился к ближайшему озерку, явно намереваясь пересечь его на утлом челне и скрыться на другом берегу в ельнике. Выпущенная Иваном стрела, смачно пробившая борт долбленки перед самым коленом беглеца, пояснила ему возможное продолжение лучше любых слов.

Конные подскакали к перепуганному мужику.

– Ты куда это так заспешил, мил человек? – делано улыбнулся десятник, грудью коня оттесняя лапотника от воды.

– Дак, это… думал, татары нагрянули. Напужался шибко, вот и рванул.

– Давно ль татары стали русские шишаки и бороды носить? Ты, дядя, ври, да не завирайся! Поведай лучше, кого ты намедни ночью в сторону Рузы провожал, а? Кто те двое были, что дорогу торную невзлюбили? Что хотели, куда направлялись, чем платили тебе, Иуде? Иль ты теперь не под князем великим ходишь?!

В последних словах уже зазвучал металл. Мужичок с ненавистью глянул на ухмыляющегося старосту и пал на колени:

– Не погуби, родимый! А только не ездил я никуда! Коня в ночное гонял, в болото конь провалился, замучился вытаскивать. Тута я был, неподалеку…

– У тебя, бают, коней-то двое? – Легко соскочив с жеребца, Иван вплотную подошел к допрашиваемому и глянул сверху вниз. – Чего ж ты только одного гоняешь? Аль второй у тебя жрать не просит?

Мужик забегал глазами и ничего не ответил. С лошадей слезли еще трое.

– Разреши, старшой? – хлопнул себя по сапогу плеткой один, на полголовы более рослый, чем Иван. – Сейчас он у меня по-другому запоет, прихвостень московский!

– Погодь, Юрко! Перешибешь его, соплю, кто потом говорить будет? Мы иначе сделаем! А ну, братцы, поставьте его на комара!!

Две пары сильных рук вмиг сорвали с бедолаги порты и рубаху. Поняв замысел Ивана, мужик взвыл диким голосом. Но каяться все еще не спешил. Его, совершенно голого, примотали к ближайшей березке и отошли в сторону, отмахиваясь от насекомых, нудно певших над болотистой луговинкой.

Бывший лесной житель знал, что делал. Десятки маленьких кровососов вмиг облепили тощее тело, заставляя мужика извиваться и тереться о кору. Их черные тельца на глазах становились алыми. Немного времени потребовалось, чтобы смерд взмолился диким криком:

– Ой, милые, не дайте сгинуть!!! Ой, все расскажу, хорошенькие!! Ослобоните только руки, верните одежку мне!!! И едем поскорей отсюда!!

Березовыми вениками с него смахнули комаров, но и только.

– Ну?! Я жду! – хмуро произнес Иван. – Учти, более не помилую. Так тут одного и оставлю. Сам знаешь, что от тебя к утру останется. Помашите маненько, ребята, кажись, умнеть начинает…

Второго приглашения исповедаться явно было не нужно. Мужик торопливо залопотал, заискивающе-угодливо глядя на дружинников:

– Те двое из Твери были!! Сказали, что надо им на Рузу, что не хотят ехать через Ламск, что полгривны дают сразу на границе с московлянами и гривну завтра, коли встречу их и притащу обратно. Любой бы за такие деньги согласился пару ночей не поспать, верно? Орде вон скоро выход платить надо… хлеба бедные ноне, прикупать придется… Не в кабалу ж себя запродавать тиуну княжескому?..

– Тебя как зовут, раб Божий?! – перебил его Иван. Его так и подмывало заехать кулаком в этот шмыгающий носик и бегающие глазенки, но десятник понимал, что мужичок ему еще будет весьма нужен, чтобы перенять предателей. Оттого лишь несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки.

– Олферка я…

– Так вот, Олферий! Объясняю тебе, в какое дерьмо ты вляпался! Те двое верховых, что в Москву мимо меня утекли, – предатели и изменники великокняжеские. Сам знаешь, что их ждет, равно как всех, кто таким Каинам помогает. Тебе даже похуже придется: на колу смерть примешь, смердам мы головы не рубим. Тыщу раз успеешь тот день проклясть, когда полгривны от них принял! Всю родню твою в рабство вечное продадим, скотину и добро в казну отпишем.

– Ой, пощади меня, дурака, боярин!!! Не вели казнить, все, что хошь, для вас сделаю!! Христом-богом клянусь!!

Ратники довольно переглянулись. Юрко одобрительно показал своему старшему большой палец правой руки. Выдержав паузу, Иван велел развязать пленника и вернуть ему одежду.

– Поможешь, говоришь? А ну, целуй крест, что не врешь!!

Можжевеловый нательный крест был немедленно покрыт доброй дюжиной звонких поцелуев.

– Ладно, теперь верю! Но учти, ежели хоть одним дыханием своим помешаешь мне взять тех изменников, то!.. – Десятник едва успел ухватить за рубаху готового вновь рухнуть в стерню бедолагу. – Короче, Олферий! Когда, говоришь, встреча у вас назначена?

– Завтра, миленький, завтра! Я укажу где!

– Молодец, понятливый, – ехидно фыркнул Иван и обернулся к своим. – Сейчас вертаемся в деревню и встаем у него в избе. И чтоб до нашего отъезда никто со двора и шагнуть не посмел! А ты, Юрко, вертайся в Ламск, прими команду над десятком. Мне сюда еще пятерых дошли. Пусть пару собак прихватят посвирепее. Думаю, надо всю деревню ночью покараулить, не было б у этого пса напарника. Ты же дорогу стереги, как положено.

Юрко коротко кивнул и вновь сурово глянул на Олферия:

– Эй ты, босяк! А ну, как из себя те двое выглядят? Звали как? Оборужены чем? Вспоминай скорей, чтоб я с одного взгляда мог их на дороге признать, коли сунутся.

Услышав из уст мужика про черную бороду и дорогую бронь одного, про сетку шелома, постоянно опущенную на лицо, Иван вздрогнул.

«Неужто опять тот? Неужто везет? Ладно, погодим! Имаю, потом коршуненок его послушает. Господи, пусть это будет именно тот!!»

К назначенному сроку следующего дня, преодолев по гати непроходимое болото и вброд пару речек, десяток конных попарно рассыпался в густых зарослях ольшаника и ивняка недалеко от берега Рузы, а также перенял узкую лесную тропинку, ведущую в сторону одноименного московского городка.

Серело. В речной пойме лягушки начали дружно провожать угасающий день, остервенело пытаясь переорать одна другую в многоголосом самозабвенном хоре. На луговинах затеяли свой пересвист перепела, словно напоминая людям в железе: «Спать пора, спать пора!!» Но молодым тверичам было в тот момент не до сна.

– Если узнаю, что соврал, лично шкуру спущу мелкими клочками! – поеживаясь от озноба, пообещал стоявший рядом с Иваном и Олферием ратник. – Нету у меня веры таким вот, туда-сюда мечущимся…

– А ну цыц! – зло шепнул десятник. – В сыром воздухе твои ахи за версту слыхать. Придут, коль туда ушли, некуда им боле деться. Без него в этих чащах да болотах сгинут запросто. Это тебе не тракт проезжий.

В стороне от тропы проскрипел козодой. Это могла быть птица, а мог и условный сигнал, означавший, что неизвестные миновали самый дальний секрет. Иван тотчас откликнулся кряковым селезнем. Козодой вновь отозвался.

– Товсь! – едва выдохнул десятник. И к Олферию: – Давай, как я учил! Помни – первая стрела тебе, коли!..

Держа самострел на изготовку, десятник смотрел то на съежившегося мужика, то на кусок луговины перед собой.

Послышался чавкающий звук приближающихся лошадиных копыт. Привыкшие к полумраку глаза уже различали силуэт всадника. Незнакомый голос громко окликнул:

– Олферий, ты где?

– Тута я, – пискнул голос в ответ. – Туточки…

А дальше случилось непредвиденное. Почуяв под новым всадником кобылу, горячий Заграй сапнул бархатистыми ноздрями и призывно заржал. Ему вторил еще один жеребец из засады.

– Бориска, беги!!! – мгновенно оценив ситуацию, заорал передовой и резко завернул кобылу, намереваясь на махах уйти в темноту.

Иван мгновенно догадался, что сторожкие изменники разделились, и скорее всего везший грамоту от Юрия Московского дожидался в отдалении условного знака от напарника. А вместо этого услышал сполох. Медлить было нельзя.

– Имаем их!!! – зычно, словно на рати, гаркнул десятник, пришпоривая провинившегося Заграя. Он уже не слышал, как с разных сторон затрещали кусты, зачавкала осока. Все внимание было сосредоточено на темном пятне в десятке саженей перед собой. Задержать, любой ценой задержать!

На полном скаку он вскинул арбалет и даванул на спуск, целя в лошадь. Несчастное животное дико заржало: железная игла целиком ушла в глубь ее плоти. Еще несколько рывков, и кобыла беспомощно затанцевала на одном месте, припадая на заднюю правую, а затем вообще завалилась на никогда и никем не кошенную в этих местах траву.

Посыльный успел выпростать ноги и выскочить из-под погибающего помощника. Иван размашистым ударом опустил на железный шлем врага тупую сторону сабли. К оглушенному подскочили еще двое, раздался сочный русский мат. Путы плотно оплели ноги и руки. Сделано!!!

– Где письмо?! – сунулся к пленнику Иван, уже нисколько не заботясь о тишине. – Твой второй кто?!

Однако плененный оказался не робкого десятка. Меткий плевок попал десятнику в глаз. Иван ответил ударом окольчуженной правой руки, но желаемого ответа так и не получил.

Подскакал еще один дружинник, с седла вопросил:

– Взяли?

– Как видишь. У вас что?

– Там, где Сашко стоял, сшибка была, крики и звон сабель слышал. Может, тоже взяли, а может, и утек.

– Дурак, туда надо было, на подмогу!!! Догнать, догнать, любой ценой взять гада!!! Гривна за живого или мертвого!!! Он не должен уйти!!

Послав Заграя в намет, Иван ломанул сквозь кусты. У реки уже кто-то вздул факел, и в прыгающем свете было видно двух стоящих лошадей и одного человека, наклонившегося к земле. Когда десятник досягнул до них, он сдавленно зарычал.

Сашко беспомощно сидел, словно дитя куклу, держа левой рукой правую кровоточащую культю. Кисть валялась отдельно, все еще сжимая бесполезную теперь рукоять меча. Подоспевший на помощь ратник умело накладывал жгут.

– Потерпи, Сашок, потерпи!!! Не отдадим тебя костлявой! Видишь, уже перестает бежать. И чего ты, дурило, никак не хотел тяжесть эту на саблю менять? Ничего, князь тебе с голоду помереть не даст, пристроит куды-нибудь. И без руки жить можно!

Сашко, видимо, в шоке все еще не чувствовал боли и порывался встать. Увидев Ивана, он поднял к старшему залитое кровью страшное лицо и прокричал:

– Прости, Иван, прости, если сможешь!! Ловок гад оказался, не совладал я! Саблей как чародей работает! Пимен поскакал вдогон, а только не возьмет он один, силен, мразь поганая!

– Лица не разглядел? Не из знакомых?

– Не узрел. Сетка на нем кольчужная была, все лицо закрывала. Борода черная, это узрел. Да бронь дорогая, это точно! Целой деревни такая стоит!!

Иван вновь беспощадно бросил коня вперед. Тропинка виделась с трудом, он пригнулся к самой гриве, чтобы низкий сук не выбил из седла. Всадник почти достиг Рузы, когда едва не врезался в возвращающегося Пимена.

– Ну что, где он?

– Не догнать!! Конь словно птица летел. Да и темно очень, Федорыч… шелом где-то потерял, за малым голову не расшиб об сук. Ушел он…

– А ну, тихо!!

Иван затаил дыхание, прислушиваясь. Доносились лишь звуки наступившей ночи: кваканье лягушек, перекличка птиц. Словно ничего и не случилось за эти мгновения, словно все еще стояли они в засаде в напряженном ожидании.

– Кто был, не признал?

– Дак я только со спины и успел узреть! Сашко велел догнать, я и бросился. А только конь его гораздо лучше мово… – Дружинник виновато глянул на своего старшего и тихо спросил: – Искать будем или… вертаемся?

Не ответив, Иван завернул Заграя и шагом поехал назад.

К тому моменту, как они подъехали к месту стычки, у жарко пылающего костра уже собрались все. Олферий суетился возле раненого, наматывая на культю свежую повязку. Увидев Ивана, он угодливо залопотал:

– Травки я ему нажевал и положил, боярин! Травка, чтоб не загнило и кровушку свернуло. Живого до Волока довезешь, не сумлевайся. В деревне я еще раз перемотаю.

– Ты знал, что они отдельно вертаться будут?

Олферий с готовностью рухнул на колени, умоляюще протянув вверх руки:

– Помилуй Бог, боярин! Я б сказал заранее, кабы знал-то!..

– Какой я тебе, к черту, боярин! Встань, сейчас тронемся. За Сашку мне головой ответишь!!

– Гнида продажная! – сплюнул связанный пленник. – Мало тебе плачено было, мразь?! Ниче, недолго куковать осталось, отомстят за меня. Напарник-то мой знает, где живешь, помни!!

Олферий громко шмыгнул носом и еще больше поник. Подойдя к своему коню, он обнял его морду и ткнулся в шею лицом, словно жалуясь молчаливому другу на свою судьбу.

Некоторое время Иван и пленный молча изучали друг друга.

– Так кто второй был?

Презрительная усмешка в ответ. Иван занес уже было руку для нового удара, но Пимен перехватил его запястье:

– Не стоит, Федорыч! Он княжичу и боярину живой нужон. Там на дыбе сам расскажет все, что знает и не знает. Тогда и про второго спознаем!

Иван помотал головой, приходя в себя:

– Спасибо, Пимен! Все верно. За эту сволочь лично отвечаешь, я опять сорваться могу. Смотри, чтоб не сделал с собой чего в болоте аль на реках! Двое за Сашком следят, я замыкающий. Трогаем с Богом!!

Утром достигли Волока Ламского. Взяв с собой пятерых из тех, что оставались с Юрко, заменив коней, оставив Сашко на попечении местного лекаря, имавшего плату из великокняжеской казны, Иван повез пленника в Тверь. Он даже не притронулся к еде, выпил лишь ковш пенистой хмельной браги и теперь рысил по дороге, невидяще глядя вдаль красными от бессонницы и пережитого глазами и в который раз мысленно повторяя слова, которые скажет при встрече с боярином Василием. Беспощадные для себя и горькие. Там пусть хоть княжич судит…

Глава 18

На подъезде к Твери Иван приказал замотать пленника в рогожу.

– Пошто? – не понял один из дружинников.

– Хочешь, чтобы через полчаса вся Тверь знала, что мы его на княжий двор повезли? Чтоб его друзьяки об этом ранее Василия или княжича проведали? Кто будет спрашивать, что это такое, – говорите, мол, ратника московляне подстрелили. Ну, с Богом дальше!

Княжич Дмитрий сообщил боярину Василию, что великий князь, судя по всему, застрянет в Орде надолго. Это означало, что вся котора между Тверью, Москвой и Новгородом целиком ляжет на плечи боярской думы: сын Михаила был еще по-юношески горяч и во гневе вреда для отца мог наделать более, чем пользы. Оттого и вышел Василий из терема навстречу прибывшим воям с хмурым выражением лица.

Но Иван не знал всего этого. Он решил, что известие об упущенном втором каким-то образом уже докатилось до княжеского двора, и встретил хозяина с поникшей головой.

– Вот, боярин, принимай! Переняли у Рузы. От Юрия шел, не иначе…

– Живого не могли схватить? – Теперь уже сам Василий неверно истолковал понурый вид своего десятника. – На что мне покойник?

– Дак это… живой он! Второго вот только упустили… А именно тот и должен был грамотку с собой везти…

С юношеской прытью боярин сбежал с высокого крыльца и подскочил к столь дорогому для него подарку.

– Развязать!! Немедля!! Ах, Ваньша, ах, золотце! Вот удружил, так удружил!!

Удивленный таким оборотом дела Иван спрыгнул с коня и помог освободить пленника. Одного беглого взгляда было достаточно боярину, чтобы расплыться в еще более широкой улыбке:

– Заец?!! Вот так встреча!! Ты ж, сукин сын, сказал, что по деревням поехал дань имать! Аль уже в Московии вотчины заимел?

Он сунулся к измученному боярину, за два длинных конских прогона подрастерявшему на конском хребте в неудобной позе всю свою спесь и взиравшему в грозные очи Василия с неприкрытым ужасом.

– Чего молчишь, мразь? Кто с тобой был второй? Пошто в Москву ездили, с кем там разговоры вели? О чем баяли?!

– Не знаю я ничего, Василий! Он один все делал. Я лишь провожал его да проводника подыскивал.

– Кому ему? Имя?!!

– …

– Имя, мразь!!!

Нужно ли говорить, что молодой десятник ждал ответа с не меньшим напряжением, чем вопрошающий седой мужчина. Произнесенное имя резануло по сердцу не хуже ножа:

– Борька Романец!..

– Ах, ты… – не удержался от бранной ругани боярин. – Чуял ведь, говорил княжичу!! Давно уже измену эту зрел. С кем виделись?! Говори, коли смерть легкую от меня принять хочешь! А поможешь – может, еще и помилую.

– Не знаю я ничего, истинный Бог, не знаю!!

Василий распрямился. Глядя мимо Заеца, глухо приказал кому-то на крыльце:

– Передайте его Митрофану. Пусть приготовит, но без меня не начинает. Допрос сам буду вести, лично! Ну?!

Он страшно сверкнул очами. Тотчас трое дружинников подхватили предателя и волоком потащили его в подземную клеть. Именно там, в специально подготовленном помещении, могучий звероподобный Митрофан устраивал пытки провинившимся.

Бешеный огонь в глазах не погас, когда Василий повернулся к Ивану.

– Говори, что было и как! Почему Романца упустил? Ба, парень, ты, часом, сам-то здоров? Не ранен? Лица на тебе нет!..

– Здоров, боярин, прости, что сплоховал!

Видимо, только теперь Василий понял, что полюбившийся ему парень мучительно переживает бегство княжьего сокольничего. Он в первый раз отмяк лицом и вновь бросил через плечо своему сокалчему [1] :

– Ратных накормить и напоить! Уложить спать. Ко мне в горницу угорского вина и еды! Пошли наверх, Иван, время терпит, пусть Митрофан с ним немного повозится. У многих при одном взгляде на дыбу язык развязывается. Заец с дороги одеревенел, может и кнута не почуять. Пусть обмякнет маненько. Сначала тебя послушаю. Не журись, вижу, что крика ждешь! Все одно большое ты дело сделал! Ниточку привез, теперь потянем и весь клубочек распустим. Тут серьезная измена затевалась, в самой Твери-матушке. Я эту заразу каленым-то железом повыжгу!!

После долгой беседы, хорошего вина и сытной трапезы расслабленный Иван едва добрел до избы и рухнул на полати прямо в дорожной одежде. Он не мог видеть, как сразу после допроса Василий отдал приказ, и отряд дружинников полетел в окраинный Ржев, чтоб имать и привезти в оковах тамошнего князька Федора. Ратные поспешили и в разные концы стольного города, чтобы доставить на княжий двор названных Заецем на дыбе людей. Близкие к великому князю бояре с жаром взялись за клубок заговора, в котором состояли отнюдь не простые смертные. Воистину серебро и неблагодарность людская способны толкнуть на самое черное деяние!!

В этом кипении работы и страстей несколько недель пролетело для Ивана незаметно. Он словно запнулся, когда узнал от товарищей по службе, что из Орды вернулся торговый караван и купец Игнатий уже искал его в людской.

– Один? – жарко выдохнул парень, тотчас подумав о Любане.

– Один был, – удивился такому вопросу вой. – В поводыре купчина вроде как пока не нуждается. Просил, чтоб ты поспешал, с утра они дале, на Торжок, отплывают.

Молодой десятник поспешил на берег реки.

Он нашел Игнатия на лодье, спорящего с каким-то тверичем из-за отреза дорогого сукна, привезенного явно из далекой Кафы.

– Ладно, потом урядим! – оборвал новгородец торг к вящему неудовольствию тверского торгового человека, заметив подъехавшего Ивана. – Погодь, паря, сейчас спущусь, тоже хочу на коне проехаться. Страсть как лодья да вода за эти седмицы надоели.

Он нырнул в небольшой домик на корме и вышел оттуда с двумя увесистыми мешочками. При взгляде на них у Ивана оборвалось сердце: он признал в этих кожаных кошелях свои, в которых передавал серебро за выкуп близкого ему человека.

– Не нашел? – тихо спросил дружинник, принимая деньги и машинально перекидывая связанные вместе кошели через седло. Игнатий ответил не сразу. Лишь взобравшись на другого коня, он произнес, не глядя в глаза Ивану:

– Пошто не нашел? Нашел. Да только она сама ехать сюда не захотела…

Подняв наконец голову, купец встретил удивленно-немигающий взгляд.

– Да-а!! Не захотела вертаться! А все потому, что сыны у нее, а без них она здесь себя не видит!!

– Сыны? Ты что-то путаешь, Игнатий! Не могла она за это время двоих родить.

Купец усмехнулся:

– И троих, быват, за раз рожают бабы. Редко только. Близняки у нее, паря, вот в чем вся штука! Два пацана-близнеца.

Понизив голос и оглянувшись, словно сообщал невесть какой секрет, купец добавил:

– Просила передать тебе и отцу ее, что дети эти от брата твово, Андрея. Спасителем и Богородицей поклялась, что истинная правда. И еще одно, чтоб понятнее было. Когда рожала, повитуха татарская что-то там неверно сделала, роды принимая. Не сможет она теперь ни от кого зачать, понимаешь? Потому и не видит себя без близняков, хоть и в чужой земле живет. Такие вот дела, паря!

Игнатий пошевелил губами и добавил, кивая на кошели:

– Там гривны не хватает. Не подумай, что себе присвоил, за встречу с девкой и за разговор долгий отдать пришлось.

– Кому? За кем она замужем? За Амылеем?

– За ним, лиходеем! Но дела я с матерью его вел. Сам Амылей со своим туменом и с братьями где-то у моря Хвалынского, ханы никак воевать меж собой не перестанут. За хозяйством, за гаремом старуха доглядывает. Ох и жадна же, нехристь татарская! Это ж надо: за встречу целую гривну серебра содрать! Будто от той Любани что убудет после беседы!!

– А… детей нельзя вместе с матерью выкупить? Я ж сказал, что верну тебе любые расходы!

Игнатий почесал пальцем бороду и сочувствующе глянул на парня.

– Думаешь, не спрашивал? Она сразу запретила об этом со старухой и баять! Амылей ведь пацанов своими считает. От других жен только девки идут, а тут багатуры! Меня б собаками затравили, нукеры саблями б порубали. Даже не мечтай, паря, ни в жизнь не отдадут. Разве что когда сменять сумеешь их на брата Амылеева. Дак где это видано, чтоб русич татарина в полон брал да менял потом? Не было такого на Руси еще! Такое скорее литвину сподручнее, они под ханами не живут и дани им не платят. Одним словом, извиняй, паря, а только сделал я все, что смог! Не держи сердца, что не вышло ничего.

Иван слушал купца вполуха. Мысль о возможности обмена того же Камиля или Амылея на Любаню с детьми прочно засела в его сознании. Что с того, что раньше такого не было? Почему бы ему не быть в этом первым? Лишь бы кто-то из братьев опять оказался неподалеку от него, а там посмотрим! Была б голова на плечах, придумать все можно. И девку вернуть, и гнева княжьего и татарского избежать. Земля русская велика, леса дремучи. Есть еще куда податься на север. А мужик работящий нигде не пропадет, на то он и мужик! И дом поставит, и поле сделает, и хлеб посеет, и оженится, и детей воспитает в глуши на радость себе и земле родной и на страх врагам будущим и настоящим!

Подумав о женитьбе, Иван тотчас вспомнил про далекую теперь Елену. Покосился на купца.

– На Волхов сейчас пойдешь?

– На него, на батюшку!

– Обратно скоро ль думаешь плавиться?

Игнатий явно замялся, это не ускользнуло от внимания дружинника.

– Как товар будет, – наконец вымолвил он.

– Нешто мало товара в Новгороде Великом? Не темни, Игнатий, я ведь не ребенок. Что, будет война между вами и нами? Пойдет вече против воли великокняжеской?

– Так ведь неведомо еще, кто князем великим станет? – резонно ответил купец. – Юрий-то зря времени не теряет, а серебро – оно всегда одного цвета. Что в Твери, что в Москве, что в Орде. Тебе одному скажу, по секрету…

Он придержал коня и понизил голос почти до шепота:

– В Сарае слухи ходят, что Юрия рыжего частенько подле сестры Узбековой примечать стали. Чуешь, куда оно повернуться может? Юрий-то неженатый!..