Текст книги "Лoxless. Повесть о настоящей жизни"

Автор книги: Алексей Швецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Заседание

Вступая в 70-е годы, партия всесторонне проанализировала состояние народного хозяйства и определила главные пути решения социально-экономических проблем развитого социализма. Исходным пунктом партийного, политического подхода к экономике служило и служит неизменное программное требование: «Все во имя человека, все для блага человека».

Отсюда линия XXIV и XXV съездов КПСС на более глубокий поворот народного хозяйства к многообразным задачам, связанным с повышением благосостояния народа. Отсюда и установка съездов на решительный переход к преимущественно интенсивным факторам экономического роста, установка на подъем эффективности и качества всей работы. Такова ориентация экономической политики КПСС на длительный период.

Л. И. Брежнев

Бесконечно маленькие люди имеют бесконечно великую гордость.

Вольтер

В международных компаниях нередко бывает так, что финансовый год сдвигается. «Globusland» в этом плане не является исключением. В конце июля мы провожаем старый финансовый год и встречаем новый. Новый экономический год. Такая вот необъяснимая традиция. Торжества, посвященные этому событию, мало чем отличаются от празднования традиционного Нового года. Те же подведения итогов, подобное же предновогоднее обращение президента корпорации в лице лица, его заменяющего, и такая же раздача подарков в виде бонусов по итогам года.

Сегодня я спешу на совещание, посвященное этому грандиозному в рамках корпорации событию к десяти утра. Я поднимаюсь на нужный этаж и застаю необычное для этого времени суток оживление. Кругом полно бестолково снующих представителей региональных структур и многочисленных филиалов конторы. Посредники дистрибьюторов, доверенные лица смежных предприятий, агенты тупо тыкаются по офису, лениво шаря глазами по интерьерным изыскам. Вся эта многоликая/многоголово-безголовая тусовка делится на неравные категории. Приезжие и местные. Одни – злые, как собаки, другие – тихие, как мышки, боящиеся торжественной порки, что рождает в голове ассоциации с картиной «Опять двойка».

Затем по условному сигналу все, словно собаки Павлова, кидаются в переговорную, где будет проходить совещание. Такое показное рвение – полный фальшак. Судя по скучным физиономиям, каждый мечтает превратиться в этакого мальчика-с-пальчиком, чтобы, никого не слушая, показать всем «fuck you» этим самым пальчиком и смыться по своим делам.

Прихрамывая на одну ногу, входит Рожин, по прозвищу Мордаунт или, в сокращенном варианте, Морда. Рожин является представителем высшей власти корпорации, почти что наместник китайского бога на российской земле.

Если у теории о происхождении человека от обезьяны и существуют противники, то вид Мордаунта вселяет уверенность в этом недоказанном факте и служит неопровержимым доказательством концепции Дарвина. Он, как недостающее звено, переходная форма, ярко символизирует связь с нашими далекими предками. Невысокого роста, с длинными руками, слегка сутулый Мордаунт своей переваливающейся походкой живо рождает в голове ассоциации с зоопарком. А сморщенное, как мошонка, лицо старпера, зачесанные назад редкие волосы и выдающиеся надбровные дуги создают поразительное, почти портретное сходство с престарелым самцом гиббона. Ко всем своим вышеперечисленным достоинствам Рожин большой любитель поговорить. Но в силу своей косноязычности Морда оперирует недоступными для осмысления фразами, не имеющими ничего общего с «великим и могучим».

Он прокашливается и начинается пиздобольство:

– Здравствуйте, уважаемые коллеги. Да.

Особо ревностные сотрудники из числа жителей российской глубинки тут же кидаются записывать в блокнотики эту судьбоносную фразу.

– С особым сожалением вынужден признать констатирование, что, даже не принимая во внимание это, российский филиал компании не воплотил то, что надо было запланировано по продажам и производству. Да.

Вероятно, эта тирада означает, что «Globusland» не оправдал надежды своих восточных хозяев. Меня разбирает дикий смех, но я сдерживаюсь и с серьезным лицом слушаю всю эту бредятину. Интересно, кто-нибудь еще, кроме меня, уловил смысл этой красноречивой/многозначной фразы? Или никто и не силится разгадывать этот ребус/шараду? Между тем, ободренный гнилым молчанием аудитории, Мордаунт повышает голос:

– Это несколько не однозначно, но весьма и весьма сказалось. Да…

«Скорее всего, это „весьма сказалось" на том, что старому придурку не выплатили ожидаемых его молодой женой премий», – думаю я. Его манера подтверждать каждую сказанную им фразу убивает наповал, как выстрел соленого огурца.

– В целом показатели отозвались на наших неэффектных показателях в целом. Да. – Старый маразматик прерывает торжественную речь из-за досадного недоразумения, а именно насморка.

Найденная им в кармане мятая тряпка, символизирующая собой носовой платок, бережно разворачивается, как раритетная книга. Затем Мордаунт осторожно кладет в эту тряпку свой красный нос и громко сморкается. Его огромные уши, поросшие светлым мохом, шевелятся в такт заливистым всхлипываниям. Процесс, занявший две минуты нашего времени, завершился для Рожина не самым счастливым образом. На его левой щеке повисла небольшая бледно-зеленая сопля. По рядам проходит оживление. Аудитория вперивается в изгаженную щеку Морды. Все довольны так, как если бы старого дурня сменила молодая стриптизерша. Висящая на щеке сопля несколько смазывает впечатление от обличительной речи о недостаточных темпах производства и продаж «в целом».

– Довольно любопытно, – продолжает Рожин, – так как прискорбно, что при общем росте ознаменован упадок этого роста на самом фоне. Да. Показатели глобусизации в России оказались ниже ожидавших, а может, даже и совсем. Да… Я думаю, что я правильно думаю. Да. Менять надо кое-что, из того что все. Да. Именно в целом. Если так не получится, я буду думать сделать совсем более по-другому… Надо будет максимум и только так. Самым детально все. Нельзя спускать на тормоза высокий уровень темпа производства… и допускать этого в целом не вправе. Да. Глобусы пользуются повышающим рекордность спросом прошлого года. И более того. А это, господа, фактор. Да. А этот год совсем иначе. Один из стабильных вариантов, как в правиле развития, всегда был рост. Да. Именно ростом обеспечивается основной прирост показателя стабильного роста.

Мне кажется, замени сейчас оратора на «дорогого Леонида Ильича» – и подмены не заметит никто. Потому что речь Мордаунта, может быть, и более внятна, но не менее бестолкова. Между прочим, он внешне чем-то напоминает знаменитого генсека. Выдающиеся надбровные дуги Рожина имеют перманентное сходство с густыми кустистыми бровями Брежнева.

– А в целом, – продолжает выплевывать в нас бредятину Мордаунт, – в нашей компании растет много продаж и других… это показатели по мировым. Да. Хорошие и в целом, и по производительным процедурам достижения были достигнуты нашими подразделениями в Китае.

– Да. Осеня халясё! Китаися осеня халясё! – подтверждает с места поднявшийся Хуэй Чаньчунь.

Уставшему ораторствовать Рожину несут стаканчик с чаем. Но все знают, что в стакане отнюдь не чай, а французский коньяк. У глотнувшего из стаканчика Морды розовеет лицо и появляется благостная улыбка. Глаза увлажняются, и знаменитый платок извлекается еще раз. Теперь Рожин действует более аккуратно, или, выражаясь его словами, «в целом». Даже былые следы насморка исчезли бесследно. После коньячной инъекции речь становиться совсем непонятной. Я глубоко сомневаюсь, что сам он понимает то, что говорит. Из глупого пиздобольства его лекция для умалишенных перманентно перетекает в обыкновенный/бессвязный бред идиота:

– Беда наша в неумении этого, что называют. В нежелании и так далее. Да. А ведь реклама – это реклама. Ведь это же реклама! Да… Потому, что всесторонне важно. Значит, надо уделять. И причем стратегически в целом становятся. Конечно же и мы все это, так сказать, думаем всецело. От тех, что неправильно подход к рекламной акции, становится мало продаж. А ведь глобус надо. Да. Глубже и всецело. А иначе не будет. Да. И что немаловажно, это совсем! Да. Я прошу об этом не забывать в целом и как можно всегда и всесторонне. От этого происходит зависимость всего успеха картографического глобусопостроения.

Гипнотически-монотонный голос Мордаунта убаюкивает. Я реально засыпаю и тупо отключаюсь. Мне снится Сашка Residuum. «Помнишь, Игорек, – говорит он мне во сне, – как мы полночи лезли в женское общежитие, а оказалось, что это отделение милиции?» Я смеюсь. Просыпаюсь от собственного хохота. Мой смех так заразителен, что еще тройка остолопов вокруг меня начинают беспричинно хохотать.

– Господа, – возмущается Рожин, – в этом нет ничего смешного! Я вам избитый час разговариваю свои диалоги. Да. А вы имеете смеяться. А я разговариваю очень серьезную тему. Перспективы рынка бывают очень, и что важно даже, я бы сказал. Рекламная работа и узловых моментах дистрибуции в России – это одно из главного, то, к чему нам надо семимильными скачками. Узловым моментом и даже больше, и это – ключевой. Очень важно. Да.

Я стараюсь не слушать этого пустозвона, чтобы вновь не заснуть.

Наконец старпер заканчивает гипнотизацию присутствующих и устало откидывается в кресле. Слово берет мисс Большие Сиськи. Вера Андреевна Кондрашова, перманентно поправляя груди, повторила всю речь Рожина в переводе на русский язык. Но и ее также никто не слушает. Все ждут объявления больших премий, годовых бонусов. И лишь когда дело доходит до этого события, все оживляются. В алчущих глазах появляется интерес. Бизнесвымен сидит, вывалив из мизерного бюстгальтера пудовые груди, и зачитывает список с бонусами. Вначале произносится фамилия, потом называется сумма вознаграждения.

Я все жду, когда Вера Андреевна повяжет красную революционную косынку, накинет кожанку на кофточку от «Pravda – Burda» и под звонкие аплодисменты присутствующих будет произносить: «По итогам соцсоревнования… на доску почета… награждается почетной грамотой…» Вместо этого, хищно улыбаясь, Кондрашова встречается с моими глазами и зачитывает бонусы, причитающиеся мне. В попытке придать лицу лизоблюдно-благодарную рожу я, вероятно, выгляжу смешным и жалким. «Рад стараться!» – хочу крикнуть я, но сдерживаюсь и отвожу взгляд.

Моим самым горячим желанием является стремление досидеть кое-как до финала и покинуть это представление. Реально. А там, на воле, окунуться в мир алкогольного тумана, наркотического умиротворения и продажной любви. Он не лучше и не хуже, чем это корпоративное гнилое болото, но он честнее.

Наконец объявляется тайм-аут. Лицемерно улыбающиеся друг другу представители корпорации, как посыпавшийся горох, устремляются в холл. Я отделяюсь от группы осаждающих кофе-машину и, пресыщенный корпоративным общением, удаляюсь в свой кабинет. Секретарша Катя старательно наносит маникюр. От напряжения, вызванного этим сложнейшим высокохудожественным занятием, она открыла рот, правда, не очень сильно. А вот когда она, глядя в маленькое зеркальце, подводит глаза, то рот открывается не в пример шире. Меня всегда занимал ответ на вопрос: «Зачем?»

– Вы что-то хотели мне сказать? – я не могу удержаться и задаю ей этот вопрос.

Вопрос мой вызывает сбой в программе ее куриных мозгов, и она, что называется, зависает. Только через полминуты она приходит в себя:

– Когда?

– Что «когда»?

– Я вас не понимаю, – признается Катя. Тупая растерянность в ее глазах подтверждает это.

– Ничего, ничего, – успокаиваю я ее. – Продолжайте.

В своем кабинете я закуриваю и курю.

Второй акт пьесы «Горе без ума» полностью посвящается разбору успехов компании на международном рынке. Слово предоставляется моему заклятому узкоглазому другу. Хуэй Чаньчунь, несомненно, добавляет яркости скучному подведению итогов деятельности предприятия. Его речь изобилует перманентными «осеня халясо» и «не осеня халясо».

Под мяукающие звуки исковерканного русского поступают предложения об организации очередного бесперспективняка под названием «небольшой корпоративчик». Мой слух вычленяет бильярдную «Огурец». Меня передергивает от омерзения. Прекрасное место! Боковым зрением я улавливаю, как похотливые/наглые глаза Веры Андреевны ищут мой взгляд. «Щазз! Пойду я с вами! Угу», – думаю я про себя и впериваю взгляд в носки собственных ботинок. Я вообще являюсь ярым противником этого братания в приватной обстановке и всегда стараюсь закосить от показушных тусняков, именуемыми корпоративными сходняками.

Рожин внимательно слушает Чаньчуня и одобрительно кивает. Его морда сморщена еще больше. Сходство с мошонкой усиливается. В приступе демократизма он перебивает китайца и предлагает всем заказать себе расслабляющие напитки в виде чая или кофе. Через пару минут вплывает секретарша, держа в руке поднос с дымящимися чашками. Сотрудники, сидящие рядом с Рожиным, наперегонки выуживают с подноса чашки с кофе и предлагают их ему. Мордаунт благодушно кивает и говорит, что он предпочитает чай. Секретарша с подносом подходит снова. Бедная девушка на сей раз решает прогнуться сама и, отыскав на подносе чашку с чаем, протягивает ее старперу. Внезапно рука ее натыкается на лес рук, желающих во чтобы то ни стало услужить Рожину. Зыбкое равновесие нарушается, секретарша не справляется с натиском жополизов, и чашка с обжигающим кипятком летит прямиком на брюки Мордаунта. Испуганный крик старого маразматика окончательно прерывает нестройную речь Чаньчуня. Морда багровеет и потирает рукой причинное место, давно не ощущавшее такого горячего внимания. Секретарша с расширенными от ужаса глазами, похожими на подносы, бросается к Рожину и начинает салфеткой втирать ему в брюки чай. Возмущенные свидетели этой сцены дружным гусиным шипением выражают свое презрение/осуждение секретарше. Кто-то пытается оттолкнуть ее от высочайшего пениса, чтобы самому поучаствовать в спасении рожинского бесперспективняка. Но Мордаунт слабым движением руки предотвращает попытку смены ликвидатора последствий.

– Ничего, ничего. Да-а!.. – говорит он, блаженно закатывая глаза. – Не обращайте внимания. Продолжайте. Да-а!.. Вот так. В целом. Да.

Чтобы не быть свидетелем этого маразма, я тихо выскальзываю за дверь и удаляюсь в свой кабинет.

– Закончилось наконец? – спрашивает меня Катя.

– Нет. По-моему, все только началось… на конец.

Я еду домой. Мне очень хочется выспаться. Но перед тем, как завалиться на полчасика на диван, я обзваниваю знакомых, интересуясь их планами на вечер. Затем я отключаю телефон, чтобы мне не мешали, включаю фоном телевизор и принимаю горизонтальное положение. Минут десять я смотрю новости, в которых основной мыслью проходит небывалый рост ВВП, потом тупо отключаюсь, реально вырубаюсь и наконец окончательно засыпаю. Вечер обещает быть более чем прекрасным.

Новый гад!

Грустный праздник Новый год.

На душе тоска и скука.

Водки взял и бутерброд:

«Что ли вздрогнем, сука?»

Я в свои смотрю глаза

Сквозь зеркальное стекло.

По щеке ползет слеза,

Морду обожгло.

Заебенил я стакан

И занюхал хлебом.

«С Новым годом, старикан!»

И второй – прицепом.

Год прошел, и вот пиздец,

Жить осталось мало.

Усмехнулся мой близнец

С зеркала устало:

«Почему народ морочится?

Отчего веселье?

Завтра все закончится,

И придет похмелье».

А. Ф. Швецов

Телефонный звонок грубо вырывает меня из объятий Морфея. Я просыпаюсь, тупо пялюсь на часы и пробуждаюсь окончательно.

«Семь утра. Кому я мог понадобиться в такую рань?» – осой буравит голову назойливая мысль, и я снимаю телефонную трубку со стоящего в изголовье телефона.

– Алло, – хриплый голос Анатолия сотрясает мою барабанную перепонку. – Привет, Серег. Чё делаешь?

– Чувак, ты что, типа перегрелся? Сплю я!

– Когда в стране происходят такие перемены, ты спишь?! Когда количество больных СПИДом около тридцати трех миллионов человек, а в Африке каждый третий ребенок недоедает, ты беззаботно спишь?! Ведь завтра Новый год, в конце концов, среди концов!!!

– Толик, чего надо?

– Займи сто рублей.

– Зачем? На памперсы твоему очередному малышу? Как там его. Кант?..

– Эммануил, – поправляет Толик.

– Ну я и говорю. Так деньги-то зачем?

– На мороженое не хватает, – смеется в трубку Толик.

– Мороженое – это святое в это время суток. Заходи, – соглашаюсь я, скорее для того, чтобы прекратить бестолковый разговор.

Я кладу трубку на аппарат и пытаюсь собраться. Ловлю себя на мысли, что звонок Анатолия внес некоторые изменения в мое пробуждение. Уже стало традиционным, что, просыпаясь, я пытаюсь понять – кто я и где я. Толик сегодня сразу расставил все точки над і. Я совершенно четко врубаюсь: я в Комске, в своей холостяцкой берлоге. И все же, что это такое? Наваждение? Какое психическое заболевание? Во сне я вижу то, чего нет и не может быть. Зимой – лето, светскость – вместо полного дерьмизма, гламур – вместо помойки. Прямо мираж какой-то, временной/пространственный.

Тишина, царящая в моей квартире, некоторым образом напрягает меня. Я прислушиваюсь к себе. Пытаюсь понять, что именно меня настораживает. И наконец меня накрывает. Я врубаюсь, чего мне недостает: из квартиры снизу, где проживает пенсионер, не слышно привета из прошлого. Песни советских композиторов, так любимые стариком, не разбудили меня в свое обычное время. Неужели что-то случилось? Надо спуститься к нему. Я резко поднимаюсь и прохожу в ванную. Умывшись, спешу на кухню, включить электрочайник. Нет, с соседом все в порядке. С облегчением я слышу, как старик кашляет и гремит посудой у себя на кухне. Вероятно, сломалась его музыкальная шкатулка.

Не успеваю я покончить с завариванием чая, как требовательная трель звонка наполняет квартиру. Я открываю дверь. На пороге в выжидающей позе притаилась фигура Анатолия.

– Можно? – спрашивает он, проходя в коридор и расшнуровывая свои полуразвалившиеся ботинки.

– Ты уже вошел. Чего спрашиваешь?

Анатолий не останавливается на полпути. С видом хозяина он проходит на кухню и усаживается за стол:

– Давай, Серег, сделай чайку.

Я наливаю чай:

– Так что тебя привело в мое скромное жилище в столь ранний час?

– Тяжко мне, – признается Толик. – Похмелиться надо. В общем, я к тебе за помощью пришел. Дай стольник, а я тебе к седьмому января сразу и тыщу отдам и сотню.

Я усмехнулся и протягиваю ему чашку с горячим чаем:

– На. Пей, Толян.

Толик берет чашку трясущимися руками и припадает к ней.

– А где же твои миллионы? Ты вроде газету с объявлениями собирался выпускать.

Толик, видимо вспомнив что-то очень неприятное, делает поспешный глоток кипятка, обжигается и, чертыхаясь, отставляет чашку на стол.

– Тут, блин, пятая колонна сработала, – говорит он. – Когда Жанка в роддоме была с Эммануилом, теща заходила. Ну, за нами с Данилкой проследить. Уборку навела. И короче, заначку мою в носках нашла.

Я громко смеюсь, смотря в его красные глаза.

– Чего ты ржешь? Она мне и рубля не оставила.

– Лузер ты, – говорю я ему. – Надо в трусах было прятать. Желательно в грязных.

– У нее нюх не хуже, чем у ментов на халяву. Нашла бы все равно.

– Ясно, чувак. Попал ты, как муравей под каток. – Я закуриваю и начинаю курить. – А ты отравить ее не пробовал?

– Кого? Тещу?! – возмутился Анатолий. – Ты с ума сошел!!!

– Почему?

– Почему?.. Потому! Хороший яд, знаешь, сколько стоит?!

Я снова смеюсь.

– А про газету. – Толик выдерживает паузу и театральным жестом безнадежно взмахивает рукой, – забудь!

– Как же так? – шутливо возмущаюсь я. – А я уж, дурак, губы раскатал. Прибыль подсчитываю.

– Эта левая тема закрыта. Новый проектик актуален. Интересует?

– Не так чтобы очень.

– Да ладно, чувак! По глазам вижу, что интересует. Тебе скажу, только ты никому! Понял?

– Может, не надо. Такая тайна.

Но Анатолий не слушает моих увещеваний и громким шепотом посвящает меня во все подробности предстоящего обогащения:

– Знаешь, сколько людей в мире теряют свои перчатки, носки, обувь наконец?

Я вынужден тупо признаться в полном отсутствии статистических данных по этому вопросу.

– Много! – делая широкий круг руками, отвечает Толик. – И как правило, теряется по одной перчатке. Согласись.

Я киваю.

– И валяется у людей по одному носку, по одному ботинку невесть сколько времени. Можно организовать такой магазинчик комиссионный, в который за бесценок принимались бы все эти оставшиеся непарными вещи.

– И что? – протягивая сотню, спрашиваю я.

Анатолий молниеносно слизывает купюру и прячет ее в карман брюк.

– Часть закупленных вещей наверняка можно будет спарить с похожими и пустить в продажу. А часть продавать одноногим и одноруким. Прикинь. Вложений минимум, а прибыль можно получить очень недурственную.

Сказано все это было на полном серьезе. Меня начинает напрягать весь этот перманентный бесперспективняк. Я обещаю подумать и нетерпеливо постукиваю пальцами, намекая тем самым на то, что аудиенция окончена. Но Анатолий, разомлев от чая, судя по всему, уходить ни фига не собирается. Он откидывается на спинку стула и вальяжно разбрасывает ноги по кухне.

– А ты готовишься к Новому году? Елку нарядил?

– Елку?! – удивляюсь я. – Нужна она мне, как бакенбарды – заднице. Ты чё, Толян, совсем не рубишь? На кой она мне?

Толик удивленно вскидывает брови:

– Так ведь праздник же.

– Какой праздник? – Теперь я делаю удивленное лицо.

– Новый год, бля!

– Да и хуй с ним! Тоже мне, нашел праздник. Елку еще рубить из-за этого! Что за варварский обычай?! Ради нескольких дней живое дерево срубить, чтобы почти сразу отнести его на помойку, вместе с тазиками недоеденных салатов, наготовленных от перманентной жадности. Горы чисто обглоданных костей, залежи битых бутылок и истекающие смолой деревья, срубленные из-за таких, как ты, придурков. Это, по-твоему, праздник? Ты понимаешь, что это самый настоящий бред?!

Толик угрюмо сопит, но меня уже не остановить:

– Новый год! Праздник, блин! Толик, опомнись! Год сменился всего лишь. Что в этом рядовом событии праздничного? Время идет, и это ни для кого не секрет. И год проходит, и времена года сменяются, и месяц, и день, и час. Что же мы не отмечаем? У человека может быть только несколько праздников в жизни. Это даже не его собственный день рождения. Потому что, рождаясь, мы ни фига не осознаем, в какое дерьмо вляпались и чем чревата эта лямка под названием жизнь! Праздник – это день рождения твоего ребенка, если он, конечно, желанный. Женитьба – тоже праздник, не важно счастливый брак вас ожидает или нет. На этот момент ты счастлив – значит, праздник. И праздник именно в этот день, а не через год или пять лет. А все эти высосанные из пальца дни радио или там день психически неуравновешенных людей. Это ни фига не праздник, а самый настоящий фальшак!

Толик тупо трет лоб. Не знаю, от мыслей его распирающих или от похмелья. Но видно, что он явно не согласен со мной.

– Толик, что ты молчишь? Неужели я ни грамма не прав?

– Скучный ты.

– Уж какой есть. А ты… ты веселый?

– Веселый, – с тоской в голосе отвечает Толян.

– Веселый?! Ну, тогда и я такой же веселый. Где-то глубоко-глубоко внутри я очень веселый. Просто никому это не видно.

– Это оттого, что ты пессимист, – делает вывод Толик.

– Нет. Я не пессимист.

– А кто же? Оптимист? С такими-то взглядами?

– Оптимист – это значит мистика, сиречь тайна оптом. А я тайн не люблю, я реалист, Анатолий. Махровый, в меру циничный реалист. Хотя чего это я тебе втираю? Мой внутренний мир тебе так же интересен, как унитазу содержимое моего кишечника.

Анатолий напряженно молчит.

– Зря ты так, – грустно замечает он после длинной паузы. – Жизнь для того и нужна, чтобы радоваться. Я всегда с семьей отмечаю этот праздник.

– Поэтому ты ко мне за сотней пришел, чтобы с семьей отметить?

– Серег, ты меня знаешь! Я если сказал полечиться – значит, полечиться.

– Да знаю я тебя. В том-то и дело.

Мы закуриваем. Толян чему-то улыбается.

– Чего лыбишься? – интересуюсь я.

– Прошлый Новый год вспомнил, – отвечает он.

– Странное понятие «прошлый Новый год», не правда ли?

– Чего?

– Не обращай внимания. Напряженная работа мысли. Так чего вспомнил?

– А-а. Мы с женой всегда на праздники новогодние… или, если ты так хочешь, не на праздники, а на выходные новогодние ходим в цирк. Я, Жанка и Данила. Вот. А я закружился тогда. Калым был шикарный. Ну и переборщил малость с Новым годом. Нам в цирк в этот идти, а я, блин, никакой. Голова вот такая… – Анатолий для наглядности руками изображает огромную голову. – Прошу у своей похмелиться. «Будь ты, – говорю, – человеком хоть раз в жизни! Налей пятьдесят грамм». Ну, ты ее знаешь. Скорее бензопилу «Дружбу» до слез довести можно, чем Жанку разжалобить.

– Знаю я твою Жанку, – соглашаюсь я, наливая ему и себе еще чая.

– Ну вот. А у меня было заныкано везде. Я в ванной из горлышка хлебнул. Чую, вроде отпустило. Но как в цирке я буду, еще не пойму. Вдруг отходняк накроет? Надо, думаю, с собой брать. А как? Из пузыря там лакать при жене? Я беру сок (у нас в холодильнике был литровый), шприц и опять в ванной закрываюсь. Отцедил я этот сок половину, а на его место водки тем же шприцем натолкал.

– Типа, коктейль замастырил.

– Ну да. Собираемся, значит. Я два сока беру. Жанка меня спрашивает: зачем два? Хватит, мол, одного. «Не, – говорю, – не хватит ни хера. Я пить хочу сильно». Пришли в цирк. Я первым делом сок свой открываю и сижу жизнью наслаждаюсь. Какие там звери были или клоуны, меня уже не интересовало. Я сок пью и на девок смотрю. Тут Данилка пить захотел. Жена у меня из рук тянет коробку с соком. «Дай, – говорит, – ребенку попить». «Бери вон в пакете другой сок, открывайте и пейте, а этот не отдам». «Ты ж не выпьешь!» – Жанка мне. «Выпью!» – говорю и тяну к себе свое месиво. Короче, отстоял свой коктейль и в доказательство, что у меня сильная жажда, неслабо так прикладываюсь. А тут захотелось мне поссать – аж в ушах булькает. Еле дождался антракта – и в сортир. Супруга мне говорит: «Ты бы сок свой оставил. Зачем он тебе там?» «Не могу, – говорю, – вдруг пить захочу». Побежал я нужду справлять. Там, пока суть да дело, очередь в писсуар, покурил – уже звонок на второй тайм. Я обратно чешу. Сажусь на место и своей говорю: «Чуть не обоссался, бля. Очередь некислая была». А она мне: «Хам, что вам от меня надо?» «Ты чё, – спрашиваю, – охренела, блин?» Тут мужик подходит и нагло просит меня убраться отсюда подобру-поздорову. Глянул, мать твою! Это не Жанка! Местом я ошибся. Слава богу, обошлось без мордобоя! Пошел половину свою разыскивать. Хожу, как дятел. И ни фига не нахожу своего семейства. Реально! Тыкался, тыкался. Не знаю, сколько бы я еще с этим соком таскался, если бы Жанка сама меня не нашла. Ну, сел я и на радостях, что супругу свою драгоценную разыскал, шандарахнул все, что в коробке с соком было. Прикинь, пол-литра, без закуси, на старые дрожжи. Чувствую – повело меня конкретно. Представление закончилось. Мне подниматься, а я никакой. «Вставай, – Жанка мне в ухо орет, – пошли домой. Толя, ты уснул, что ли?» Я встать с кресла пытаюсь. А меня штормит… мама дорогая! Тут еще Жанка заверещала: «Ты пьян! Как ты мог?» «Ты что? – говорю. – Дура! Какой пьяный? Мне плохо». Не удержал я равновесия и через ряд вниз полетел. Как дома оказался… ничего не помню. Жанка после этого со мной две недели не разговаривала, в аккурат до получки.

– Да, поучительная история, – смеясь, говорю я ему. – Это иллюстрация к празднику твоему. Офигительно! Ради этого тупизма стоит вырубить пару елок.

Анатолий сидит еще недолго, дожидается третьего стакана чая, выпивает его и уходит. Я остаюсь один. Впрочем, как и всегда. Я чувствую себя одиноким в любой толпе. Только тогда, когда человек наедине с собой или одинок, он может быть самим собой.

Я выкуриваю сигарету и беру в руки томик Шопенгауэра. Идеолог пессимизма более всего откликается на мои мысли. Меня роднит с ним ощущение духовного одиночества.

«Каждый человек имеет в другом зеркало, в котором он может ясно разглядеть свои собственные пороки, недостатки и всякого рода дурные стороны; но мы большей частью поступаем при этом, как собака, которая лает на зеркало в том предположении, что видит там не себя, а другую собаку», – читаю я у философа. Какая глубокая и правильная мысль. Каким-то мистическим образом все это перекликается со мной. Именно зеркало в другом.

Мои размышления касаются моих снов. Вот оно, зеркало в другом. Мое паралельно существующее московское отражение во сне, или прообраз (если правомочно такое определение), – глупо и скудоумно. Разве может человек скучать? Я говорю о ЧЕЛОВЕКЕ, а не о скотине. О человеке мыслящем! Да плевал я на всю эту скуку и депрессию! Я упиваюсь депрессией! Мне она по кайфу. В эти моменты я могу, отрешившись от всего, размышлять. Они там все зажрались от перманентного расколбаса. От того и скука. Чем больше у человека проблем, тем четче он может сформулировать свои желания. Тем они реальнее и правильнее. Ему не надо звезд с неба. Достаточно того, что бы он чувствовал себя достойно! А чем меньше забот, чем выше требования к жизни, тем меньше требования к себе. Я не хочу быть таким же пустым, не хочу быть успешным, чтобы не быть на вас похожим. Лучше сдохнуть человеком в любом убогом Урюпинске, чем стремиться туда, где царит лицемерие, цинизм и презрение, а не жалость к себе подобным! От пресыщения наступает отрыжка и тяжесть в животе. Тогда и возникают тоска, скука и, как следствие, глобальное отупение. Это вовсе не означает, что работяга на порядок умнее олигарха. Планка у каждого на разной высоте. Кому-то, как, например, Владу, достаточно украсть у сторожа одеколон для похмелки, и он счастлив. Вполне. Здесь его планка и начальный уровень тупизма. Тоски нет. Есть нежелание видеть тупые, бездуховные лица вокруг.

День как-то незаметно сник. Так же быстро пролетел и поблек вечер. Возникает острое желание напиться до чертиков, до полной отключки. «Но нет! – твердо решаю я. – Назло всем вашим глупым праздникам я не буду пить! Останусь трезвым, дабы не уподобиться и не слиться в одну с вами серую, безмозглую массу».

Я совершенно будничным образом ужинаю. Выключаю телевизор. Не хочется тупо смотреть на этот гламурно глянцевый угар/жесть. Затем отключаю телефон. Потому что обязательно какой-нибудь знакомый мудила нажрется и будет обзванивать всех подряд, по списку, и непременно позвонит мне, когда я буду спать сном праведника, заметьте, сном трезвого праведника. Пьяным голосом этот никчемный чувак будет тупо желать мне счастья в Новом году и НОВЫХ успехов (как будто они были когда-то, эти успехи). Что любопытно, так это то, что весь год я на хер никому не нужен, за исключением тех, кому должен, и тех, кто у меня занять хочет, а тут вспомнят обо мне в связи с НИЧЕМ. Просто так, от пьяной всеобъемлющей широты русской души. Мне хорошо, и вам тоже пусть будет заебись в три ночи!