Текст книги "Лoxless. Повесть о настоящей жизни"

Автор книги: Алексей Швецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Мой блуждающий взгляд касается рулона туалетной бумаги, прикрепленного к стене. В голове почему-то рождаются ассоциации с психотерапией, и мне становится смешно.

Пришло время возвращаться в кабинет к товарищу. Я бережно прячу предмет своей мужской гордости в штаны, аккуратно, чтобы ничего не прищемить, застегиваю молнию на брюках, бросаю недокуренную сигарету в унитаз и выхожу из туалета.

– Здравствуйте, вы по какому вопросу? – слышу я, проходя мимо секретарши Влада.

Бегающие белки за стеклами ее очков начинают меня реально раздражать.

– Я к Владу.

– Вы записаны?

– Мало того что записан, я еще и закакан, – отвечаю я ей и молча скрываюсь за дверью.

К моменту моего возвращения мечущийся от возбуждения Влад посшибал все кресла в кабинете.

– Слушай, – спрашивает он меня, – партнер, бля, а сколько бабок лично мне надо внести?

По этому вопросу я справедливо сужу, что мой друг одной ногой уже принял правильное решение.

– Чувак, половина от ста шестидесяти тысяч это сколько?

Влад прикидывает на калькуляторе:

– Порядка восьмидесяти тысяч, ну или около того.

– Ну вот. Значит, восемьдесят тысяч – и мы в равных долях. Врубился?

– Круто! – соглашается Влад.

– Это просто здорово! И все у нас с тобой гламуризуется в этой пропахшей дерьмом жизни, – подытоживаю я.

– Теперь недурственно своими глазами оценить помещение и бумаженции посмотреть.

– Конечно, – соглашаюсь я.

– Во сколько чухнем на место будущих побед?

– Давай ориентируйся на полвосьмого. Я с Сашкой созвонюсь, уточню и тогда тебе перезвоню окончательно.

Тепло простившись с Владом, я направляюсь к лифтам. По дороге и у самого лифта я беспрестанно оглядываюсь. Как говорится, обжегся на молоке – теперь дую одну водку. Моих новых знакомых – Кощея и Макса – в поле зрения не обнаруживаю. В подошедшем лифте два пассажира. Справа от входа сногсшибательная девушка в обтягивающем, как перчатка, платье с умопомрачительным декольте. Сказать о ней, что она безмерно сексуальна, означало бы ничего не сказать. Девушка настолько эротична/сексуальна что хочется нажать на кнопку стоп и со всей присущей мне страстью пылко накинуться на нее. Но от подобного шага меня сдерживает присутствие в лифте еще одного пассажира. Скромно прижавшись спиной к задней стенке лифта, стоит худой чувак в очках. По его одежде и «ученой» бородке я безошибочно определяю, что это – самый типичный ботаник. Его пожирающий взгляд направлен на девушку/ красавицу. Глазами, кажущимися огромными из-за очков, ботаник скользит по телу девушки. Он по-юношески краснеет, а по давно забытой эрекции видно – очень ее хочет.

Где-то на середине пути чувак вспоминает, что он не только ботаник, но и просто мужик. Глаза его сверкают первобытным блеском, впалая грудь расправляется, наливаясь воздухом. Мне начинает казаться, что сейчас он преодолеет свой ботанико-панический страх перед противоположным полом и его руки заключат девушку в жаркие объятия. Он даже приоткрывает рот для того, чтобы сказать ей какую-нибудь банальность. Но ничего этого не происходит. Взгляд снова тускнеет, плечи вяло опускаются, а грудь – сдувается. Видимо, он осознает, что все это – бесперспективный тупизм, что никакой он не мачо, а элементарный старпер – душой и телом. Рот его вяло закрывается, вероятно, вспомнив поговорку про халву: «Сколько ни говори: „Халва, халва", – а он все равно на полшестого».

Лифт благополучно доезжает до первого этажа. В его открытые двери вываливаем втроем. Впереди девушка, за ней трусит ботан, следом плетусь я. На выходе из здания наши пути/дороги расходятся. Классная телка, осознавая свою красоту и наверняка зная себе цену, нарочито медленно, как в замедленном кино, соблазнительно покачивая бедрами под волнующе-обтягивающем платьем, скрывается меж припаркованных машин. Ботаник останавливается, чтобы с высоты мраморной лестницы бросить прощальный взгляд на сногсшибательную красотку и полностью осознать свою ничтожность и узкие рамки, за пределы которых он никогда не осмелится выйти. Я стою так, чтобы видеть их обоих. Стою и думаю, что это замечательный пример нашей инертности и перманентного страха перед чем-то новым, перед своим Рубиконом.

Сколько раз в жизни мы вот так же, увидев кого-то, расправим крылья, приоткроем рот, чтобы заговорить, но потом вдруг резко занижаем планку, гасим тот самый волшебный импульс, рожденный свыше, и проходим мимо. Мимо судьбы, мимо себя и мимо жизни. Может быть, я не такой, как все? Может быть, так и должно быть? Порой мне кажется, что я вместе со всеми следую по магистрали на большой скорости. Все мы дружно несемся к одному – к финалу, к концу. Только я еду задним ходом. Мне трудно маневрировать в потоке машин. Мне приходиться выворачивать голову, чтобы не врезаться. Мне сложно сохранять общий ритм. И я, преодолевая эти трудности, еду со всеми, потому что двигаться наперекор потоку еще сложнее или почти невозможно.

Чтобы не стать похожим на очкастого бородача, я достаю сотовый и набираю номер Санька.

– Алло, кто это?

– Привет, Сань, как дела? Не узнал?

– Как не узнать? Узнал, естественно. Я в норме. А ты где? Ты же к девяти собиралась приехать?

– Собиралась?! – удивляюсь я. – Ты не узнал меня, чувак?

– Ритка, не говори глупостей! Твой нежный голосок я узнаю из тысячи. Он как музыка, сладостно зву.

– И все-таки ты ошибся, – прерываю я его, смеясь в трубку. – Это Сергей. Помнишь, мы вчера разговаривали насчет бильярдной?

– Старик, – с укором в голосе отвечает Сашка, – помню ли я? Как я мог забыть?

– Ну вот и хорошо.

– Надумал что?

– Да, Сань. Надумал.

– И?!

– ДА!

– Да?

– Да, чувак. ДА!

– Молодец, Володька! – радуется на том конце он. – Понимаешь, старичок, работа – оно, конечно, работа. Но всегда приятнее делать что-то со своими ребятами. Я рад, что ты принял правильное решение.

Далее он долго распространяется на тему того, что свои ребята завсегда лучше чужих, неконкретных пацанов. Я прерываю его эпические дифирамбы и спрашиваю о том, когда и где мы могли бы встретиться, чтобы я и мой друг пощупали, типа, посмотрели все своими глазами.

– А твой друг, кто он? Надежный старик?

– Надежней не бывает! – уверяю я его. – Вот когда тебе очень трудно бывает и страшно, о чем ты сразу думаешь?

– Когда страшно?

– Когда жуть, как страшно.

– Если честно, старикан, когда мне так страшно, я думаю о туалетной бумаге.

– Считай, что ты ее уже имеешь, – смеюсь я. – Мой друг – специалист именно в этой сфере. Владислав сидит на туалетной бумаге. Да ты его должен знать!

– Владислав. Владислав. Это не тот ли Владислав, что поехал к сестре на бракосочетание в Малый Углянец, а попал на Нижнюю Масловку, где его быстренько женили на дочери заведующего свинофермой?

– Нет, Саш, не тот. Того звали Ярослав.

– Да какая разница?

– В принципе никакой, – подтверждаю я.

– Этот твой Владислав женат?

– Женат.

– Ну, значит, такой же дурак. И стало быть, я его знаю.

Затем он мне диктует адрес, мы с ним прощаемся, и я тут же перезваниваю Владу. Передаю ему содержание беседы, диктую адрес и отключаюсь.

Я смотрю на часы. Около полудня. На работу идти уже поздно, да и неохота. Смотрю на движение мужского муравейника, и такой меня разбирает смех, что проходящие мимо граждане в испуге шарахаются от меня. Мне хочется стать ближе им всем. Взять бутылку водки, выпить где-нибудь на стройке из одного стакана, как тот грузчик из моих снов, поговорить с кем-нибудь по душам о чем-нибудь возвышенном. Но мне нельзя – я за рулем. Вместо этого покупаю чебурек. Обычный чебурек! И с щенячьим восторгом сжираю эту котятину в пригорелом тесте. Жир течет у меня по рукам и лицу, но я этого не замечаю. Я восторженно хохочу. Я отождествляю себя с Мининым и Пожарским, которые вот так же, поев чебуреков, почувствовали свое единение с народом.

Потом закуриваю, стараясь подавить чебуречную отрыжку, и набираю телефон Аллы. С этой святой девушкой я встречаюсь уже больше года. Перекинувшись банальными фразами о прекрасной погоде, я перехожу к главному:

– Аллочка, детка, как у тебя дела? Есть что-нибудь перекусить?

– Найдется, обжора. Как твои дела?

– На букву «Х».

– Это значит «хорошо»?

– Нет. Это значит «хочу тебя»!

– Приезжай.

– Еду. Через полчаса буду.

Я выруливаю со стоянки и попадаю в вялотекущий автомобильный поток. Я начинаю понимать, что за полчаса, о которых я сказал Алле, мне не добраться до ее дома. Я еду или, вернее сказать, ползу по Ленинскому проспекту и наконец выворачиваю на Садовое кольцо. На Садовом поток движется быстрее, но все равно очень медленно. И, что самое страшное, я начинаю чувствовать внутриутробное действие чебурека. В животе все предательски завозилось, и я четко чувствую первые позывы яростных атак со стороны невинно убиенной кошки. Урчание моего живота заглушает городской шум, и, чтобы не угореть от этого урчания, я реально вынужден открыть окно и глотать этот раскаленный и расплавленный воздух асфальта и выхлопных газов, присущий всем крупным городам. Я очень хочу прогуляться! Но не могу же я бросить машину посреди проезжей части и уйти в поисках туалета. «За близость к народу и единение с ним надо платить, – думаю я. – На хера я вообще ел эти гребаные чебуреки?!» Уже хочется плюнуть на все, перестать заморачиваться и сделать этот смелый поступок. Перейти свой Рубикон – стянуть штаны и облегчиться прямо на мостовую. Но я пересиливаю себя и продолжаю плестись в общем потоке, тем более что сегодня просто потрясающий день.

И вот я уже за два квартала от дома Аллы. Через несколько томительных минут я оказываюсь на финишной прямой. Еще немного, еще чуть-чуть. Мне кажется, что я на время потерял сознание. Я начинаю ощущать свое «я», вбегающим в подъезд дома Аллы. Не дожидаясь лифта, я, как влюбленный воробушек, одним движением впархиваю на второй этаж и звоню/стучу/колочу ногами в дверь.

– Привет, – говорит она мне, подставляя губы для поцелуя.

Я молча проношусь мимо к спасительной двери туалета. Снимаю штаны и начинаю тоньше ощущать всю свою ничтожность. Глубже чувствовать свою зависимость. Мы – рабы! Рабы унитазов! Раздался звук покидающего мое тело чебурека. Звук резкий, громкий и страшно неприятный.

– У тебя все в порядке? – Тревожный голос Аллы выводит меня из раздумий.

Элементарный вопрос ставит меня в тупик. Становится неловко. А ведь я не делаю ничего предосудительного.

– Не волнуйся, все хорошо, – натужно отвечаю я.

Наконец я чувствую облегчение. Это как снять грех с души. День снова кажется радостным и важным. Я нахожу туалетную бумагу, вспоминаю Влада и смеюсь. Приведя себя в порядок, я беспечно оглядываюсь по сторонам. Под рукомойником замечаю нелепую в этом месте деталь туалета. Я поднимаю это. В руках у меня оказываются трусы. Мужские трусы.

– Это же мужские трусы! – пчелиным ядом проносится мысль в голове. – Откуда они? Зачем?

Я тупо примеряю черные сатиновые трусы. Нет. Они явно не мои. У меня таких нет. Да и размер не мой. Только обладатель перманентно арбузного пуза мог оставить их здесь. С гадливым чувством я стягиваю с себя чужие трусы и мою руки.

Я застаю Аллу в тревожном ожидании возле двери туалета.

– Все в порядке?

От ее заботливости веет фальшью и чужими сатиновыми трусами.

– Чье это? – спрашиваю я вместо приветствия.

Преступно-голубые глаза Аллы округляются от удивления и становятся похожими на сторублевые банкноты.

– Уж не думаешь ли ты, что это мои и я могу носить такое? Ко мне вчера вечером Самойлова приходила. Может быть, забыла в растерянности. У нее там на работе неприятности какие-то.

– Алла, посмотри внимательно. Это мужские трусы.

– А-а, мужские, – разочарованно протягивает Алла и беспечно машет рукой. – Так это сантехник заходил. У них какая-то плановая проверка.

– А зачем он трусы оставил?

– Слушай, я за ним не подглядывала. Ты, надеюсь, понимаешь, что порядочная девушка не будет подсматривать за чужим ей мужчиной. Если хочешь, я спрошу у него, если он вдруг еще раз появится.

Я бросаю чуждые в этом доме трусы назад в туалет и целую Аллочку в губы:

– Прости. Я сам не свой сегодня.

– Ты меня не любишь, – сложив губки бантиком, капризничает она.

– Люблю.

– Нет, не любишь, – упорно повторяет Алла. – Ты просто меня используешь. Ты говорил, что хочешь меня, а на самом деле хотел мой туалет. Еще эти вопросы глупые про трусы. Я обиделась!

Для демонстрации своей обиды Алла отворачивается от меня и превращает свое лицо в подобие убитой горем маски. Я целую ее.

– Ну, прости, прости… не обижайся. Ты понимаешь, это любовь к тебе превращает меня в подозрительного типа.

Судя по всему, я прощен. Она нежно гладит меня по волосам и заглядывает в глаза:

– У тебя, Сергей, какой-то сказочный и таинственный вид. Кажется, что ты помолодел на несколько дней. Совсем как мальчишка. Ты дрался? – спрашивает Алла, указывая пальчиком на порванный рукав и мотающийся, как собачий хвост, галстук. – Надеюсь, из-за меня?

– В какой-то мере.

– И кто вышел победителем?

Ответить мне не удается, так как в комнату, где мы ведем неспешный диалог, проникает кошка Багира. Багирой она считается чисто формально/условно так как отзывается и на Вагина, и на Скотина и на просто «пошла вон, дура». Да и не вяжется образ грациозной Багиры с этим свиноподобным существом. С появлением кошки внимание Аллы переключается на нее:

– Моя маленькая девочка пришла!

В ответ кошка тупо мяукает и трется о мои брюки. Легким движением ноги я отшвыриваю назойливое существо в сторону. Но недостаточно далеко. Через несколько секунд глупое мяуканье возобновляется у моих ног. Мое раздражение замечает Алла. Она поднимает эту рыжую бестию на руки и нянчится с ней, как с ребенком.

Алла долго бы еще сюсюкалась с кошкой, если бы ее не прервал звонок в дверь. Алла напряженно подпрыгнула, выронив из рук свою «маленькую девочку».

– Ты ждешь кого-то?

– Нет. Не жду, – отвечает Алла и бросается в коридор, плотно прикрыв за собой дверь в комнату.

После манипуляций с замком дверь открывается, и я слышу мужской голос:

– Аллочка, великолепно выглядишь.

В следующую секунду раздается шепот Аллы:

– Не сейчас! Потом, потом. Уходи!

Смутные подозрения разрывают мой мозг шмелиным роем.

– Кто это был? – сохраняя видимость спокойствия, интересуюсь я как бы между прочим, непроизвольно сжимая пальцы на ее горле.

– Пусти, больно, – требует Алла.

Я откликаюсь на просьбу девушки и немного ослабляю хватку.

– Кто это? – еще раз спрашиваю я.

– Ой! Да мужик какой-то. Дорогу спрашивал. Спрашивал, как ему попасть на Ухтомскую улицу.

– Ты его знаешь?

– Впервые вижу.

– Так почему же он назвал тебя Аллочкой?

Девушка ни на секунду не задумалась с ответом:

– Сергей, я не понимаю. По-твоему, было бы логичнее, если бы он назвал меня, скажем, Коленькой или Витенькой?

Я обезоружен этой элементарной, но одновременно железной логикой. Мне становится стыдно за нелепые подозрения перед моей девочкой. После ничего не значащих фраз о любви мы переходим в спальню. Мне хорошо и спокойно. Алла благотворно действует на меня. В такие минуты совсем не хочется думать о докторе Курапытове. Алла, как самый опытный психоаналитик, снимает с меня и порчу, и психологическое напряжение вместе с порванным пиджаком и похожим на собачий хвост галстуком. Она чувствует мою перспективу и стягивает с меня брюки. Мой потенциал не заставляет ее долго ждать, и мы сливаемся во взаимном/обоюдном акте психологической разгрузки. Проблемы мировой глобализации не касаются моего мозга. Я реально отключаюсь. В голову приходит необузданное желание, чтобы это чувство не проходило, чтобы оно стало наконец перманентным. Я улыбаюсь самым дурацким образом от чувства, что сегодняшний день уносит вдаль все мои депрессии. У меня такая свежая, эмоциональная эмоция, что я закуриваю и курю. То же самое делает Алла. Я ничего не делаю, я всячески бездельничаю и никуда не тороплюсь. Алла прижимается ко мне и тихо шепчет в ухо:

– Мне хорошо, мне очень с тобой хорошо.

От скуки я начинаю шарить глазами по этой уютной комнате.

– Кто это? – спрашиваю я, увидев на ее столе фотографию лысого мужчины.

– Актер один, американский.

– Что-то я такого не знаю… – Комариный писк сомнения заставляет меня подняться с кровати и взять фотографию пузатого/лысого чела в руки. – В каких фильмах он снимался?

Алла глубоко затягивается. Выпускает в потолок струящееся облачко дыма и смотрит на меня глазами преданной собаки:

– Сергей, а ты способен на поступок? На поступок для кого-то? Вот у моей подруги собачка чумкой заболела. Так она.

– Алла, не уходи от темы. Где снимался этот актер?

– Он много где снимался. Этот актер играл в фильме «Последний орешек Америки-5». Он снимался в главной роли в фильме «Гонконг жив». Это про обезьяну огромную. «Эффект ночной бабочки-3», «Мистер и миссис Кац».

– Как его зовут?

– Брюс Пит. Очень известный актер.

Я с удовлетворением обнаруживаю в своей памяти, что действительно слышал это имя. Я вглядываюсь в это невыразительное лицо с похмельными мешками под глазами, и такой меня разбирает утробный хохот, что я переворачиваю фото обратной стороной. Смех мой резко и тупо обрывается, так и не начавшись.

– Не понял я! Брюс Пит, говоришь?

Алла кивает и нервно тушит сигарету о спинку кровати.

– Тут вот надпись странная: «Аллочке от Шурика». Объяснишь маленькое несоответствие?

– Конечно! Эту фотку мне не сам актер подарил. Я надеюсь, ты это понимаешь?

– Разумеется. Продолжай, пожалуйста.

– Фотографию мне подарила Шура. Она со мной работает.

– Шурик – подружка? – удивляюсь я.

– А что в этом необычного? Шура – женское имя.

– В этом как раз нет ничего необычного. Необычной может показаться приписка: «В память о безумной ночи».

Алла поднимается с кровати, запахивает свое великолепное тело в халат и вырывает фотографию актера у меня из рук:

– Сергей, мне это начинает надоедать. Твои нелепые подозрения, твое сованиеносакуданенадо, твой тон, в конце концов! Была такая безумная ночь. Бы-ла! Шурка ключи забыла от квартиры и всю ночь, как безумная, просидела в подъезде, возле двери. Ждала, пока жена придет.

– У твоей Шуры есть жена?

– И что? Есть! Как у любой порядочной женщины у нее есть спутник или спутница. Это не столь важно. Ты отстал от жизни, Сергей. Сейчас все так живут. А вот у меня, кстати, нет спутника. Есть только редко прилетающий метеорит. А мне нужна опора, нужно плечо, о которое можно утереться!

Мне становиться стыдно перед Аллой. Чтобы скрыть смущение, я закуриваю.

– Ты не думаешь обо мне. Вот, например, Шурка думает. Она сидела в этом темном холодном подъезде, делать ей было нечего и, чтобы занять себя чем-то, подписала фотографию этого Рузвельта. А ты даже на это не способен!

– Рузвельта? Почему Рузвельта?

– Какой же ты у меня глупенький! Это же актер. Он здесь в роли Рузвельта. Поэтому я так сказала.

– Рузвельт ходил в трусах?

– Он, наверное, был на рыбалке.

– Рузвельт не любил рыбалку. Он был прикован к инвалидному креслу.

– Это какой-то эротический римейк. И все! Хватит уже!.. Я не хочу об этом разговаривать!

Чтобы не испортить такой чудесный день, я подхожу к разгневанной девушке, нежно обнимаю ее и целую в шею.

Потом я одеваюсь. Пока я сижу в одних брюках, Алла зашивает надорванный рукав пиджака. Я смотрю на нее, и мне становится по-домашнему тепло и гламурно. Затем Алла идет на кухню, приготовить мне что-нибудь перекусить, а я надеваю пиджак и лезу под кровать в поисках носков. Носков находится больше, чем я рассчитывал. Я насчитал четыре штуки. Отделив два своих бежевых носка, я с удивлением вперился на оставшиеся – черные. Их ровно два. Я зову Аллу и указываю на два носка:

– А это тоже Шура тебе оставила в память о безумной ночи?

– Хорошо, что ты нашел их! – радостно смеется Алла. – Вот склеротичка! Я же тебе их в подарок купила.

Она смеется счастливым смехом и подает мне носки. Я принимаю подарок и принюхиваюсь:

– Алла, не хочу тебя огорчать, но, по-моему, ты купила ношеные носки.

Чтобы увериться окончательно, я еще раз втягиваю носом воздух. От носков исходит перманентный/омерзительный запах выбросившегося из озера кита.

У нее на глазах появляются слезы.

– Почему так всегда? Девушка хочет сделать приятное любимому человеку, а он такой нечуткий и неблагодарный! Еще и недоволен! Другой бы рад был до исступления моему вниманию, а ты.

Чтобы сгладить неловкость перед Аллой, я иду на кухню и роюсь в ее холодильнике. Она следует за мной, утирая редкие слезы.

– Ладно, Аллочка, прошу тебя, успокойся. – Я примирительно кладу в рот порядочный кусок колбасы, обнимаю ее за плечи и вытираю слезы носками, которые она держит в растерянных руках. – Я возьму твой подарок. Поверь, я очень рад. Только ты положи эти носки в целлофановый пакет, а то мне с людьми сегодня встречаться. Боюсь, что меня неправильно поймут. Это, конечно, гламурно на сто процентов, но несколько негуманно.

Потом я слушаю ее рассеянные рассказы о подругах, про их кошек и собак. Я смотрю в ее преступно-зеленые глаза, улыбаюсь, и мне совершенно не хочется уезжать. Но звонок Влада ввергает меня в водоворот деловой жизни.

– Пора, – говорю я.

– Пора, – говорит она.

Мы прощаемся. Она закрывает дверь, а я еще долго смотрю на нее и машу рукой, прежде чем спуститься по лестнице. На улице мне начинает казаться, что все улыбается мне. Улыбки исходят от провалившегося асфальта, от исписанных стен домов, от вываливших языки собак и проходящих мимо людей. И я улыбаюсь всем. Мне радостно, и я смеюсь. Меня реально не напрягает даже то обстоятельство, что машину мою вскрыли и увели магнитолу. Я закуриваю и еду навстречу будущему.

Итак, я сижу в машине без магнитолы на Серпуховке, перед входом в бильярдную, и тупо курю. С небольшим опозданием подъезжает Влад. Мы, не сговариваясь, проходим в помещение. Будущая мегабильярдная выглядит так, как и подобает выглядеть строящемуся центру развлечений. Леса, местами не оштукатуренные стены, не распакованные столы, затянутые в полиэтилен кресла и прочее, прочее, прочее. Сашка, раскрепощенно развалившись, сидит на кожаном диване и лениво перелистывает глянцевый журнал для мужчин «Веселые картинки». Его партнер Пашка на ноутбуке играет в стратегию.

– А вот и мы. Привет, чуваки! – приветствую я их.

– О, Вениамин пришел! – счастливым смехом смеется Сашка.

– Сергей, – поправляю я.

– Да какая разница! – продолжает хохотать Сашка. – Главное, что вы здесь, старичье.

– Правильно мыслишь, чувак. Вот, привел тебе дико расточительного инвестора. Это мой друг Влад, – представляю я своего компаньона.

Они жмут друг другу руки.

– Это соответственно Саша и Паша, – представляю в свою очередь партнеров Владу.

– А я тебя где-то видел, – говорит Сашка Владу, продолжая трясти его руку. – В Египте не был?

Влад отрицательно кивает головой.

– Ты очень похож на одного тамошнего бармена. Только тот был смуглым, кучерявым и ниже ростом.

– Сань, Влад не работал барменом в Египте. Он специалист в другой области.

– Ага, тоже практически в экваториальной, – шутит Влад. – Только экватор тот по человеческому телу проходит.

– Влад доставляет людям радость в сфере подтирочных материалов, – поясняю я. – Лично я о нем вспоминаю, когда сижу в туалете.

Сашка хлопает в ладоши и смеется:

– Ну вот, я так и знал, что мы заочно знакомы! Я тоже иногда пользуюсь туалетной бумагой, я все помню, старик. Здесь ничего не пропадает… – Сашка стучит себя кулаком по голове.

– Уж, скорее, не заочное знакомство, а заочковое, – смеется Влад.

– Круто! – восхищается Сашка. – Клеевая шутка. Надо бы записать.

Довольный похвалой, Влад слегка краснеет от удовольствия и хлопает Сашку по плечу. По всему видно, что он тоже попал под Сашкино обаяние. Однозначно. Сашка что-то шепчет ему на ухо, и они оба весело смеются. Я ловлю себя на том, что начинаю испытывать некоторую ревность. Мне не кажется прикольным, что они ходят вместе и щебечут, как старые подружки, и все такое.

Разряжает обстановку Павел. Он предлагает нам кофе. Мы дружною толпой стоим у ноутбука, пьем кофе с печеньями и изучаем макет дизайна. Смотрится отпадно.

– Жесть! – комментирую я.

Сашка с Пашкой самодовольно улыбаются.

– Тебе как? – спрашиваю я Влада, отхлебывающего из чашки кофе.

– Ничего, – говорит он. – Пить можно. Правда, я кофе как-то не очень. Я на чай на зеленый подсел. А если кофе, то предпочитаю белый, колумбийского разлива, и все такое.

– Да я не про это. Я про бильярдную.

– Какая разница? – беспечно спрашивает Влад. Видимо, он уже необратимо подпал под Сашкино влияние.

– Влад, не забывайся! Вспомни, зачем мы здесь.

– Я все помню, но надо, так сказать, оглядеться более пристально.

Затем мы ходим по многочисленным помещениям на всех четырех этажах. Сашка, сильно жестикулируя и беспрерывно смеясь, показывает, где и что будет.

– Здесь будет туалет.

Я смотрю на огромное помещение, занимающее практически весь второй этаж.

– А зачем туалет такой большой? Ты уверен, что именно такой нужен?

– Какая разница, старик? Значит, будет кухня, а не туалет. А туалет будет, скажем, здесь, – говорит Сашка, указывая на межэтажную лестницу. – Ты пойми, Семен, все в наших руках. Мы сами создаем интерьер и антураж.

– Клеевая идея! – нахваливает Влад. – Прикольно! Я уверен, что попрет!

– И? – вытянув шею вперед, спрашивает Сашка.

– Я согласен, – резюмирует мой друг. – Осталось выяснить пару вопросов. А именно: какие деньги вам нужны? И под какие гарантии?

– Что значит – какие деньги? – включается в общий разговор Павел.

– Нал, безнал? – поясняет Влад.

– Можно кешем, можно безналом. Нам с Павлом – один хрен, – смеется Сашка. – А гарантии… учредительные документы изменим – вот и гарантии вам будут.

– Ну, так чё? – Павел нетерпеливо бегает вокруг нас с Владом.

Мы с Владом переглядываемся и незаметно киваем друг другу.

– Мы вписываемся, чуваки. Реально, – резюмирую я наши с Владом переглядывания.

Пашка как будто ждал этого момента. Он извлекает из-под стола сумку «Haversack» (англ. – сумка для провизии), жестом фокусника вытаскивает из нее бутылку «Hog-Wash» (англ. – бездомная свинья), коробку конфет «Filth» (англ. – отбросы) и коробку с бокалами «Junk» (англ. – хлам).

– Бухнем, партнеры? За начало сотрудничества?

Вся компания дружно его поддерживает. И мы часа три квасим «Hog-Wash», которого оказывается еще три пузыря. Совместная выпивка сближает. Влад вполне по-дружески треплет Пашку за синюю бородку, я реально смеюсь надрывным внутриутробным хохотом и тупо ржу. Душой компании является, конечно, Сашка. Чувак много путешествовал, ему есть что рассказать.

– А вот еще случай был, – рассказывает он. – Приехал я как-то на горнолыжный курорт. Две недели квасил. Уже на следующий день уезжать, а я ни разу на лыжи еще не встал. Ну я, значит, собрался с силами. Под душем отмок. Собираюсь. Оделся. Экипировался полностью, то есть костюм, шлем, очки, лыжи нацепил. Спускаюсь на улицу по лестнице, так как в лифт я не поместился. Спрашивается – кому на горнолыжном курорте лифты делают, если в них с лыжами не войдешь? Выхожу – погода изумительная. Ловлю такси, так ни одна сука не останавливается. Простоял я около часа у гостиницы и вернулся в номер.

Вот тебе и сервис хваленый по-европейски. Так и не покатался.

Мы смеемся над неврубными иностранными таксистами.

– Или вот еще. Собрались мы с Костей Пирожком в Австрию лететь. Егор, – обращается ко мне Сашка, – помнишь Костика?

– Помню, старик. Это такой худющий чел, очки вечно терял.

– Да, да, да… он самый. Ну вот, собираемся мы с ним. А у него с детства будка такая, – Сашка широко разводит руки, показывая необъятный размер лица Кости Пирожка, – на асфальтоукладочный каток похожа. То есть такая конкретная морда, как у слонихи – жопа. И на эту слоновую жопу, то есть на Костину мордуленцию, идем покупать маску для плавания.

– А зачем маска для плавания? – наивно интересуется Влад.

– Вот чудак-человек. Нырять. Дайвинг.

– Так в Австрии моря нет… – удивляется Влад.

– В том-то и дело, старикан. Мы думали в Австрии кенгуру тусуются, море, негритянки и все такое. Погодите, о чем это я?.. А-а, вспомнил. Говорю я этой проститутке: «Грязное белье – там».

Я уже не врубаюсь, о чем они говорят. Мне потрясающе спокойно и по кайфу. Я чувствую себя прикольно. Может быть, это и есть ощущение счастья?

Когда мы разъезжаемся, ко мне в машину подсаживается Влад:

– Здорово, правда?

Я согласно киваю:

– Давно хотел заняться чем-нибудь с близкими по духу людьми.

Влад закуривает, и по нему видно, что он хочет сообщить мне что-то важное.

– Братан, понимаешь, мне деньги нужны – о, как! – ребром ладони в области шеи Влад демонстрирует мне, как сильно ему нужны деньги.

– Старик, что ты хочешь сказать? У тебя нет денег?

– Нет, бабло имеется. Как раз восемьдесят тысяч. Просто я хотел тебе сказать, что мы не можем вступить пополам. Я, понимаешь, очень бабки люблю! Давай так: я вношу восемьдесят тысяч и получаю свои восемьдесят процентов, ну а ты соответственно свой интерес, который останется после моих восьмидесяти процентов.

Влад затягивается и испытующе смотрит в мои глаза.

– Почему восемьдесят? – туплю я, не в силах уследить за ходом его мысли.

– А сколько? Чувак, посуди сам. Я же восемьдесят тысяч башляю. Так?

– Так.

– Ну и получить я должен восемьдесят процентов. Логично?

– Логично, – соглашаюсь я.

Я тупо пытаюсь прикинуть, в чем подвох. «А с другой стороны, – приходит в голову свежая мысль, – этот проект дорог мне не из-за того, что бабосы срубить по-рыхлому можно, а в основном тем, что появляется возможность чисто потусоваться со своими чуваками».

– Влад, нет проблем. Делай как знаешь.

Влад с облегчением вздыхает:

– Ты не обиделся?

– Нет! Говорю тебе, никаких проблем. Реально.

В знак благодарности Влад целует меня в щеку. Мне становится тепло и радостно. Он уходит, а я еду. Прекрасное настроение растекается ласковым нефтяным пятном по всему организму. «Все гламуризуется самым прикольным образом, чувак», – говорю я себе и еду домой.