Текст книги "Уругуру"

Автор книги: Алексей Санаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Хорошо, пойдем дальше. Так что с теллемами? Какой у нас план, Оливье? – вернулся к основной теме профессор Брезе.

– В Номбори у нас три задачи, – ответил Оливье, делая пометки в своем пожухлом от времени блокноте. – Первое: наскальные рисунки. Нам нужно будет срисовать и систематизировать все найденные изображения. Второе: местные жители. Необходимо коррумпировать кого-то из старейшин, жрецов или неприкасаемых стариков, чтобы они рассказали нам побольше легенд о теллемах, а по возможности и прояснили значение наскальных рисунков. Так как до-гоны посвящают в свои таинства только мужчин, доживших до священного возраста шестидесяти лет, женщины отпадают – к сожалению. Ну а как только мы выжмем всю доступную информацию здесь, в Номбори, необходимо будет отправляться дальше к востоку, где сохранились скопления знаменитых домов теллемов.

– Вы уверены, что так легко сможете завоевать благосклонность старейшин? – с сомнением спросил Малик. – Насколько я знаю, эти ребята первому встречному о теллемах не рассказывают.

– Не знаю, нужно попробовать, – заметил я. – Пока мы не начнем работу, говорить о ее скорости просто бессмысленно.

– Согласен, – сказал Оливье. – И наконец, третья задача, и это, прежде всего, епархия Жана-Мари, начать сбор образцов почвы и растений, чтобы потом в Париже сделать палеографический анализ и выяснить, каким был климат этой местности до четырнадцатого века, когда здесь жили теллемы, и имеет ли право на существования «теория деревьев», по которым они якобы взбирались наверх в свои скальные убежища...

Да... В тот момент, попивая колу со льдом в гостинице «Белая лошадь» в Бандиагаре, мы даже не представляли себе, как далеки были наши планы от действительности. Уже на следующей неделе события завертелись с невероятной быстротой, полностью смешав и перечеркнув наши умопостроения. Началась наша незабываемая экспедиция в Страну догонов.

В живописной деревне Номбори, куда из Бандиагары можно добраться на внедорожнике, если периодически выталкивать его из песка, дружно вылезая для этого из машины, мы сперва решили обосноваться и жить в своей палатке. Так мы, по крайней мере, никого не смущали бы своим присутствием, не зависели бы от капризов местных жителей и не позволяли бы им подглядывать за собой.

Но проклятая палатка подвела, и Жан-Мари до самого конца полагал, что виноват в этом один я. А вина моя заключалась только в том, что, пока мои коллеги запасались в деревне продуктами, водой и готовили пищу впрок, я благородно вызвался установить наше жилище неподалеку от колодца, на самом краю деревни. Мне не раз приходилось устанавливать тент, в том числе в условиях абсолютной влажности, и я не без оснований считал себя профессионалом. Я был уверен, что справлюсь за десять минут, а потом мне останется только насмешливо поглядывать на коллег и делать саркастические замечания на предмет их нерасторопности.

В итоге я потратил на этот проект больше часа, не достигнув никакого результата. Техническое руководство по установке, вопреки суровой реальности, врало на каждой странице. Палатка оказалась не только больше, чем я предполагал, она была больше, чем вообще можно себе представить. Она представляла собой целый ангар и на земле занимала больше места, чем все соседнее ячменное поле, рядом с которым мы расположились. Она не имела формы. Зато имелся целый арсенал блестящих алюминиевых трубок, колец и железного крепежа, заведомо несовместимых друг с другом. Кромешного ливня и тучи комаров, в сопровождении которых обычно приходится заниматься установкой палатки в родной России, не было, но тридцатиградусная жара тоже не способствовала ускорению работ.

Через некоторое время друзья, образцово выполнившие свои задачи, начали издеваться надо мной. Жан-Мари пытался доказать всем, что я принял палатку за парашют для двойных затяжных прыжков, с которым якобы собираюсь прыгать с плато. Однако остальным, менее жестоким людям стало ясно, что, если не вмешаться, ночлег будет сорван. Подключившись к установке на этом, сравнительно позднем этапе, Оливье и Малик не смогли существенно улучшить ситуацию. В конце концов мы объяснили друг другу, что в комплекте палатки не хватает половины деталей, и, хотя Брезе кричал, что я просто уронил их в песок, наша версия возобладала.

Спустя всего час, когда палатка была свернута и лежала, как огромный мертвый кит, в стороне от нашего стойбища, Малик без труда нашел для нас три комнаты в доме одного из местных крестьян, который за мизерное вознаграждение (собственно, ему и была отдана на вечное пользование палатка) согласился переселиться вместе со всей своей семьей в дом соседа. Одну из комнат мы общим решением отдали в распоряжение Амани, вторую разделили между собой Оливье, Жан-Мари и я, а в третьей был размещен реквизит, занимавший едва ли не больше места, чем все мы, вместе взятые.

Где ночевал сам Малик, я так и не понял, потому что каждый вечер, когда мы уже валились от усталости на свои койки, он до полуночи сидел на камне возле нашей хижины в окружении местных жителей и, медленно попивая крепкий зеленый чай, рассказывал им фантастические истории про повадки белых людей и гламурную жизнь в Бамако.

Малик был по профессии гидом для иностранных туристов и довольно долго работал в различных туристических агентствах, прежде чем попал в Министерство культуры. Он знал каждую деревню в самом Мали и во всех окрестных странах, а люди в каждой деревне знали Малика. Кроме французского и английского языков, необходимых ему для общения с клиентурой, он свободно изъяснялся на языках бамбара, бозо, белла и сонгаи, хотя сам, как это выяснилось, к нашему удивлению, довольно поздно, происходил из племени кочевников фульбе. К тому же он никогда не забывал вытащить из кармана своего бесформенного балахона «боголан» пару орехов колы для местных стариков, конфету маленькой девочке, а подросткам – дать по шариковой ручке, которые в Мали называют просто «бик».

Кроме того, Малик был неженат и, по понятиям жителей отдаленных деревень, являл собой мечту любой местной девицы. Все это в совокупности создавало ему ореол местного оракула, и в вечерние часы послушать Малика или полюбоваться на него к нашему домику в больших количествах стекались обоего пола жители деревни, что немало способствовало нашей общей бессоннице. Всем нам, конечно, нравилось слушать волнующие истории о жизни туарегов, но к полуночи, устав после тяжелого дня, чрезвычайно неприятно было просыпаться от имитируемых Маликом рева взбесившегося верблюда, улюлюканий кочевников и хрипов заарканенной жертвы, сопровождаемых удивленными возгласами слушателей.

Жан-Мари Брезе был единственным, кого не волновали шумные вечеринки Малика. По ночам его беспокоило другое. В течение первых двух ночевок, после часа ночи, он без конца вылезал из хижины и подолгу вздыхал, вернувшись назад. На третью ночь Оливье посоветовал ему спать на улице, накинув москитную сетку на ветви баобаба, и тогда Жан-Мари признался нам в причине своих тревог.

– Эти отдаленные пронзительные крики... Вы не слышите их? – тихо спросил Брезе.

– Нет, – ответили мы оба. – И не очень-то хотелось – сейчас глубокая ночь.

– Понимаете... – Жан-Мари зажег свечу, поставил ее на пол и встал посреди комнаты, отбросив зловещую тень на грубо побеленную стену, с которой при вспышке света разбежался десяток ящериц-гекконов. – Сначала мне показалось, что это крики гигантской африканской дрофы, Ardeotis kori. И я удивился, потому что на этой долготе не водится kori. Но сейчас я думаю, что я идиот!

– Ну, это-то я всегда... – начал было Оливье, но Жан-Мари поспешил продолжить мысль:

– Я идиот, потому что это не Ardeotis kori! Это какой-то другой вид крупной птицы, а я даже не знаю какой! Я бывал в Африке, и не раз, я здешний орнитарий знаю как свои пять пальцев, но таких звуков я не слышал никогда!

– Что случилось, Жан-Мари? – Из-за двери в соседнюю комнату высунулась заспанная Амани, завернутая в простыню.

– Заходите, Амани, простите, что разбудили. – Я встал и придвинул ей табуретку, единственную в нашей комнате. – Жан-Мари рассказывает про птичье царство.

– А вы, мадемуазель Амани, – обратился к ней Брезе, – вы слышите по ночам крики какой-то крупной птицы? Они доносятся откуда-то издалека. Вот буквально минут десять назад?

– Да, слышу, каждую ночь, когда стихает деревня. А что с ними?

– Вы знаете, что это за птица?

– Знаю.

Мы с Оливье переглянулись и с издевкой уставились на Жана-Мари. В наших глазах он за секунду был развенчан как великий орнитолог, да и сам смешался.

– Какая же? – спросил он более чем озадаченно.

– Это священная птица Балако.

Наступило неловкое молчание. Мы с Оливье переводили взгляд с одного африканиста на другого.

Мы все, конечно, читали о легендах догонов и знали, что такое Балако. Птицы с длинными ногами, которые прилетели с любимой догонами звезды Сириус на Землю и в период скитаний этого племени по саванне указали им место новой родины. С тех пор жители этих мест окружали птицу Балако исключительным почитанием. В ее честь изготавливались ритуальные маски, и носящие их молодые жрецы олубару подражали ее движениям, передвигаясь на высоченных ходулях. Эти ходули мы видели в деревне Номбори в самый первый день – местные подростки учились на них ходить, под общий хохот поминутно сваливаясь в кусты. Но вот наблюдать саму мифическую птицу Балако не удавалось еще никому.

– Что за ерунда, Амани, – наконец очнулся Брезе. – Никакой птицы Балако не существует в природе. Эта легенда – банальные воспоминания о цаплях, которых догоны почитали на берегах Нигера и которые символизируют для них живительную воду. Вам ли об этом не знать?

– Я знаю, – кротко ответила наша спутница. – Но вы спросили, что это за крики, и я знаю только, что так кричит птица Балако, больше мне ничего не известно.

– Но вы сами-то верите в ее существование? – спросил я, крепко подозревая, что Амани Коро находится в полусонном состоянии.

– Ну, ведь мы же только что слышали ее, – пожала плечами Амани. – А дать какое-либо другое объяснение мы не в состоянии, не правда ли, Жан-Мари?

Профессор стукнул кулаком о стену, потому что никакой другой твердой поверхности в нашей комнате не было.

– Не в состоянии! – воскликнул он, обычно невозмутимый как скала. – Не в состоянии! Я не могу выйти из дома – ночью запрещено! А тут нам каждый день вешают на уши лапшу! Утром этот несчастный Малик начал мне рассказывать, что один догон на его глазах превратился в гиену... Вчера вечером ко мне подбежал какой-то малец и на ломаном французском начал орать мне в лицо, что у меня глаза красные от крови. Сегодня эта злосчастная птица...

– От крови? Почему ты мне не сказал? – всполошился Оливье Лабесс. – Где это было?

– Превратился в гиену? – удивился я.

– Это неважно, – отмахнулся Жан-Мари. – Они постоянно оказывают на нас психологическое давление – вот что они делают! За нами по пятам бродит мужчина с ружьем и думает, что я не вижу его черной физиономии, торчащей из-за камня. О, простите, мадемуазель Коро...

Он замолчал и уставился в свечку, догоравшую на полу.

– Просто меня бесят загадки, которые невозможно разгадать из-за людской тупости и косности. Если на свете существует птица, значит, у нее есть гнездо, следы, она откладывает яйца и теряет перья. Ничего этого птица Балако предпочитает не делать, она только издает посреди ночи два-три раза гулкие звуки, и на этом ее жизнедеятельность завершается... Так не бывает, друзья мои! И вот что я скажу вам: я найду источник этих звуков. Найду эту припадочную птицу Балако, чего бы мне это ни стоило!

Амани вздохнула и встала с табуретки. Свечка на полу в последний раз вспыхнула, осветив наши нахмуренные лица, и потухла.

На следующий день, отправив обоих профессоров на поиски мифических птиц Балако («Мне, чур, крылышко», – напутствовал я их на прощание), мы с Амани рьяно взялись за наскальные рисунки. В верхней части деревни, где стоял огороженный высоким каменным забором из наваленных булыжников дом главного жреца – хогона – и размещался земляной холмик главного деревенского капища, мы обнаружили пещеру, вымытую водой в породе так, что пространство ее сужалось в направлении снизу вверх. Над головой оставалась небольшая щель, через которую проникал дневной свет, а наклонные стены были испещрены крупными знаками, нарисованными натуральными красками преимущественно темно-красного и коричневого цветов.

По пути сюда я впервые вблизи увидел знаменитые дома теллемов – весь утес, словно ласточкиными гнездами, был усеян рядами пещер, искусственно выдолбленных в рыхлом песчанике, и внутри каждой из них были заметны небольшие хижины куполообразной или цилиндрической формы. В бинокль была видна даже аккуратная кладка из адобов – сырцовых кирпичей, из которых были построены эти дома. В каждом из них было отверстие – круглое, вроде окна, или овальное, через которое мог бы при желании проникнуть человек небольшого роста. Над некоторыми из таких «дверей» виднелись древние каменные балки, свидетельствовавшие о долговременном характере этих убежищ.

Скальная архитектура в мире встречается довольно часто. Этот вид поселений, хорошо предохраняющий от погодных неурядиц, диких зверей и насекомых, характерен для многих регионов, где скалы из мягкого песчаника предоставляют возможность быстрого строительства жилья. Целые скальные города берберов до сих пор существуют в Южном Тунисе, и некоторые из них до сих пор обитаемы. В горных районах США и Мексики нетронутыми стоят пещерные дома, насчитывающие более тысячи лет и остающиеся священными для потомков их жителей. В Греции, Болгарии, Черногории и Турции нередко встречаются скальные монастыри, где монахи скрывались от фанатичных мусульман и сохраняли свою православную культуру. А пещерные деревни в местечке Матера в Южной Италии служили крышей для нескольких тысяч людей вплоть до шестидесятых годов двадцатого века.

Однако самым необычным в экстерьере жилищ теллемов по сравнению с пещерными домами других народов была вовсе не форма. Больше всего поражало местонахождение этих образованных строениями длинных «улиц». Прямо посередине отвесного утеса, без малейшего намека на лестницы, часто в нескольких десятках метров как от земли, откуда мы теперь смотрели на них, так и от вершины утеса, где начиналось плато. Безусловно, можно было предположить, что при наличии прочных веревок жители могли спускаться в свои дома сверху. Но даже с помощью веревок невозможно выдолбить в скальной породе столь глубокие пещеры, а затем еще и натаскать в них строительного материала для такого количества домов. Ни сверху, ни снизу никакого пути в дома теллемов не существовало.

Мы рассматривали фотографии этих загадочных строений еще в Париже – благодаря усилиям западных ученых и туристов существует немало качественных снимков домов теллемов. Амани сразу же предупредила нас, что, хотя некоторые из этих древних скальных жилищ расположены весьма близко к подножию плато и поэтому хорошо экипированный альпинист может легко до них добраться, входить в них или даже близко приближаться строго запрещается не только белому человеку, но и аборигенам. Днем жрецы и их специальные помощники тщательно охраняют пространство возле утеса, а ночью, как известно, жителям деревень запрещено даже выходить за пределы своих дворов – таков закон Страны догонов.

Мы с Амани прекрасно знали, что именно попытка проникнуть в одну из пещер стоила жизни моему приятелю Чезаре, а Жан-Мари и Оливье Лабесс оба были согласны, что соваться куда-либо без надлежащей подготовки и на виду у туземцев по меньшей мере безрассудно. Тем не менее, прибыв сюда, в Номбори, мы то и дело хватались за свои бинокли, чтобы еще раз рассмотреть загадочные глиняные цилиндры хижин высоко на утесе и стараясь проникнуть взглядом в темную глубину их входных отверстий.

– Оставьте, это пустая трата времени, – строго прикрикнула на меня Амани, когда я, добравшись до нашей наземной пещеры со скальными рисунками, задрал голову вверх, изучая в бинокль дома теллемов в нависавшем над нами утесе. – Давайте побыстрее разделаемся с этими изображениями, неровен час погонят нас и отсюда.

Мы принялись за работу. Обычно мы воспринимаем наскальную живопись как свидетельство далекого прошлого, как следы жизнедеятельности пещерного человека, насчитывающие много тысяч лет. Догоны говорят, что рисовали на скалах сами теллемы, и было это несколько столетий назад. Но здесь, в Номбори, рисунки выглядели вполне свежими. Похоже было, что люди до сих пор выражают таким образом свои представления, и сложные традиции этой своеобразной наскальной живописи живы по сей день. Правда, большинство изображений носило явно символический характер, и с первого взгляда нельзя было понять, что пытался выразить автор.

– Ну, это просто, – отвечая на этот вопрос, улыбнулась Амани.

Она сидела на корточках и старательно фотографировала рисунок огромной и аляповатой змеи, помечая его размеры белой линейкой.

– Вот это священный удав Лебе, сын бога Амма и большой друг местного хогона. Лебе приходит к хогону каждую ночь и облизывает его тело. Каждый год в этой деревне проходит церемония инициации юношей. На ночь в пещере оставляют ягненка. Ночью приходит Лебе и съедает его. А на следующее утро в его честь начинаются соревнования. Мальчикам нужно выполнить то, что вы в России называете спортивными нормативами, и победитель получает в жены самую красивую девушку деревни.

– Саму девушку, конечно, ни удав, никто другой о ее предпочтениях не спрашивает, – уточнил я, переставляя штатив.

– Нет, конечно, кто же нас будет спрашивать... Но девушка остается довольна, уверяю вас. Вся деревня будет целый год завидовать ей.

– А удав действительно приходит? Они его чем-то приманивают? – поинтересовался я. – Я что-то не очень верю. По-моему, хогон сам втихаря съедает ягненка, и все на этом заканчивается.

– Никто этого не знает, Алексей, – серьезно ответила Амани. – Они искренне верят в Лебе. Кроме того, иногда он не приходит, и ягненок остается нетронутым. Это значит, что жители деревни слишком много грешили в прошлом году и им предстоит год покаяния.

– И что тогда?

– Тогда состязание отменяется, и праздник состоится только на следующий год. А в этой деревне, как расплата за грехи, обязательно умрет ребенок.

– И умирает?

– Да.

Я застыл. Страшная догадка неожиданно озарила меня.

– Господи, Амани!

– Да? – Она обернулась.

– Вы понимаете, что это значит? Они убивают детей, вот что! Для того чтобы доказать простым жителям, что Лебе действительно существует, жрецы убивают ребенка!

Она посмотрела на меня каким-то странным взглядом:

– Не знаю... Может быть. Дети время от времени умирают от болезней, Алексей... Никто еще не доказал, что в этом замешаны жрецы... Можно верить во что угодно, пока не доказано, что этого не существует...

– Эй, Амани, – прервал я ее. – Посмотрите-ка наверх, туда... А что вот это такое, а?

Я указал на множество блеклых рисунков прямо над нами, на высоте трех-четырех метров. Мне померещилось, что я вижу среди них изображения рук. Это популярная тема в наскальной живописи, и казалось бы, нечему было удивляться. Только вот почудилось мне в этих руках что-то не совсем человеческое...

– Ну-ка дайте мне поскорее фотоаппарат, Амани. И тот бронебойный объектив, где он? Нужно будет показать эти руки Жану-Мари.

Объектив, конечно, мы оставили вместе с рюкзаком при выходе из пещеры. Моя напарница отправилась за ним. Мы находились на возвышенности, и через вход в пещеру мне открывался вид на всю деревню Номбори. В ней было, наверное, не более пятидесяти домов, одноэтажных, с плоской крышей и деревянными дверями с резными изображениями на мифологические сюжеты. Они перемежались с глиняными амбарами – женскими, почти кубической формы, и мужскими, с покрытыми соломой островерхими крышами. Деревня располагалась на склоне холма, и каждый следующий дом стоял выше предыдущего. Между ними по каменистым тропинкам то там, то тут сновали женщины в бурнусах, поднимавшиеся в свои дома с огромными ведрами воды из колодца, расположенного у самого подножия деревни.

Амани почему-то медлила. Неожиданно я заметил, что одна из ярких фигурок, которую я заприметил внизу, в деревне, быстро приближается к нам. Это был невысокий парень, ловко прыгавший по камням, одетый в короткие штаны и с сумкой через плечо. На плече у него висело еще что-то, и несколько минут я пристально вглядывался в это «что-то», пока не понял, к своему большому удивлению, что это винтовка.

– Амани, – спокойно позвал я. – Началось...

Фотографирование отпечатков рук пришлось отложить. Моя спутница быстро собрала наши зарисовки и сунула фотокамеру в сумку, предварительно положив в карман брюк карту памяти со сделанными снимками. Мы стояли возле входа в пещеру и молча смотрели, как низкорослый человек со старой, потрепанной винтовкой неторопливо движется по склону, не глядя в нашу сторону.

Наконец он поднялся к нам и отдышался. Ружье, насколько я мог видеть, не представляло никакой опасности – затвор у нее давно заржавел, а курок свободно болтался. Однако этот допотопный атрибут силы явно придавал уверенности его владельцу. На меня он даже не взглянул, повернувшись в сторону Коро. Началось долгое традиционное приветствие между ним и Амани.

– Добрый день.

– Добрый.

– Добра вам!

– Вам!

– Как дела?

– Нормально.

– А!

– А у вас?

– Спасибо!

– Как семья?

– Нормально.

– Куры?

– Спасибо.

– Овцы?

– Нормально.

– О!

– Э!

– О!

Догоны всегда проходят полностью эту занудную процедуру с каждым встретившимся им человеком. Обмен короткими словами происходит очень быстро, говорящий даже не дожидается окончания короткой фразы собеседника. Поутру эти «куры – овцы – нормально» доносятся в деревне со всех сторон и человека в здравом уме, непривычного к обстановке психической лечебницы, могут довести до бешенства. Иногда при встрече два догона даже не останавливаются, и последние аккорды этой странной «беседы» выдают, крича изо всех сил, уже на расстоянии метров пятидесяти друг от друга. Кроме того, приветствия всегда заканчиваются бессмысленными междометиями, количество которых может достигать десятка. После первых трех дней в Номбори я уже мог перебрасываться этими «О! А! Э!» не хуже самого настоящего догона.

После завершения ритуала догон с ружьем сплюнул на землю какую-то зеленую массу, которую жевал все это время, и без всякого перехода безучастным голосом спросил по-французски:

– Что тут делаете?

– Любуемся рисунками, – ответила Амани.

– А ты разве не знала, что белым запрещено к ним подходить?

– Нет, я этого не знала. Я здесь первый раз, мы приехали издалека.

Догон внимательно осмотрел линию горизонта, как будто пытаясь определить, откуда именно прибыли в Номбори мы с Амани.

– Сейчас пойдете со мной.

– Куда еще?

– Старейшины хотят видеть вас.

Он повернулся и с невозмутимым видом принялся спускаться обратно в деревню.

– Что ему надо? – поинтересовался я.

– Пойдем за ним, – улыбнулась Амани. – Сейчас нам предстоит занятная процедура.

– Какая же?

– Будем знакомиться с местными старейшинами. Уверена, они уже с нетерпением ждут нас на главной площади.

Я собрал реквизит, и, мирно беседуя с вооруженным догоном, под таким своеобразным конвоем мы отправились вниз.