355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Алексей Позин » Прямое попадание » Текст книги (страница 1)
Прямое попадание
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 11:14

Текст книги "Прямое попадание"


Автор книги: Алексей Позин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Позин Алексей
Прямое попадание

Алексей Позин

Прямое попадание

Алексей Никитич Позин окончил факультет журналистики Московского государственного университета. Проработал пятнадцать лет в Агентстве печати Новости. После развала Советского союза работал в газетах и журналах.

Писал рассказы, которые были опубликованы в различных изданиях.

В журнале "Москва" был напечатан роман "Журналистская рулетка" (2002, № 6).

Дочери Анне

Глава 1. Прямое попадание

Сосед Афанасий Родионович Крючков постоянно подшучивал над своей дражайшей половиной, Александрой Федоровной. Если надвигалась гроза с дальними раскатами грома, его супруга бросалась затворять все окна-форточки, потом уединялась в спаленке с киотом, иконами в бумажных цветах по углам и ровным светом лампад и покрывала себя крестным знамением при каждом раскате грома. Афоня курил на кухне, покачиваясь на табуретке, перед печкой и негромко посмеивался, отпуская беззлобные шуточки в адрес Ильи-пророка, который, например, сейчас залетит к ним в трубу, раз дымоход открыт... Александра Федоровна – спокойная, ласковая, полноватая, белолицая, всегда в темных одеждах, сестра-акушерка, и ее муж– врач-терапевт, преферансист, рыбак, охотник, естественно, рассказчик и балагур, – такая вот многолетняя супружеская смесь. С ними жила Марья Николаевна, которая вела все их домашнее хозяйство, и две черные короткошерстные кошки. два раза в год они доставляли своим хозяевам малоприятные хлопоты появлением многочисленного потомства. Андрей не раз наблюдал, как доктор, в отсутствие своих женщин, избавлялся на чердаке в помойном ведре от ненужного поголовья.

Первыми в поселке Крючковы купили телевизор "КВН" – с линзой и маленьким экраном. Линзу Афанасий Родионович выдвигал, экран увеличивался, дистиллированная вода в линзе колыхалась. На почве этого телека они с Андреем стали друзья – не разлей вода.

В первые годы появления телевидения существовал обычай предупреждать не в меру легкомысленных взрослых, что сейчас будет показан фильм, который детям до шестнадцати лет смотреть не рекомендуется. В конце пятидесятых детям не хотели показывать по телевизору советские фильмы, шедшие широким экраном! В задачу Андрея и Афанасия Родионовича входило обмануть "вредную" дикторшу, которая откуда-то знала, что мальчик в комнате. Строго по секрету, на ушко ему сообщал об этом Крючков. Разрабатывали варианты: как сделать, чтобы дикторша его не заметила. Один вариант, как считал Крючков, был самый рискованный, так как приятели до конца не были уверены, что сейчас произойдет, и ждали: Андрей оставался на своем месте, на диване. Атмосфера в комнате напоминала предстартовую. Андрей наполовину сползал с дивана, торчала только голова, принимал положение "на старт". Доктор Крючков беспокойно ерзал на стуле и повторял: "Сейчас. Сейчас она выйдет. Сейчас". Не отрывая глаз от экрана, он складывал согнутые ладони раковиной, подносил ко рту и даже щеки надувал – готов дать свисток отходящего паровоза: "Фу-фу-фу-у-у". В момент, когда экран дергался, Андрей должен нырять под их обеденный стол – нет тут никаких детей, показывайте.

Разумеется, Крючков был первым и единственным врачом у его кровати. Коклюш, скарлатина, ангина, корь – каждый раз рядом с растерянными лицами родителей Андрей видел доброе лицо Афанасия Родионовича, шрам на кончике его бугристого носа, толстую нижнюю губу. Мальчик послушно втягивал живот, ощущая на нем теплые пальцы умной и ласковой руки, слышал глухой, прокуренный голос, командовавший молодой, неопытной матерью. Любимая присказка Крючкова, когда кто-нибудь из них простужался: "Принимать лекарства – пройдет через семь дней. Не принимать – через неделю".

Как участковому врачу поселковой поликлиники, ему полагалась летом таратайка с кучером, а зимой санки. В коляске он не любил ездить, ходил пешком, с палкой от собак, а в санках ездил, и Андрей с ним катался не раз. Санки были маленькие, с круто выгнутыми полозьями, ржавыми железными бортами, имелась тяжелая полость для седока – из грубого шинельного сукна. Поселковой амбулатории был придан конь в яблоках, который столько лет работал на ниве здравоохранения, что к домам некоторых пациентов поворачивал самостоятельно.

Как-то после уроков во дворе их дома Андрей с приятелями играл в снежки: каждый против всех. Попадание в голову, "в морду" – считалось бесспорным результатом меткости. Жертва корчится, вытряхивает снег из уха, в твою сторону смотрят с опаской – вон ты, оказывается, какой черт непростой.

На их углу от пересечения улицы Школьной и Носовихинского шоссе встали санки, запряженные серым в яблоках, – это Афанасий Родионович обедать приехал. Андрей соображает: сейчас он пойдет мимо кустов сирени, залп по их заснеженным верхушкам, и весь снег у Афони на шапке и за воротником – вот смеху! Кто-кто, а Крючков не обидится. Андрей лепит снежок, рядом соседская куча с углем, припорошенная снегом. Не думая, что делает, он вдавливает небольшой уголек в свой снежок и выжидает, когда Крючков минует калитку, и вверх, навесом, будто с неба упало. Сосед тем временем толкает калитку. Она скользит по дугообразному полосатому следу в снегу в кривых ледяных пазах, не открываясь на всю ширину. Крючков боком протискивается в щель, думая после обеда прийти с лопатой и ломиком, освободить калитку от спрессованного снега, чтобы широко открывалась, остальным ведь некогда: на работу, на электричку спешат – молодежь... А снежок, пущенный высоким навесом, летит, Андрей предчувствует, что будет попадание, нагнулся и лепит другой. Наверняка доктор заметил, что мальчишки в снежки играют. Хорошая зима, легкая оттепель, свежий снег...

– Ах, негодяи! – слышит Андрей восклицание соседа, и в нем все стынет. – Ах вы, негодяи-негодяи, ах вы, мерзавцы!

Наклонившись вперед с прижатой к лицу рукой в перчатке с застежкой на стальной кнопке, Крючков, оступаясь, бежит в длинном зимнем пальто по снегу прямо на них. Обжигающую боль от попадания мокрым снежком они знали хорошо. И только Андрей знал, что в его снежке был камень. Он и доктор, Андрей успел заметить, что в левой руке в перчатке тот что-то нес. Мой камешек, предполагает он, и перестает дышать. В глаз. Выбил, мама! А то, что его сосед, черпая снег ботами "прощай молодость" с черными гнутыми застежками-лесенками, бежит вершить суд, говорило о том, что этот добрейший человек в нешуточном гневе. Надо делать ноги. Крючков налетел на первого из них, кто стоял ближе и ничего не подозревал, это был Петька Иванов, схватил его за шиворот и рявкнул прокуренным голосом:

– Ты, хулиган? Сознавайся, сейчас в милицию отведу!

Петька, недоуменно улыбаясь, смотрит на Назарова.

– Афанасий Родионович, – понимая, что молчать ему нельзя, крикнул Андрей, – он не бросал!

– Ты?! – догадался Крючков и от удивления отнял на секунду перчатку от глаза. Там все было красное.

Андрей решил, что надо сознаваться, раз глаз выбит, и с непонятно откуда взявшимся пафосом в голосе, или он так вспоминал тот случай и свое "благородное" поведение позже, воскликнул:

– Я кидал!

Крючков в ярости ринулся на него. Чтобы не казаться полным лопухом перед приятелями – засветил соседу в глаз, а потом дал накостылять себе по шее, – он увильнул от старика, кинулся по дорожке, оглядываясь и глупо гогоча, словно игра продолжалась. Сосед сделал несколько шагов за ним и остановился. Куда он от него убежит.

Афанасий Родионович посмотрел на Андрея – двумя глазами, но Андрей это тогда не осознал – с таким удивлением, обидой и разочарованием, сменившимися равнодушием постороннего человека, который только что утвердился в худших опасениях: и этот уродом вырастет. Тот взгляд Андрей запомнил на всю жизнь и больше всего на свете боялся увидеть его еще хоть раз.

Глава 2. Нянечка тетя Маша

Конец урока – по звонку. В двухэтажном бревенчатом здании поселковой школы редкая тишина, только слышны неясные голоса учительниц из-за дверей ближних классных комнат, детские вскрики и шарканье подошвами. Нянечка тетя Маша сидит в зале с черной высокой печкой на первом этаже рядом с пианино у окна и посматривает на большие, в деревянной восьмиугольной оправе часы с римскими цифрами.

Их значение после трех часов она долго не могла запомнить и только догадывалась, вспоминая расположение нормальных цифр на своем будильнике. Раньше она с будильником в школу ходила. Но ей быстро перекрутили стрелки так, что он зазвонил через пять минут после начала урока, и она, отвлекшись печкой, не поняв, что к чему, брякнула в свой бронзовый колокольчик. Хорошо, тут выскочил директор с испуганным лицом, а в классах на первом этаже и разбойники на втором уже зашумели, зашевелились. Еле с Михаил Константиновичем успокоили, а как оправдываться перед ним неудобно было, посоветовал будильник прятать на переменках, так и из ящика стола в углу раздевалки достали, озорники, и совсем сломали.

Когда стрелки учительских (потому что висят над дверью в учительскую) покажут нужное время, – Михаил Константинович ей даже на бумажке пытался нарисовать, какое расположение стрелок какому уроку соответствует, – тетя Маша берет свой колокольчик. Он частенько тихо звякает, хоть она и старается зажимать его "язык" пальцами, но тишина в школе стоит иной раз такая, что именно это краткое касание металла о металл слышат все, даже на втором этаже. И сразу заелозили. А учительницы в классах, обеспокоенные, что разрушается с таким трудом созданная, устоявшаяся атмосфера внимания, подчинения, поглощения знаний, новой информации, и еще не поняв, в чем дело, начинали выгибать запястье левой руки, отводишь указательным пальцем правой манжет и смотреть на свои часики – не ошиблась ли тетя Маша? И тут тишина, особенно заметная к концу урока, разбивалась вдребезги звоном школьного колокольчика. От неожиданности Андрей даже иногда вздрагивал – не мог привыкнуть. В классах начинали шевелиться, с грохотом хлопать крышками парт, шаркать ногами, кричать, смеяться.

Иногда, обычно в конце последнего урока, тетя Маша поднималась к ним на второй этаж, просовывала в дверь голову, всегда в платке, зимой шерстяном, летом ситцевом, и говорила с добродушной улыбкой: "Хватит, заучились, пора домой идти. Екатерина Ивановна, все равно ведь двойку завтра получат. Особенно вон этот". Класс гоготал, а учительница хмурилась, белыми костяшками согнутых пальцев стучала по столу, пыталась значительно, не мигая, смотреть на высокую и какую-то плоскую, костлявую тетю Машу в стеганом ватнике с оттянутыми карманами, в них она прятала свой волшебный колокольчик, но та делала вид, что не понимает ее взгляда, и улыбалась классу, не сводившему с нее глаз. Весело блестели ее простенькие, круглые, косо сидящие на овальном лице очки, и ребята за партами просто умирали от хохота, видя этот очевидный контраст: серьезное лицо их учительницы и подчеркнуто глуповатое лицо тети Маши. Как клоун в цирке, не замечающий возмущенных жестов распорядителя на арене, она не желала понимать знаков, которые ей делала Екатерина Ивановна, дескать, закройте дверь, вы мешаете. Но и учительница не могла долго выдерживать серьезный вид, тем более что занятия сегодня закончились, и тоже начинала смеяться, поднеся холодный кулачок ко рту.

А тетя Маша, которая знала каждого ученика из любого класса их небольшой школы около станции и даже знала, кто как учится, тем временем говорила:

– Ну что, Ерошкина, опять кол по арифметике домой несешь? А завтра мамка придет, будет Катерину Ивановну от занятий отвлекать, чтоб тебя не спросили? – класс лежит на партах, стонет и плачет. – Екатерина Ивановна, с абсолютно серьезным лицом обращается тетя Маша к учительнице, – а ведь Ерошкина нарочно колы получает. – Интонация догадки, великого озарения. – На самом деле она умная и хитрая, как кошка – вот подойдет конец четверти, увидите, как она Носкову догонит.

Худосочная и вся затюканная, постоянно с головы до ног в чернильных пятнах Ерошка, не без какой-то своей дикой, природной хитрости, силы которой она еще не знает, сидит на второй парте прямо перед классной доской, с красным лицом, и смотрит в стенку. Она, как всегда, не знает, что делать: смеяться со всеми или обидеться и заплакать – вечно эта тетя Маша! Упитанная, круглощекая и всегда улыбающаяся из своих русых кудряшек Шура Носкова – чистюля, первая отличница и гордость школы, сидит на последней парте у огромного окна, уставленного цветами в горшках, и хохочет вместе с классом. Подмечает, что он, Андрюшка Назаров, посмотрел со своего ряда у стены в ее сторону...

– Ерошкина, а Ерошкина, – нянечка опускает глаза и с жалостью смотрит на сморщившуюся девчушку, сидящую буквально перед ней, – я правду сказала? А, Нина! Нина, а Нина!

Тетя Маша повторяет ее имя несколько раз, и весь класс, сквозь смех и всхлипы, повторяет за тетей Машей: "Нина, а Нина!"

– Ну ладно, я пошла, – говорит тетя Маша, когда смех немного успокоился, абсолютно серьезно, как обрубает, и продолжает деловито, по-свойски: – А вы давайте быстрей, у кого пальто на вешалке, не тяните. Мне еще полы мыть...

Смеялся со всеми и Андрей. Хотя Екатерина Ивановна снова поставила ему две тройки, а одну с минусом. У Ерошкиной с начала года по всем предметам колы и двойки, редко тройку получит, так на то она и Ерошкина Нина. Ей бы среди детдомовских быть – похожа на них, такая же грязнуля, а у доски вообще ничего не может сказать. Если произнесет чего, то так тихо, что учительница не слышит. Прическа у нее взрослая: густые волосы наверх собраны и как бы слегка растрепаны; когда краснеет, то шея сзади остается белой. Стоит, пошевелиться боится. Только и ждет, когда посадят на место. Почти все детдомовские так себя ведут, на жалость рассчитывают, а сами такие себе на уме... Он-то не Ерошкина. У него полно твердых трояков и четверок, даже пятерки иногда, правда редко, мелькают.

Глава 3. Детдомовские

Иногда Андрею хотелось сменить свое житье в их квартирке на втором этаже высокого деревянного дома, бывшей подмосковной даче какого-то фабриканта, как и все дома в округе, отошедший поселковому совету, на детдомовское, но он чувствовал, что у них все не так просто. Там действуют неизвестные ему безжалостные законы, которых, он предчувствовал, ему не вынести, но познать их жизнь ему иногда хотелось сильно.

Что у них все не просто, было видно по группе детдомовских – мальчишек и девочек – в их классе, по малозаметным штрихам в их обращении между собою: это было не уважение человека человеком, а уважение только силы, одной силы, и ничего другого. Андрей долго не хотел в это верить...

И среди них были ребята различных характеров, но все они в определенных условиях, например давая противнику отпор, вели себя одинаково: даже самые робкие и вежливые начинали как-то неестественно петушиться, сжимать кулачки, принимать за чистую монету то, в чем Андрей видел просто шутку. А когда Андрей только начал сжимать кулаки, они бы уже валтузили и плевались кровью. Болезненное самолюбие детдомовских всегда было возбуждено. Это состояние поддерживалось не прекращавшимися внутренними стычками и ссорами, потому избиение кого-то на стороне для них часто было в определенном смысле отдушиной, местью за разницу в существовании.

Свою независимость детдомовские отстаивали неуклюже, но неустанно: вдруг их начинало раздражать, что все их жалеют, пристают с поблажками. Обычно так бывало после общих собраний воспитанников, где им напоминали, что они находятся на государственном обеспечении, что у них должно быть особенно развито самолюбие и гордость и т. д. и т. п. А тут лезут с нежностями – все равно родителей не замените. Многие из них помнили своих родителей или близких родственников, многие имели одиноких матерей или отцов. Поэтому несколько дней после такого собрания детдомовские ходили словно умытые: сдержанные, дисциплинированные, не просили "сорок восемь", одергивали слабых, отталкивали настырных и всем своим видом показывали, насколько они теперь изменились: уроки готовят сами, есть не просят, на переменках не дерутся. В такие дни они подчеркнуто сторонились поселковых, подтягивались в учебе, радовались друг за друга хорошим отметкам, чувствовалось, что они хотят кому-то доказать, что они "не такие". (Этот "кто-то" оказывался их старшей воспитательницей.)

Дня через два-три, получив несколько хороших оценок, устав не бузить, сдерживаться, детдомовские расслаблялись, их жизнь входила в старое русло. Со временем Андрей научился улавливать эти изменения в настроении детдомовских. Он понял, что сторонняя благотворительность их раздражает – и правильно, самому не нравилось это, куда проще поделиться на равных, спокойно: хочешь – бери, не хочешь – не бери. Поэтому, когда ребята пригласили к себе, он пошел.

В четыре часа Соловьева у ворот детского дома не было. Андрей понял, что тот и не появится, но остался ждать – договорились же. Мимо проходили детдомовские, иногда знакомые по школе, но в школе они были другие. Наверное, и я сейчас другой, не как в школе, подумал Андрей. Все смотрели на него с немым вопросом: ты чего здесь забыл? Он отошел в сторону, знакомых пацанов не было.

Раз лето кончилось, то все детдомовские были в темно-синих, провислых и протертых на коленях лыжных костюмчиках: куртка на молнии, на груди кармашек, у девочек из-под курточки торчали подолы платьев. Девчонки были поаккуратней ребят, у которых чулки сползали на ботинок и край сползшего чулка оттаптывался каблуком, пуговиц на рукавах не было, ботинки у многих были без шнурков, воротничок в чернильных пятнах. Но и среди прекрасного пола попадались удивительные неряхи.

– Назаров, кого ждешь? – неожиданно громко окликнула его Нина Полторезова, подруга Тихомировой. – Уж не Валечку ли свою ненаглядную? – Она кричала так громко, что он испугался: проходящие ребята останавливались, оглядывались и так и шли со свернутой набок головой.

Что ты кричишь-то, хотел сказать Андрей, но понял, что Нинка тогда окончательно решит, что он, парень, струсил и стесняется зайти к ним, чтобы позвать там кого или что он еще хотел. Вот дура Полторезиха, нужна мне твоя Валя, хватит, что в школе вместе сидим. От жеманного, в сплошных завитушках, почерка его соседки свихнуться можно. Одно оправдывало: списывать давала без звука.

– А то она сейчас на совете дружины, они скоро должны закончить... Позвать? – Глаза у Нинки прямо прозрачные, до чего голубые, на румяных щеках ямочки катаются, волосы короткие и вьются. – Кого ждешь-то? – Полторезова подошла ближе, вопрос она повторила, поняв, что шуточка была неуместна.

Красивых Андрей стеснялся: вдруг заподозрят в чем-нибудь, поэтому буркнул как можно равнодушней, смотря в землю:

– Соловья...

– Соловья?! – удивилась Нина – дескать, никогда бы не подумала, что вы можете дружить. – А он в сушилке с ребятами. Знаешь где? Показать?

– Знаю. – Показывать еще всякие будут, сами найдем. Он ни разу не был у них и не знал, где сушилка.

Полторезова немного растягивала гласные в конце слов, будто пропевала слова, и многие девочки детдома растягивали гласные, Андрей даже подумал, что они нарочно так говорят, чтобы как-то отличаться от остальных.

День окружали сумерки, за ними наступят вечер и ночь с желтыми комочками уличных фонарей. Идти в дом, где все детдомовские готовили уроки и где была какая-то незнакомая ему сушилка, одному не хотелось. Собственно, ему любопытно было посмотреть, как весело детдомовские проводят время, пацаны рассказывали об этом раньше. На улице замерз, столько простоял, что возвращаться ни с чем было обидно, к тому же почти все видели, что он долго стоял, а теперь уходит, могут засмеять. Он медленно побрел к крыльцу, на который указала Полторезова, предвидя, что его неожиданное появление там будет глупо – ни Чудаков, ни Соловьев его не встретили, а обещали.

Из открытых форточек, хлопающей двери несся шум, выскакивали незнакомые ребята, несколько девчонок спрыгнули с крыльца, зыркнули в его сторону, прыснули и прошли с таким видом, будто их вовсе не удивило присутствие постороннего мальчика. Андрей оглянулся, они рассматривали его, почувствовав, что выдали свое любопытство, прыснули и пошли вперед, и опять оглянулись. Андрею совсем расхотелось идти в дом.

Из двери вылетел какой-то бледный малец, за ним, с криком и хохотом, другой, в щель на Андрея вдруг посмотрел чей-то любопытный глаз. Пацаны, смеясь над чем-то своим и уже забыв об этом, разглядывали его, и он сделал вид, что замешкался только из-за них, а на самом деле все тут прекрасно знает, взошел на крыльцо и с какой-то деланной решительностью толкнул дверь. В тамбуре горела слабенькая лампочка, владелец глаза так и остался за дверью, а три других пацана валтузили друг друга в дальнем от входа углу. Дверь в комнаты была открыта. Назарову показалось, что услышал знакомые голоса, и он прошел в том направлении.

Наполовину зеленые стены, пол грязный, несколько закрытых дверей поставили его в тупик. Вдруг одна дверь треснула, будто проломилась стена, и Андрей увидел своего одноклассника Соловьева.

– Ну ладно-ладно, посмотрим! Вот посмотрим сейчас, ты сам увидишь,возбужденно кричал Соловей кому-то в комнате.

– Соловей, гад! – крикнул Андрей, обрадовавшись знакомому лицу. – Вы чего, гады, не пришли, я жду-жду...

Соловьев бросился на Андрея с растопыренными руками:

– Привет, Назар, заходи, я счас, только тетрадь найду... Чего пришел-то?

Как "чего", мы же договаривались, хотел сказать Андрей, может, даже обидеться и уйти, но Соловьев втолкнул его в комнату и скрылся. В комнате было несколько знакомых: Чудак, Исаев. Они как-то без энтузиазма поприветствовали его, а незнакомые пацаны промолчали. Никаких общих дел у них не было, и Андрей встал в свободный уголок. У голого окна стоял залитый чернилами стол, на нем – несколько пухлых, как колода заигранных карт, учебников, валялись грязные и чистые промокашки, с полочки на стене свисали мятые пионерские галстуки.

Взрослый парень сидел на полу у батареи и возился с двумя раскрасневшимися пацанками, визжавшими от восторга, парень ругался, лениво отпихивался, а те все хотели его побороть, победить... По комнате летали бумажные голуби, пацаны сидели на полу и о чем-то спорили. Андрей стянул треух с мокрой головы.

В стороне от всех находился Данилин: бледнокожий, молчаливый мальчик, взгляд больших серых глаз всегда насторожен, у него были симметричные, слегка вывернутые губы. Данилин имел привычку говорить очень громко и горячо, начинал всегда неожиданно. Какие тогда у них могли быть споры? Но Данилин вел себя как профессиональный спорщик – спорил до конца и не на шутку обижался, когда его перебивали, не важно кто: Екатерина Ивановна или сверстники– Данилин отворачивался, смотрел в потолок, на глазах у него появлялись слезы: не хотят слушать, а потом будут говорить...

Андрей не мог долго смотреть на лицо Данилина: так тонка его белая кожа, что около глаз всегда просвечивали синие кровеносные сосуды. Андрею хотелось, чтоб спор Данилина с Соловьевым скорее продолжился, чтобы пацаны в комнате перестали на него пялиться. Данилин нервно ходил– нет, нервозность его натура, он просто ходил по комнате, глядя в потолок и посвистывая. Он даже на уроке однажды засвистел, неожиданно для себя – Данилин духарился редко, а свист его был ни к селу, ни к городу, в самом интересном месте объяснения урока. Данила сразу зажал пальцами рот, дескать, случайно, простите, и впился глазами в Екатерину Ивановну – может, сделает вид, что не слышала. Но Екатерина Ивановна была раздосадована – объяснение шло так гладко, класс слушал так сплоченно, как бывает редко, и это истинное для всякого преподавателя наслаждение было разрушено так глупо! И она выгнала его из класса. Данилин и сейчас свистел и морщил лоб частыми, по-женски страдальческими, симметричными складками, хотя его никто не бил, и он даже не плакал, а наоборот, его воспаленно-красные глаза смотрели уверенно и весело.

Андрей чувствовал искренность Данилина и очень переживал за него, но дружбы у них не было. Они даже почти не разговаривали: по тому, как Данилин никогда на большой перемене не просил у него "сорок восемь", а только глядел на более сильных и сплоченных Чудакова и Исаева, Андрей догадывался, как тот хочет есть, но предложить боялся – остальные заметят: почему ему, а не мне? Данилин и в школе обычно держался особняком, никогда не заражался общим настроением, но всегда оценивал со стороны, а потом уж действовал, поэтому казался немного заторможенным. Однажды он отказался от какой-то общей игры и вдруг, когда все уже считались, влетел в круг, возбужденный, странно веселый, его одернули, и он обиделся, никем не понятый.

Так Назаров и не подружился ни с кем из детдомовских. Вскоре их семья переехала в Москву. Андрей часто, особенно первые годы, бывал в Салтыковке. У них оставались там знакомые, приятели, родственники. С годами эта грань между особенно прикипевшими друг к другу товарищами детства, как это часто бывает, стерлась. И уже давно никто не делал никакой разницы, кто у кого обедал или ночевал, кому эта рубашка или ботинки больше подходят – никто не обращал внимания на подобные мелочи устоявшихся многолетних отношений...

Однако никто из его поселковых друзей не подружился с детдомовскими, не было известно ни одного серьезного увлечения поселкового парня детдомовской девушкой, окончившегося свадьбой... Что-то не пускало их, ребят из благополучных семей, открыться до конца ребятам из хорошего детского дома. Счастье и несчастье, видимо, если и смешиваются, то происходит это в каких-то особенных, почти лабораторных условиях. Редкий результат подобного эксперимента впоследствии проходил прихотливое испытание жизнью.

В детстве нам даются многие знания. В том числе и те, которые затем будут оберегать нашу судьбу от роковых поступков.

Глава 4. "Т-34"

В конце пятидесятых Носовихинское шоссе было пустынно. Вообще, дороги одно время воспринимались как железнодорожное полотно: кто его построил, тот по нему и ходит, как нечто, относящееся к казенному имуществу – пользоваться можно, но с опаской. По шоссе в основном тогда двигались военные грузовики, ползла другая боевая техника, тарахтели полуторки, газики, а из гражданского транспорта имели право на передвижение "скорая помощь", хлебовозы, самосвалы, изредка проползало такси. Частник был настолько малочислен, что его передвижение не замечалось – мелочь пузатая. Кстати, этот самый частник и состоял-то в основном из владельцев трофейных машин, что, конечно, выделяло их на общем безлошадном фоне уцелевших после войны и начинавших обживаться в новых условиях: отвоевал, да еще и недвижимостью расстарался...

По обочинам, покосившись, громыхали телеги – гужевой транспорт после войны еще долго оказывал посильную помощь нуждающимся перевезти что-то крупногабаритное, например при переезде, покупке дров или сена. Среди конных повозок выделялись телеги с синими громадными коробами из толстой фанеры с белой косой надписью на борту "Хлеб" – хозяин экипажа был приписан к гаражу и получал дармовую, казенную прибавку на содержание своего хозяйства. Ездили керосинщик и утильщик– жуткие, диккенсовские персонажи. Они неожиданно появлялись и так же неожиданно где-то исчезали, словно проваливались.

Носовихинское шоссе мостили все лето. Еще новенькие и диковинные в сельской местности самосвалы сваливали кучи желтого камня и серого булыжника. Самосвалы запомнились звоном цепей о борта и стальной трубой, выползающей из черного масляного чрева и поднимавшей тяжелый, железный, скругленный кузов. Наконец задний борт откидывался, вся каменная масса сдвигалась и с грохотом обрушивалась на землю, лупя по тяжеленному борту с номером. Вырастала аккуратная конусообразная куча– песка или булыжника.

Водители еще не разгруженных машин разговаривали с бригадиром дорожных рабочих. Это в основном были женщины в низко надвинутых выцветших платках и сатиновых, закатанных под колено шароварах. Вдруг две плотные тетки в белых платках хватали за ручки деревянную "бабу", энергично вскидывали и с силой опускали ее деревянную пятку на места свежей кладки известняка. Было похоже, что подкидывают инвалида в тележке – их в те годы еще много крутилось с деревянными скобами в натруженных руках, которыми они толкали свои тележки на подшипниках вокруг станционных магазинов и на рынках. Бригадир с сидящими на корточках, постукивающими молотками только уложенные камни тремя другими рабочими выкладывали профиль. Особенно заковыристой была работа по краям, чтобы новое полотно не рассыпалось, не расползлось, чтобы новая кладка выдерживала затяжные дожди, снег, морозы и оттепели.

Стояла жара – мужчины по пояс загорели до африканской темноты, но стоило немного сползти их рабочим штанам, как выглядывала такая белая кожа, что не верилось. Она быстро краснела, бурела, и "швов" уже было не видно. Дорога стала белая – вечером от нее шло тепло. Ливни сделают свое– определят неизбежные подмывы, проседания и провалы, где будет стоять вода, но пока новое покрытие шоссе радовало глаз и поднимало настроение. Дорогой все немного гордились и относились как к личной обнове... Нового в те годы было мало, и доставалось оно с огромным трудом, а тут такое дело – мостят дорогу, проходящую перед твоими окнами...

Незнакомый грохот доносился, нарастая со стороны Никольского. От милиции, где поворот на станцию, а это метров семьсот до их перекрестка, на белой ленте нового шоссе показалась какая-то темная громада – дом везут, что ли. Звенящий лязг гусениц. Танк "Т-34" на малой скорости шел точно по середине пустого шоссе.

Гул приближался. На выцветшей башне краснеет остроконечная звезда, белеет номер. Сдержанно вверх-вниз ходит хобот пушки. Из люка в черном комбинезоне и в шлеме на голове по пояс выглядывал командир машины. Под пушкой Андрей углядел ребристый шлем водителя. Грохот проникал во все дальние уголки сонных участков поселка. Казалось, что тряслись дома. И можно быть совершенно уверенным, дрожали все стекла.

Застывшая фигура танкиста в люке башни не допускала мысль, что машину может что-то остановить. После войны минуло лет десять-двенадцать. Это было ее эхо: царь – танк "Т-34" – дыхание гигантской, далекой, но для них, пацанов того времени, все еще близкой войны с фашистами. С такими танками ничего не страшно, понятно любому дураку. Такая махина– силища. Победить ее невозможно.

Глава 5. Молочные зубы

Короткий деревянный меч в вытянутой руке волнообразно скользит по штакетнику, тон треска меняется – солнце мелькает сквозь щели: кажется, не он бежит, а соседский сад прыгает и пританцовывает, как в мультике – скачут все яблони, кусты, клумбы, подпрыгивают дорожки, и солнце не одно, его много, солнц – много. Голова начинает кружиться от мелькания света. Добежал до угла, треск пропал, прямой угол – поворот неудобный– забор длинный, вся улица сплошной штакетник – разного цвета, разной высоты и толщины. Весь поселок – сплошные заборы, им ли не знать особенности преодоления этих преград в зависимости от опасностей, имеющихся на том или другом участке. Чтобы оторваться от погони, надо оставить за собой высокий забор – осталось с детства. Ты, невесомый, преодолеваешь забор легко и быстро. Погоня всегда старше и неповоротливее. Через забор – и тама. (Это их пацанье – "и тама".) Сколько раз казалось: да чего там, дел-то, раз – и тама.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю