![](/files/books/160/oblozhka-knigi-normalnye-gorozhane-379215.jpg)
Текст книги "Нормальные горожане"
Автор книги: Алексей Павлюшин
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Егору казалось, будто содержание спектакля не выделяется особой сложностью или очевидным накалом эмоций, и потому для него было загадкой, откуда взялось такое напряжение в атмосфере зала. Кстати, поведение его соседок это тоже подтверждало: та, что громко сопела, теперь даже иногда закашливалась, а держательница бессмысленного бинокля часто вытирала лоб платком.
Режиссер тем временем и не думал жалеть разгорячившихся зрителей. Он учинил на сцене нечто вроде средневековой революции из ярких вспышек мелькающих теней, бегающих кругами рабов и рыцарей, – и все это, понятное дело, под аккомпанемент тревожной музыки.
Как только бесчинства улеглись, на сцене вновь появилась героиня. Она стояла на том же месте, только в этот раз на коленях и в окружении человеческих черепов. Ее глаза закрывала повязка, и руки были связаны за спиной. Вместо очереди из принцев или рабов ее окружали рыцари. Они подняли мечи рукоятями вверх, произнесли нечто похожее на какое-нибудь заклинание или клятву, и, синхронно опустив клинки вниз, сформировали вокруг героини некое подобие изгороди.
Теперь героиня осталась одна в кругу мечей. Она шевелила губами, и в этот момент ее осветил луч проектора: за ее спиной побежали кадры танцующих на лугу обнаженных мужчины и женщины, а высоко над ними светило солнце. Героиня опустила голову, и свет на сцене плавно угас, синхронно со звуком. После долгой паузы круг, обнесенный мечами, осветил тусклый голубой луч: от склонившейся женщины поднялся кусок прозрачной ткани и рывками поплыл вверх подобно медузе. Послышался звук ветра, и ткань плавно упала вниз. По потолку театра поползли разноцветные круги, а сцена тем временем ослепла темнотой. Раздался громкий короткий механический звук, подобный треску подзавода часов, и все снова стихло.
Когда включился свет, над сценой опять висели тросы с грузами на концах. С пола вновь поднялись куски ткани и повисли на уровне грузов. Опять на сцену выскочили арлекины на ногах-ходулях, которые так же, как в начале представления, привязали ткань к тросам и, хохоча, исчезли в темноте, а грузы со скрипом и треском начали раскачиваться подобно маятникам или языкам колоколов.
Овации не смолкали минут десять. Егор бил в ладоши как завороженный, попеременно глядя на отбивающую поклоны труппу и на гремящий аплодисментами зал. Позже, стоя в очереди в гардероб, Егор не переставал задавать себе вопрос: «Что это было?». Этот спектакль что-то сделал с его головой: окружающие его люди теперь воспринимались иначе, притом что внешне остались теми же самыми, а пространство наполнилось некой плотной атмосферой, какой наливается воздух на море в знойные дни. Но в помещении не было жарко: это был другой зной, он как бы пробрался в сознание и уже изнутри заставлял так воспринимать окружающий мир. Егору было тесно. Ему захотелось поскорее выйти на улицу. Желание стало таким сильным, что впопыхах он подал свой номерок гардеробщице раньше двух его знакомых старух (непонятно, как оказавшихся в очереди впереди него, хотя он вышел в двери раньше).
Улица давно залилась синеватым ночным воздухом, порезанным на куски светом множества уличных фонарей. Егор вышел из-под театрального козырька и, не застегивая пальто, перешел через пустую проезжую часть, пока не остановился перед клумбой сквера. Он поднял глаза к небу и, глядя как в лучах фонарей колеблется водяная пыль,– ни дождь, ни снег, а именно водяная пыль,– вздохнул и подумал: «… нельзя сказать, что она идет, как все остальные осадки, она скорее движется или в крайнем случае висит, а выпадает только в качестве мелких росинок, которые плохо держатся на поверхности одежды или волос и быстро испаряются при комнатной температуре…».
Какое-то новое, чересчур легкое чувство носилось в голове Егора. Он не мог понять, откуда оно взялось, и, хотя это было скорее приятно, чем наоборот, удовольствие от него проявлялось настолько специфическим образом, что его хотелось унять и стереть, в пользу уже привычного мировосприятия. Егор подумал, что с таким состоянием наверняка мог бы справиться алкоголь, но, стоило только вспомнить о своем недавнем решении сменить образ жизни, от этого способа пришлось отказаться. К тому же факт потери друзей на фронте своей трезвости окончательно расправился с этой мыслью. Егор почти бездумно пялился на увядшие цветы в овальной клумбе, когда рука сама влезла в карман и вынула бутерброд. Пока Егор ел бутерброд, он смотрел на себя как будто со стороны, фиксируя факт происходящего так, как если бы за ним наблюдал человек, допустим, идущий мимо. «Какой-то чудак в пальто и костюме ест бутерброд с рыбой (или с чем бы то ни было другим) и задумчиво смотрит на мертвую клумбу… Он, наверное, что-то узнал? Или откуда-то убежал? А может быть что-то решил? …или пьяный? В любом случае человек довольно странный и нужно обойти его стороной!». Егор съел бутерброд и уставился на пленку, еще подумав, что она похожа на ту прозрачную ткань из спектакля: «…значит, эти клоуны кормят время заблудшими душами? А режиссер-то, похоже, сволочь. Хотя наверняка считает себя справедливым… а какая сволочь не считает? И вообще, сволочь не может знать, что она сволочь! Или он хотел сказать, что, сделав неправильный выбор, ты становишься заложником времени? А какой правильный – выбрать сердце и плясать голыми на траве? Или это обратная метафора, на тему «счастливые часов не наблюдают»? То есть несчастные только и делают, что наблюдают ход времени?
– Да ну их чертовой матери! – шепнул Егор и выпустил пленку из рук, но так и не попав в урну, она взлетела над сквером, подхваченная порывом ветра… – С ума можно сойти: вот тебе и познакомился! «…фестиваль, Барселона!..»
Егор застегнул пальто, пересек сквер и, свернув на проспект, перебежал пешеходный переход. Сидя в автобусе, он отметил, что это новое легкое чувство, все же осталось при нем, и с ним не смогли расправиться: ни размышления на тему спектакля, ни отказ от них, ни даже этот бутерброд из театрального буфета, – и теперь уж придется с этим смириться.
Стараясь оправдать свою улыбку перед остальными немногочисленными пассажирами, Егор уставился в экран телефона. На очередной остановке в автобус вошли еще несколько человек, Егор даже не поднимал на них глаз и отвлекся от рассматривания давным-давно потерявших актуальность фотографий, только когда его окликнул женский голос:
– Егор?
Он посмотрел вперед с настороженностью и, увидев перед собой привлекательную женщину лет тридцати, ничуть не расслабился. Ему почему-то подумалось о каком-нибудь лихом загуле прошлого, кроме прочего мелькнула мысль о детях и угрозе выплаты алиментов. Он собрался с мыслями и спокойно ответил:
– Допустим.
– Ты меня не помнишь? Я Аня, мы в одной школе учились, правда, я годом позже. Вы с моей сестрой в одной компании тусовались, – Наташа, – она сейчас в Германии.
Егор с горем пополам вспомнил, о ком речь. Он облегченно вздохнул и сдвинулся к окну, приглашая Аню присесть рядом.
С обновившейся ясностью к Егору вернулась легкость, а за ней открылась и разговорчивость. Аня тоже особой сдержанностью не отличалась, и разговор сложился вполне. Не считая приветствий и дежурных вопросов, первым же делом они разболтали друг другу о своем одинаково-свободном семейном положении, впрочем, никто никаких особенных сожалений по этому поводу не высказывал. На прямой вопрос Ани, почему от Егора несет рыбой, он с удовольствием описал ей весь прошедший вечер, опустив только причину похода в театр. Аня хохотала и уверяла, что такого не бывает даже на ее работе, хотя она занимается организацией детских праздников.
Егор еще не успел привыкнуть к своей новой легкости, но уже встретил человека, в котором ее было многократно больше, и эта догадка поражала его куда сильней, чем события всего сегодняшнего вечера. Будь Егор любителем совпадений, он бы увидел добрый знак в том, что Аня живет всего лишь в паре кварталов от него, но как прагматик и реалист, просто отметил удобство организации их следующей встречи, против которой, кстати, она не возражала. Но не смотря на свой реалистичный взгляд на мир, Егору все же пришлось признать мистическую силу искусства, универсальную в своих проявлениях. И хотя прикосновение к ней нельзя заблаговременно рассматривать как гарантию получения того, чего хочешь, но стоит только дойти до конца предлагаемых обстоятельств, приобретаешь нечто куда более тебе подходящее чем то, что мог выбрать самостоятельно.
Чужой дневник
У нее было четверо по лавкам котов и круглый, как одуванчик шпиц, ее звали Дуся, а новым знакомым она представлялась Дульсинеей, иногда привирая будто это ее полное имя. Она любила носить бархатные брюки, кроссовки на высокой платформе и безразмерный, как балахон волшебника, плащ песочного цвета. Плохо развитая мускулатура делала ее чересчур тощей, зато ей самой нравилось, как выпирают скулы на ее бледном лице. Кстати, когда ее спрашивали, как заполучить такую бледную кожу, она вполне серьезно отвечала будто это очень просто и только, и нужно, что загорать под луной вместо солнца. Еще у нее была шикарная кудрявая шевелюра одного цвета с соломой, тонкий остренький носик и большие васильковые глаза.
Мир видел Дусю художницей и, хотя к ее образованию это не имело никакого отношения – всё ее существо пропитывало искусство. Она рисовала гуашью и акварелью, лепила из глины и пластилина, писала маслом и акрилом по холсту и картону и даже ткала коврики из узких полосок текстиля. В ее квартире на всяком свободном месте стояли ряды картин, из-за шкафа выглядывали гипсовые скульптуры, укрытые полотном, а стену в гостиной сплошь закрывали небольшие акварели. В крайней комнате, когда-то превратившейся в художественную студию, по стеллажам стояли ряды миниатюрных статуэток, по стенам висели гипсовые лица с раскосыми глазами, а на широком столе, как правило стояла заготовка какого-нибудь бюста или форма для маски.
Дуся любила гостей и по выходным в ее квартиру нередко набивался пестрый косяк творческого народа всех мастей. Знакомились, пили, иногда по настроению пели под гитару или просто говорили, каждый о своем. Творческий человек он такой – только и разговоров у него, что о себе самом, о художественных находках, новом взгляде, и прочие формы восхваления своей невообразимой уникальности. У Дуси, в этом плане имелась целая статистическая база. Она очень любила моменты, когда в какофонии глухих друг к другу голосов, вдруг выделялся один особенно яркий, вот из таких и складывалась история ее наблюдений. По этому поводу, с некоторых пор, Дуся вела что-то вроде дневника и первой записью в нём оказался Достоевский.
____
Записано со слов полупьяного студента филолога:
«Все же читали Идиота?! Ну ладно, если не читали, то смотрели кино или хотя бы слышали о таком романе. Федор Михайлович сочинил… Так вот, я тут понял, что весь русский характер там разложен по полкам. Не верите? А вот смотрите, кто основные действующие персонажи романа? Князь Мышкин, Парфен Рогожин, и Настасья Филипповна Барашкина. Князь Мышкин олицетворяет сострадание, смирение и сверхъестественную правдивость. Парфен рогожин – это в чистом, даже преувеличенном виде сочетание звериной силы, страсти и мужества. Настасья Филипповна представляет собой образованную, умную, но травмированную ранним интимным опытом женщину, пользующуюся большим успехом в обществе. И я говорю, эти трое – это одна сущность. Один персонаж! Для подтверждения этого наблюдения, можно взять любого другого персонажа романа, чтобы немедленно понять – любой из них хоть и непохож один на другого, но каждый это цельная личность. И хотя любой из них время от времени срывается, эмоционирует, жалеет о своих словах и поступках, это эмоции и поступки цельного человека, по сути своей с каким ни есть, но единым стержнем или центром. Все, кроме троих центральных персонажей. И если посмотреть повнимательней, не у одного из этих троих нет конкретной цели. У всех остальных есть, а у этих троих нет! Взять Мышкина – это тот, кто несет правду и благо, но без того кому можно его передать, он дезориентирован, ему нужен…нет, он ищет бога в глазах собеседника и неспособен обнаружить его в одиночку. Рогожин очень похож на него в этом, но его знак отрицательный, он тоже человек без курса, но его метания страшнее для окружающих, потому что он мыслит не абстрактными формами, где можно заблуждаться практически без вреда для окружающих, а материальными. Он существо транслирующее энергию земли и огня – пока мечется и ищет, он давит и разрушает. Настасья Филипповна тоже никакого направления или стремления не имеет. Все что у нее есть – это ее психологическая травма и при всем образовании и опыте, именно травма и есть ее центр. При поверхностном изучении можно подумать, что ее интересы меркантильны и это ее цель, но нет – деньги, выброшенные в камин тому доказательство. Барашкина тоже способна на покой только глядя кому-то в глаза, но ей необходимы две пары глаз: дикие и страшные Рогожина, и смиренные и болезненно-честные Мышкина.
Не представляю это ли имел в виду Достоевский, но для меня очевидно – эти трое, в той или иной степени общая проекция русского человека. Здесь вам и необузданная природная сила в лице Рогожина и ментальная часть в лице Барашкиной и конечно духовность в образе князя Мышкина. Казалось бы, всё, как у любого другого народа, но изображением именно русского человека, из этого трио, делает степень влияния друг на друга. По сути после всех перебранок и перипетий Настасья Филипповна, то есть ментальная часть, сдаётся части витальной, то есть Рогожину, но ей слишком тесно в предложенных рамках, пропитанных ревностью к духовной части, то есть Мышкину, тогда она бунтует и гибнет. Но та дикая природная сила (Рогожин), так и не поняла, что она всегда стремилась именно к духовной энергии и только по примитивности собственной натуры, убила единственного проводника, способного передавать эту энергию ей. А дальше, как с любым последовательным балансом, как только исчез мост, соединяющий противоположности, то и они сами изменились навсегда. Духовная часть впала в анабиоз, а витальная дикая натура, оставшись одна, оказалась на каторге собственного одиночества, где нет ничего кроме ее отражения и куда не глянь, вокруг только тоска и беспросветность.
Это же наш человек – своими руками угробить работу ума, понять, что без ума духовное не может проявляться во вне и впасть в традиционную тоску от безысходной ясности, что жизнь опустела, а другой уже не будет…»
Второй главой в дневнике числился диалог, записанный за художником и начинающей буддисткой.
«– И, как ты определяешь, где добро, а где зло? – спросил самодовольно художник.
– Это очень просто: добро – это отсутствие зла, как свет отсутствие тьмы, – ответила девушка.
– А тьма, по твоей логике, это отсутствие света? – ехидно наседал художник.
– Да. И ясность этого куда важнее, чем то, как это выразила я. В этом мире понимать, что тьма – это отсутствие света, куда вернее, чем знать, что свет – это отсутствие тьмы.
– Но это же естественно! Даже примитивно!
– Полностью согласна – это естественно. Куда естественней чем сама природа. Еще, я бы сказала, что это просто, как и полагается истине, а слово «примитивно» больше говорит о самом произносящем, чем о истине.
– О чем же оно говорит?
– Говорит, например, о вашей привычке к соревнованию или сказать иначе сравнительному анализу. Но истина в сути своей лишена возможности конкуренции, по этой причине ее нельзя назвать примитивной или изящной, полезной или бесполезной. Она – это ритм, а не определение…нет истинных слов, нот или чисел…
– Хочешь сказать, ты знаешь истину?!
– Иногда. Как и любой человек, умеющий слушать себя. Если бы знала постоянно, я бы стала Буддой… Но мне кажется, ты думаешь, что истина – это информация? – художник промолчал, тогда девушка продолжила, – Чтобы было понятно, что я имею в виду, возьмем, например, философа и допустим, что он потратил много лет, на изучение массы текстов, символов и значений, но истина осталась так же непостижима, как и прежде. Он кричал в небо, я готов тебя принять, откройся и одари меня ясностью, и я передам ее остальным, но истина оставалась нема. И однажды, когда разочарование поиском переросло в принятие безысходного, наш философ просто шел через парк, бездумно шагая, взглянул на сиреневый куст и понял всё… Нет, не всё что хотел, а гораздо больше. Он одновременно парил среди звезд, плыл пестрой рыбкой вдоль океанического рифа, лежал каждой песчинкой в пустынных барханах и летел каплями дождя из разъярённых молниями туч. Вдруг, ему захотелось это записать, но истина немедленно ушла, оставив философу только тени и полутона. Истина не любит, когда ей хотят завладеть, она не любит пошлых гуру, она не нуждается в популярности, рекламе и распространении, она приходит к каждому в отдельности. Где нет ума, там есть истина, где есть ум там только информация. А когда наш философ наконец понимает, что истина временами приходит к каждому и его стремление – это всего лишь тщеславное желание знать больше других, он снимает свою ученую шапочку и начинает просто жить, ведь жизнь и есть самая понятная человеку формула истины…А если сказать не так романтично, то истина открывается тому, кто совпадает с ней ритмически.»
Следующая запись содержала монолог сильно пьяного искусствоведа, как реакцию на вопрос не менее пьяной массажистки, «…что же такое искусство!?»
«По здравому разумению, изначально, искусство – это подражание природе и чем копия ближе к подлиннику, тем более – это искусство. Проще сказать, пейзаж, отображенный не только с близкой к фотографической точности, но и перенесший настроение природы, царящее в часы написания полотна, это можно считать искусством. Кстати, это прекрасно проверяется разницей между оригинальным полотном и его фотографией. И пускай фотография будет сделана самым лучшим сверхчувствительным оборудованием она никогда не сможет даже приблизительно передать психоэмоциональную силу настоящей живописи. Все эти книги, альбомы, буклеты с картинами великих мастеров – это просто реклама, приглашение исследовать оригинал и не более того. Они никогда не сумеют хотя бы приблизительно дать прикоснуться смотрящему к энергетике подлинников.
Ещё, настоящее искусство – это кровь, пот, разочарование, страх и только редкая в статистическом смысле, удача или еще более редкий триумф. Истинный художник – это авантюрист! А с точки зрения конформиста и вовсе сумасшедший…кстати нередко – это объективно так. Великая масса тех, кто посвятил себя музыке, литературе, живописи и прочим от них производным, были если не умалишенными, то, как минимум эксцентриками. Каждый из них идя путем искусства находил своё: один еще учась в академии снискивал себе славу, а иной бросал на алтарь Мельпомены несколько десятилетий и уходил в мир иной лишенный всякого признания, а порой и рассудка. Так что, никаких гарантий в искусстве нет, а для тех, кто хочет одарить мир новым жанром и вовсе нужно готовится к бездне насмешек и беспощадной критики.
Что касается критики. Первым делом нужно понять, что критика бывает не только негативной, хотя конечно чаще она проявляет себя именно так… Любому творцу, особенно начинающему, перво-наперво нужно научиться не боятся критики, в противном случае это немедленно повлияет на его произведения. А в произведениях важно не соответствие требованиям современного дискурса или моды, а именно незамутненная индивидуальность художника. Именно художник определяет эпоху, а не наоборот! Хорошо, я немного сбавлю обороты… Но вы, как всякие разумные слушатели скажете универсальное, если учишь, как не надо – предложи решение. И оно у меня есть! Вам необходимо понять одну единственную вещь – у каждого человека независимо не от чего, есть изначальное право на творчество и это право непогрешимо, и не может быть ограничено ни слабой ремесленной подготовкой, ни условиями жизни, ни степенью интеллектуального развития. Если понять это однажды, никакой страх забвения, никакой критик, вас не остановит… Кстати, есть еще одно, что нужно понять – право окружающих на творчество, точно такое же непогрешимое и святое, каким обладаете вы. И если получится закрепить это в голове, то и критик становится не вредителем, а скорее вашим сотворцом. Пускай он негодует и разносит вашу работу, но хочет он того или нет – он участвует в процессе вашего творчества, а значит вы ему не безразличны. И это прямо указывает на общественный отклик на ваше детище, пускай и устами сноба и задиры. В конце концов, где есть настоящая критика, там нет места цензуре и это необходимо ценить.
О цензуре… А цензура зверь неоднозначный! Как правило под определением цензуры проходит понятие политическое. Так сказать, ограничение властью неудобных или вредных для нее высказываний, имеющих гипотетическую возможность внести беспорядок в избранный государственный курс. Но видов цензуры куда больше. Например, морально-этическая, куда можно внести культурно-этническую, национальную, узкосоциальную. Допустим живет себе народность где-нибудь на островах и само собой имеет свои правила и порядки быта и отношений, выработанных годами, и приходит цивилизованный человек, смотрит и говорит, что нельзя жрать мясо мартышки и необязательно во время брачных игр бить женщину по башке дубиной. И думать не надо как сработает культурно-этническая цензура – повесят этого горе миссионера на входе в селение и продолжат жить, как жили. В узкосоциальных средах цензура будет помягче, но и там ее достаточно, особенно в монастыре, тюрьме или армии. Морально-этическая цензура в широком смысле – это изначально синоним гражданского кодекса… Это всё в общем и целом ясно, но мне думается, что вам полезнее будет узнать, что же такое цензура художественная. Для начала, я думаю все согласятся, что высказывание в любом виде творчества должно быть самым широким, в масштабах замысла и коль уж скоро мы беремся художественно отражать жизнь, то ее необходимо копировать во всей красе и мерзости, не обращая внимание не на эмоции, не на психологические уловки. Художественная цензура в этом случае – это, как правило самые грубые и узкие рамки морали…Да, мораль держит нас на плаву, как единый социум, что-то вроде «если я не ем соседа – это залог того, что сосед не съест меня», и здесь и кроется парадоксальное, ведь именно мораль зачастую наносит первый удар по настоящему творчеству. Заштриховать, стереть, закрасить, надеть трусы на Аполлона и халат на Афродиту! Но глашатаи этой самой морали словно забыли, что обнаженное тело в искусстве – это не то же самое, что обнаженное тело в порнографии и, как заворожённые транслируют собственные скрытые желания и комплексы, вынося их на публику в виде запретов, прикрываясь необходимостью сохранения высоких моральных норм. А на самом деле – это носители такой же физиологии, но невостребованной противоположным полом. А с личным неудовлетворением, в том числе сексуальным, оказывается можно бороться указанием на моральные грехи общества. Но я не устану повторять – тех чиновников от культуры, которые ставят знак морального равенства между Венерой Боттичелли и календарем от Playboy, словом из трех букв на стене дома и стихами Лермонтова на той же стене, ни в коем случае нельзя подпускать к управлению даже краеведческим музеем, не говоря уже о большем. Но я отвлекся… ах да цензура. Но художественная цензура – это не самое страшное, куда страшнее для художника самоцензура. И если она начнет подавать признаки жизни не вздумайте ее игнорировать – ведь это верный признак внутриличностного раскола. Вы конечно спросите, как она проявляется, и я вам отвечу. Когда вместо свободного выражения замысла произведения вы начинаете подменять точные и ясные слова эвфемизмами, когда страх высказывания выше творческого импульса, когда страх ответственности за честное слово не позволяет его произнести – это и есть самоцензура. Но самое страшное даже не в страхе, а в том, что сам творческий замысел никуда не девается и никак не изменяется – он продолжает существовать внутри и под давлением страха, начинает искать другие пути самовыражения, а внешне подчас это проявляется жутко: алкоголизм, наркомания, маниакальные проявления. Не смотря не на что не подавляйте свой творческий потенциал, иначе он вам отомстит, а тот цензор, чем бы он не прикрывался – он либо глупец, либо сволочь потому что своим запретом, он убивает творческий порыв, а ведь за ним вполне может скрываться гений, что несомненно единственное социально приемлемое чудо.»
Следующим пунктом в дневнике, шел спор на тему семейных ценностей. В роли спорщиков выступал взвинченный студент института кино и телевидения и бывший театральный актер, а ныне сценарист телевизионных сериалов.
«Нужно понять, что семья, как институт себя исчерпала, – небрежно объявил студент.
– Это очень интересно. И если это так, то как общество держится вместе? – уточнил сценарист.
– А это здесь причем?
– Как это причем! Не думаешь ли ты, что семья – это просто форма удобного существования? Нет, друг мой, семья больше чем просто «папа, мама, дети». Семья – это место первой социализации человека, а значит в совокупности из каких семей выйдут дети, таким и будет весь социум, поэтому семью называют ячейкой общества, то есть семья первая связующее звено между человеком и обществом
– Хочешь сказать, если не будет семьи, не будет и общества?
– Именно это я и говорю. Сам посуди, где ребенок получит правильный навык общения, если не в семье?
– Не знаю, но объективно институт семьи становится пережитком…
– Ты заблуждаешься и даже, если это так, то что придет на его место?
– Не знаю, детские дома и дома престарелых…
– Не дай бог. Ты видел, когда ни будь толпу детдомовских? Нет! Тогда я тебе скажу – это не та компания, которую хочется встретить в подворотне. А если таким станет целый народ…нет, так и скажи, что не подумал прежде чем сказать.
– Я тебя понял, но есть же такая тема, количество разводов растет геометрически, хочешь сказать это не указывает на семейный кризис?
– Указывает. Конечно указывает. Но в этом указании нет ни слова о том, что институт семьи себя исчерпал. Это скорее пустая болтовня любителей выдать желаемое за действительное, а может такая тенденция кому-то выгодна и этот кто-то просто-напросто берет деньги у государства на борьбу с этим кризисом. На самом деле, мне кажется, что нет никакого кризиса семьи, а есть избалованность отдельных граждан и неумение выбирать партнеров. Если бы каждый из нас посмотрел на себя более или менее беспристрастно и выбрал для себя действительно подходящего партнера, а не идеализированного, то и эти самые разводы резко бы пошли на спад. Хотя, наверное, все же это индустрия…Средства массовой информации, все эти сериалы и шоу сеют в головы неустойчивых граждан идею того, каким должен быть партнер, а в жизни приходится жить с живым человеком…
– Вот я и говорю! – не растерялся студент.
– Но кризис все равно здесь не причем! – одернул его сценарист, – Вопрос все равно остается открытым, что придет на смену семье, как первичной форме, где воспитываются дети, а старики с комфортом доживают свой век? Семью нельзя уничтожить, ее можно только чем-то заместить. Вот мне и интересно, что это может быть: прайд, коммуна, стая, клан, племя. Что это будет? Только не надо идиотских высказываний про индивидуальность, пока мы не гермафродиты, речи о индивидуальности не идет.
– Но люди все равно деградируют, – не найдя ничего лучше, сказал студент.
– Это-то здесь причем?! Пусть они хоть наглухо отупеют – это ничего не изменит. Или ты думаешь, что семьи заводятся от большого ума?! Ха! Это естественная форма существования человека и чем больше он подвержен инстинкту размножения, тем скорее обзаведется семьёй. Даже в доску тупой, поймет, пусть не умом, так гормонами, что нужно объединится с особью противоположного пола, и как можно скорее наклепать себе подобных.
Новой главой дневника были рассуждения о природе любви. В записях не имелось отметки о принадлежности к какому-либо роду деятельности рассказчика, стояло только: «Говорит случайный человек».
«Как это случилось, так и мучаюсь над тем, как ее понять, все вокруг говорят – это просто любовь, и их это устраивает, а я вот мучаюсь. Кто бы знал, как я завидую тем, кто нашел единое выражение любви и успокоился, ведь у меня-то этих лиц сотни и никакой определенности. Нет, я не имею в виду будто я бабник – всё не так буквально, я только хочу сказать, что по-человечески хорошо бы понять, как быть, если кругом видишь только любовь. Любовь без романтики и вообще человека, куда не посмотрю – везде она. Что с этим делать не понятно. Я уже догадываюсь, что это человеческие глаза меня обманывают и если смотреть не с рациональной точки зрения, то выходит, что это великое счастье видеть кругом одну только любовь, но рациональное все еще есть, ум никуда не делся и от этого страшновато и растерянность какая-то или скорее дезориентация. Куда и зачем идти, если кругом одна и та же любовь. От нее, конечно тепло, свободно, уютно даже, но просто больше ничего нет и бывают такие мысли, что это злая шутка судьбы и если я по настоящему ее приму, то в этот момент случится что-то страшное. Вроде такого злого розыгрыша. Вот поэтому и не могу расслабится целиком. Еще из минусов этого состояния – жена обижается – ревнует к каждому столбу. Раньше я в упреках жил, как все, а как любовь видеть стал, так и началось. Люди стали смотреть иначе: когда в них любовь видишь и они ее в тебе различают. Мужики кивают, женщины ресничками хлопают, дети улыбаются, будто я какой-нибудь артист на прогулке. А жена спряталась за ревность и больше ничего к себе не пускает. В ней-то тоже любви столько, что захлебнуться можно. Ну, ладно, это я так. Еще, пока не привык к этой любви всё хотелось что-то сделать хуже, потому что, когда ты в любви, больше ничего не надо – двигаться некуда. И не то чтобы это сильное удовольствие, нет, больше это что-то нейтральное. Вот и хотелось что-нибудь испортить чтобы выйти из этого нейтрального, пусть даже и в минус. Однажды испортил – нарочно сломал замок в комнате и ничего не изменилось, даже больше того, дочка с женой меньше ссориться стали. Раньше бегали, прятались друг от друга в этой комнате, а как замок сломался, так и спокойней стали. Кстати, недавно был на похоронах старого знакомого. Ехал туда и думал – вот там-то точно так встряхнет, что сразу выскочу из этого нейтрального состояния, но ничего подобного – кругом все равно та же самая любовь. Труп крышкой накрыли, положили в яму, присыпали землей, женщины в слезах, а я только любовь и вижу, даже как-то не по себе стало. Оказывается, даже в чужой смерти никакого страха нет, хотя если кругом одна любовь, почему смерть должна быть исключением?» …