Текст книги "Хлеборез"

Автор книги: Алексей Кулаковский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

Когда раскрыл глаза, то сразу увидел перед собою поднятую вверх руку с мокрой перевязью – еще не успели сменить бинты. По этой руке узнал своего "пленника", он сидел на койке напротив. Заметив, что я удивленно и подозрительно гляжу на него, потянулся ко мне, наверно, собираясь что-то сказать, но в это время в дверях палаты послышался бойкий, почти детский голос:

– Иванов! На перевязку!

Потом такие же бойкие и частые шажки остановились возле моей кровати, и я увидел девчонку на вид действительно школьного возраста, но, возможно, немного постарше.

– Вы сами сможете идти, Иванов? – спросила она у моего соседа.

Тот смерил глазами худенькую, слабенькую фигуру, чуть ли не вдвое обернутую белым халатом, и ласково усмехнулся:

– А если не смогу, тогда что?

– Помогу! – уверенно сказала девчушка.

– Дойду, дойду! – уверил Иванов и встал с постели, видимо, умышленно выпрямился во весь рост, чтоб показать, что девушка ему и до подмышек не доросла, и сколько таких школьниц потребовалось бы, чтоб тащить его на носилках!

Вернулся Иванов с белой повязкой на шее, опущенной до живота, а в этой повязке лежала туго и гладко забинтованная рука. Парень прижимал руку к животу, плотно обтянутому свежей рубашкой, – а глядя на него сбоку, можно было подумать, что у человека заболел живот. На лице не замечалось страдания: наверно, рана была поверхностная, особой боли не причиняла, и рука его только щемила от йодовой прочистки.

Помутился у парня взгляд только тогда, когда он, опершись правым локтем на подушку, стал глядеть на меня. Смотрел настойчиво, долго не отводил глаз, будто пронизывал меня своим взором. Я пока не реагировал на это и не показывал вида, что чувствую его взгляд. Интуитивно догадался, что Иванову не по душе мое состояние. Возможно, слышал перед этим, что врачи шептались возле меня довольно тревожно и один из них безнадежно покачивал головой.

Этот шепот врачей над моей головой уже немного слышал и я, но не мог разобрать, кто где шепчет и о чем. А сосед вслушивался в слова врачей и, наверно, больше их хотел узнать мою судьбу. Если человек не проснется, то вместе с ним навечно канет в воду и все то, что недавно произошло в зеленой канавке.

И вот мы оба в одной палате.

Для меня вопрос, как я попал в госпиталь, пока что был густым темным туманом, как даже частично и то, что было до залпов "катюш". Только чувство радости сохранилось, оно и теперь еще в сознании: "Хоть и глухота в ушах от своих снарядов, лишь бы победа была завоевана!"

Иванов встает, садится возле задней спинки своей постели, ближе ко мне, и сочувственно спрашивает:

– Как себя чувствуете? – и не ждет ответа, а выясняет обстоятельства далее: – Вы узнаете меня? Конечно же, узнаете! А если сомневаетесь, то скажу сам, что я тот самый... Тот самый, на кого вы наставляли винтовку. Было такое несчастное умопомрачение у меня...

– А где моя винтовка теперь? – спросил я и своего голоса не услышал. Только в ушах что-то заскрипело, загудело.

– Я принес ее сюда, – спокойно сообщил Иванов. – И рюкзак тоже. Вы немного отстали от меня там в канаве. Вас засыпало при взрыве, а меня нет. Я вернулся в ту воронку, что появилась на том месте, где минуту назад были вы. А мог бы не вернуться... Как вы думаете?

– Если бы мог, то не вернулся бы, – заметил я.

– Действительно, – согласился Иванов. – Вернулся я и откопал вас, оглушенного... А потом и винтовку вашу нашел... И рюкзак... Только немецкую каску не искал. Лежу потом рядом с вами в воронке... Нащупал пульс и понадеялся на одно: оттянет контузию сыра мать-земля и вы будете жить. Слегка присыпал вас землею и сверху. И сам присыпался, чтобы какой шальной осколок не задел. Немного отдышался, потащил вас по канаве дальше, пока не встретились свои... Тяжеловато было с одной рукой: и винтовка, и рюкзак, и вы...

Ко мне подошел врач в сопровождении той же малолетней медсестры, и разговор с Ивановым прекратился.

– Вы из одной части? – спросил врач у Иванова и показал глазами на меня. Иванов потупился и молчал, а я ответил, что в последнем бою были вместе.

– О, так мы уже и разговариваем! – радостно промолвил врач. – И слышим все! Дайте-ка, дайте-ка ваш пульс!

Врач провел пальцами по моей оголенной руке – широкий рукав рубашки задрался кверху, – сразу нащупал пульс и довольно покивал головой.

– А как ваша рана? – спросил он. – Болит? – и, не ожидая моего ответа, обратился к медсестре: – Когда перевязывали?

Девушка смутилась, она меня не перевязывала, а Иванов сказал:

– Их в дороге перевязали, кровотечение было.

– Кровотечение? – переспросил врач. И приказал сестре: – Договоритесь с перевязочной и сейчас же отведите. Сами идти сможете? – обратился ко мне.

– Поможем! – сказал Иванов.

– Ну вот!.. И все будет хорошо! – уверенно сказал врач. – Молодцы вы оба! Надеюсь, что скоро будете догонять свою часть.

Врач бодро, широким строевым шагом направился к двери, а медсестра-школьница засеменила за ним.

Наша палата совсем маленькая, хоть и продолговатая, с одним узким окном, с которого снят проволочный переплет. Должно быть, раньше тут была какая-то кладовка. После обхода врача у нас стало так тихо, что мы слышали дыхание друг друга. В таких условиях даже с незнакомым заговоришь, если не спишь или не задыхаешься от боли. А тут удобный случай возобновить разговор с соседом, пока не пришли брать меня на перевязку. Не терпелось узнать, что парень чувствовал, когда поднимал руку перед немецкой каской? Но Иванов опередил меня, тихо промолвил:

– Спасибо вам... Большое спасибо!..

– За что? – удивился я.

– За то, что воевали вместе со мною в последнем бою. Так вы сказали врачу.

– Мы еще повоюем, – доброжелательно заверил я.

Иванов порывисто выставил обе руки к двери – там кто-то шлепал тапочками, и парень будто хотел придержать дверь, чтоб хоть с минуту не мешали, – заговорил шепотом, но отчаянно, с болью, с тревогой и, как мне показалось, искренне:

– Если бы вы знали, если бы поверили, как я этого хочу! Жизнь моя в том, чтоб на ваших глазах под пули и под снаряды!.. Чтобы вы убедились, что не изменник я и не трус... Не обожженный еще, не обстрелянный... Это правда! Меня из партизан мобилизовали. В партизаны я сам пошел, добровольно, хоть дома оставалась одна старая мать. Там не приходилось часто ходить в атаку, но на задания ходил и всегда выполнял приказ.

– И все ж таки почему?.. – напомнил я, дав парню понять, что недавнее происшествие осталось в моей памяти, а тем более в душе. – Тебе показалось, что нет другого выхода или паралич какой замутил мозги?.. Мне просто интересно, о чем ты думал, что ощущал в ту критическую минуту, когда поднял руки перед немецкой каской?

– Мне показалось, что вражеские пулеметчики окружили меня.

– Показалось или действительно дорога была перекрыта?

– Мелькали передо мною такие же каски, как и у вас.

– Так я же не немец, видишь! Может, и там были наши хлопцы. Немецкие каски теперь всюду валяются.

– Мне подумалось, что немцы.

– Ну а дальше?

– Сам не помню, что дальше. Наверно, страх одолел – страшно было погибнуть... Кинулся назад, а тут вы в немецкой каске... Черное дуло нацелено мне в переносье... Помню, что чем-то острым сильно, будто смертельно кольнуло меня в лоб. Как поднял руку, не могу вспомнить.

– А почему был без винтовки?

– Не дали мне, когда отправляли с передовой в тыл.

– Не может быть! Каждому, у кого есть силы эвакуироваться самостоятельно, разрешается иметь оружие.

– А мне сказали сдать винтовку – до медсанбата рукой подать.

– Может, бросил ее в канаве? Утопил?

Парень содрогнулся от такого, видимо, неожиданного для него вопроса, опустил голову, очевидно, чувствуя, что он очень логичен и ничем не докажешь теперь свою правду. Он отчаянно замотал головой, а вымолвил только после долгой, томительной паузы, как про себя:

– Не было у меня винтовки. Правду говорю...

– А если бы была?.. Выстрелил бы?

– В кого?

– Ну, известно в кого. В меня, например, когда я наставил на тебя дуло.

Парень смутился и в первый момент, очевидно, не знал, что сказать. Потом несмело спросил:

– А если бы вы были на моем месте?

– Выстрелил бы! – уверенно ответил я.

– Одной рукою?

– Одной.

– И погиб бы невинный человек...

Мой юный сосед задумался, не поднимал на меня глаз, будто стыдясь своих слов или ожидая такого упрека, от которого уже и подняться нельзя будет.

– Разговор идет о враге, – уточнил я.

– Понимаю, – слабо прошептал парень. Замолчал, боком лег на свою подушку и до ушей натянул одеяло. Мне не хотелось больше трогать его и расспрашивать дальше. Почему-то без излишних доказательств верилось, что юноша больше не растеряется в самых трудных обстоятельствах, а свою временную, возможно, случайную, слабость запомнит на всю жизнь.

Я уж стал вспоминать про свой рюкзак и порядочный кусок запеканки в нем, так как съестного нам почему-то не приносили: возможно, раздатчица умышленно миновала нашу палату, хотел спросить у соседа, где он оставил мой рюкзак, и в это время услышал голос будто из-под кровати – парень снова заговорил:

– Что сделали бы вы в тех критических обстоятельствах, я почему-то хорошо представляю. Немцы с флангов, немцы вокруг, а у вас винтовка в одной руке... Пять патронов в обойме, а запаса нет... Вам не дали запаса, так как не в атаку посылали, а в медсанбат. Четыре пули вы выпустили, а что делать с пятой?.. Гранат на поясе не было – сам убедился, когда тащил вас. Пятую пулю вы держите до последнего и верите, что победите... Крепко верите, хоть и с одной пулей... А я тогда потерял веру... На один миг расслабился и считай что погиб, хоть и живу пока.

– Не погиб, – возразил я.

– А зачем жить с такой червоточиной в душе?

– Мы еще повоюем! – повторил я сказанное раньше.

– Вы действительно верите в это?

– Конечно.

– Один вы знаете про мое умопомрачение, – говорил далее хлопец. – А мне представляется, что весь свет знает об этом. И главное тут – я сам хорошо знаю. Единственное мое спасение теперь представляется мне – снова очутиться в мокрой канаве с вашей винтовкой в одной руке, с одной последней пулей в обойме против сотни вражеских пуль, нацеленных мне в лоб, в голову, в грудь... И не утратить веры в победу, в жизнь...

– Ты не знаешь, где мой рюкзак? – перебил я размышления соседа. – Там в нем немного еды было.

– В вашей тумбочке, – охотно и с каким-то облегчением ответил Иванов. Я положил его туда. Достать?

– Попробую сам нагнуться, если не закружится голова.

– Зачем же вам!.. Я сейчас! – Резким взмахом руки Иванов откинул одеяло, быстро встал и босиком подошел к моей кровати. Дверцу тумбочки, похожей на ящичек, открыл, подцепив большим пальцем за металлическую скобу. Рюкзак с запеканкой подал мне и намерился шлепать к своей кровати, но я остановил его:

– Подожди, посиди немного со мной!

Иванов сел на белый табурет, а я начал одной рукой развязывать свой рюкзак. От него пахло луговой травой, торфом и уже какими-то лекарствами, заимствованными в тумбочке. Сырой узел крепко затянулся, и я одной рукой не мог его развязать. Парень помог мне. Рюкзак широко распахнулся, и оттуда запахло запеканкой. Хорошо запахло, свежо – не утратил искренний крестьянский подарок своего первородного качества за несколько фронтовых дней. У меня сразу зашевелилось в животе ощущение голода, вспомнилось, что уже давно ничего не было во рту, а мой сосед скромно отвел глаза от рюкзака, но от меня не укрылось, что его худой кадык начал жадно двигаться.

Прижав краешек запеканки подбородком, я разломил ее пополам. На шею и на раскрытую грудь посыпались крошки. Отдав половину соседу, а свою положив рядом на подушку, я стал собирать крошки, чтобы по нашему крестьянскому обычаю всыпать их в рот. И в этот момент ощутил пальцами, что одна крошка будто бы излишне сухая и твердая. Поднес к глазам и ужаснулся: это был осколок снаряда.

– Он же мог быть и в сердце, – со вкусом уминая запеканку, удивился Иванов. – И в легких мог быть... – Вдруг ойкнул и широко открыл рот, перестав жевать. Двумя пальцами полез в рот и вытащил оттуда еще один осколок, больше того, что упал мне на грудь. Положил железинку на ладонь. Долго и внимательно разглядывал осколочек, а жевать не переставал. И без осторожности, без недоверия к тому, что ел, а будто с еще большим уважением и почтением. Прожевав и проглотив один кусок запеканки, откусывал другой. Откусывал смело, уверенно, жевал так аппетитно и жадно, что казалось никакой осколок не выдержит, раскрошится у него в зубах.

Я ел более осторожно: вкусная запеканка памятна и дорога мне еще и тем, что приняла на себя мои осколки. Жевал не спеша и с большой теплотой вспоминая ту женщину, что испекла и подарила мне эту запеканку.