Текст книги "Путь Строителя 13 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Нам до чугуна пока далеко, но бревна в земле и бетон поверху родом из той же школы. Да и дорожка эта проторена задолго до нас, металл когда-то брали напильником и терпением, а пушечные стволы рассверливали неделями, и крутило те сверла, между прочим, такое же водяное колесо.

Пока бетон схватывался, подтянулась подмога. Ольд вернулся с целым обозом бруса и точеных стоек, следом пришли двое его подмастерьев, и сборка пошла втрое веселее. Дагна тоже в стороне не осталась, отковала центры и скобы под сборку, только отнесла их не мне, а Ректу, вложила прямо в руки и выдала свое:

– Бе-бе-бе.

После чего развернулась и ушла к горну. Ольд проводил ее взглядом, покосился на Ректа, ничего не понял и лезть с вопросами не стал. И правильно, я вот понял, но легче от этого никому не стало.

Собирали быстро и без споров, станина легла на раму и расклинилась, центры сошлись по высоте с первого раза, стойки Ольд выточил в размер еще у себя, а приводную ось Рект повторил по улиточному рецепту, единой деталью. К вечеру новый станок стоял в полный рост, оставалось его только оживить. Бетон к этому времени схватился, ногтем не колупнешь, полную силу он доберет за пару дней, но станине хватает уже сейчас.

Веревочное кольцо перекинули со свободного ролика на станок, и Рект замер рядом с таким лицом, будто вот-вот расплачется. Натяжной рычаг принял груз, кольцо натянулось, приводная ось провернулась, набрала ход, и станок закрутился сам. Рект осторожно, с опаской топнул ногой под станиной, а педали там нет. И всё равно ведь крутится!

– А зачем мне теперь ноги-то? – растерянно проговорил он.

– Ну так это… – вопрос застал меня врасплох. – Чтобы ходить на работу.

– Точно же…

Рект сел на чурбак, вытянул обе ноги перед собой и с минуту просто смотрел на работающий станок мокрыми глазами. Потом вскочил и взялся точить, потому что руки-то никто не освобождал. Всё по инструкции, ослабил натяжитель, скинул ремень, установил заготовку и всё обратно. А дальше уже Ректа мы потеряли окончательно, он прикусил язык и с удивительным для него молчанием принялся за работу.

Стоит отметить, что до темноты он выгнал деталей больше, чем за всю свою карьеру. Уль возник рядом неслышно, оглядел веревочную передачу, тронул пальцем натяжной рычаг, кивнул каким-то своим мыслям и удалился, прихватив из отбраковки одну рейку.

Я постоял над всем этим хозяйством и позволил себе минуту чистого удовольствия. Вода работает вместо ног, и деревня, сама того не заметив, сегодня перешагнула черту, за которой машины начинают делать машины.

[Обкатка технологии водяного привода завершена]

[Путь Созидания III: 76% → 92%]

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

Прибавка щедрая, спорить не буду, но последняя строка как висела, так и висит. Выходит, даже водяная трансмиссия для вселенной не «эдакое». Ладно, зато для Ректа эдакое, и на сегодня этого хватит.

* * *

В погреб трактирщик спустился со свечой и люк за собой прикрыл, хотя до вечернего наплыва в зале сидело полтора посетителя и подсматривать за хозяином было некому. Порядок есть порядок, заветный запас на то и заветный, чтобы о нем не знала ни одна живая душа.

Одна, положим, знает, и от этого знания уже случилась целая веселая ночь, но вспоминать о ней хозяин себе запретил, для здоровья полезнее. За пустыми кадками открылась ниша, в нише темнели бочонки, и ладонь легла на второй слева. Первый ушел господам именно тогда, зато вино они распробовали, а вкус у знати цепкий, особенно на чужое.

Наверху он обтер бочонок фартуком, взвалил на плечо и напоследок глянул на доску у стойки. Совсем недавно на ней теснились рыцарские столбики и угля не хватало, а теперь доска висит чистая, хоть заново крась. Господа с той ночи в трактир ни ногой, по лагерю ползает слух про сонный порошок, и пусть никакого порошка он не подмешивал, но всем плевать, слухи есть слухи.

Деревенские-то за столы в основном вернулись, да проку с них немного, такие полвечера гоняют одну кружку кваса и обсуждают колесо, которое мастер загнал в реку. Вода ему, видите ли, железки крутит. По подсчетам хозяина, чем громче в деревне чудо, тем тише звенит выручка, языками здешний народ мелет даром.

До северных ворот он двинулся засветло, перекопанную деревню лучше проходить, пока видно, куда ставить ногу. Канавы тянутся уже вдоль каждой второй улицы, поверх брошены мостки, и мостки эти кочуют с места на место по чьей-то прихоти, так что угадывать их нынешнюю стоянку приходится самому. Хозяйство мастера, чтоб ему икалось.

У ворот скучал стражник, ткнул пальцем в бочонок и оживился.

– Никак к господам? – усмехнулся он. – Ты там смотри, не сыпани чего. А то знаем мы вас, трактирщиков.

Шутка уже затасканная, гуляет по деревне безо всякой совести, и посмеялся над ней каждый, кроме того, над кем шутили. Хозяин растянул губы, показал, что оценил, и прошел под решеткой, а про себя отвесил остряку тройную наценку на всё, что тот когда-нибудь закажет.

Сразу за воротами дорога разделилась все той же канавой, и справа от нее, шагах в ста, светился этот их столб силы. Круглая кирпичная тумба с колпаком, из-под колпака сочится желтоватый свет, рядом зевают двое гвардейцев, караул держат днем и ночью. А что там стеречь, камень в колодце? Подходить хозяин и не думал, но один из гвардейцев все равно повел в его сторону подбородком, шагай, мол, не задерживайся.

Деревенские про столб говорят с придыханием, свет даровой, сила по веревкам потечет, заживем. Хозяин в даровое не верит с тех пор, как выучился считать. Кирпич кто-то обжигал, канаву кто-то копал. Про жалованье караульных и вспоминать грустно, оно ведь тоже из чьих-то податей, и вся эта сила рано или поздно утечет в один карман, а чей он, гадать не надо. Мастер устраиваться умеет, отребье подзаборное, полдеревни на него горбатится и еще спасибо говорит. Ничего, недолго осталось.

Лагерь начинался сразу за развилкой и встречал гостей гарью, проплешины от сгоревших шатров чернеют до сих пор, перекапывать их никто не спешит. Часовые на бочонок даже копья не повернули, свой человек идет, не первый раз и не последний.

– О, наливальщик! – окликнули от ближнего костра. – Пиво-то у тебя осталось? А то говорят, у вас там всё повыжрали!

– Для служивых людей найдется! – Хозяин поклонился на ходу. – Заходите, не обижу!

– А правда, что у вас теперь река на мастера батрачит? – второй боец даже ложку отложил. – Наши с поста видали, крутится что-то у воды.

– Крутится, – спорить хозяин не стал. – У нас нынче каждый что-нибудь да крутит.

Солдаты одобрительно загоготали и вернулись к похлебке, а он зашагал дальше, туда, где костры горели побогаче и голоса стояли погромче.

У рыцарских огней гуляли, за крайним костром двое знатных опять делили прадедов кубок, и, судя по сорванным голосам, спор этот не затихал со дня находки. У соседнего публика собралась гуще, перед рассказчиком прямо на земле расселась целая компания слушателей, и ближе всех пристроился Кодл, чистенький до неузнаваемости, с преданными глазами дворового пса.

– … и вот он на меня идет! Глазища кровью налиты, клыки во! А я стою. Один! С мечом!

– Брешешь ведь, – зевнули с бревна напротив. – Ты в тот день с обоза не слезал.

– Клянусь родом!

– Истинно так, господин! – Кодл всплеснул руками. – По хватке же видно! Для вас вепрь и не зверь вовсе, так, недоразумение щетинистое!

Кодла его поддержала дружным ахом, восхищение полилось рекой, и великий сразитель вепрей приосанился, поглаживая рукоять меча. Следом пили за правду, и Кодл при этом слове потупился так скромно, что господа растрогались и налили ему первому. Трактирщик смотрел на это со стороны и морщился, не от лжи, такое как раз не смущало его отродясь, а от чужой выучки. Сам он льстит господам всю жизнь, но играть спасенного простачка так чисто не умел никогда, и признавать за вором талант в собственном ремесле выходило до того противно, что сводило скулы.

В ближайшую паузу он и втиснулся, выступил вперед и прижал свободную ладонь к груди.

– Дорогие господа! Что ж вы захаживать-то перестали? Неужто подумали, что я какой-то порошок вам подсыпал? Да никогда бы! И вино у меня качественное, сами же знаете!

Господа слушали неохотно, кто-то поморщился, кто-то уставился в огонь, а рассказчик уже набирал воздуха продолжать про вепря. Оставалось доставать главный довод.

– Господа, вот! Это для вас! – Бочонок поднялся над головой. – Лучшее из того, что можно найти в этой дыре!

Вот теперь на него посмотрели все разом.

– Ну так неси, чего встал? – один из господ махнул рукой и тут же поднял палец. – Хотя стой. Сначала пусть кто-нибудь попробует.

– Давайте я! – Кодл сразу подскочил на ноги, – Уверен, вино отменное!

– Вот да, ты можешь, – милостиво согласился самый молодой из знати, бароненок, при котором Кодл и состоял в спасенных. Он подождал, пока Кодл нацедит себе и сделает несколько глотков. – Ну? В сон не тянет?

– Отличное! – Кодл почмокал губами и на мгновение задумался. – Ну, для ваших утонченных вкусов дрянь редкостная, врать не стану, но здесь и правда ничего лучше не найти.

– Ладно, наливай тогда. В качестве компенсации.

«Компенсация» господам понравилась, ее подхватили за соседними кострами, заржали и налетели с кубками со всех сторон. Из бочонка лили вкривь и вкось, добрая половина уходила мимо, в землю, и у хозяина задергался глаз, пришлось поспешно отвернуться. Внутри само посчиталось, сколько серебра сейчас впитывает трава, и от итога захотелось присесть рядом и завыть.

Пока господа делили вино и хохотали над каждым пролитым кубком, хозяин бочком подвинулся к Кодлу. Говорили урывками и вполголоса, каждый глядел в свою сторону, так у этих двоих заведено давно.

– Сделали, как договаривались, дальше иди лесом, – цедил Кодл между тостами. – Долю, может, и отдадим, но спрятана она так, что год к ней никто не подойдет. Не дергайся и не ищи, лежит глубоко в лесу, в самых зарослях, прикопано надежно.

– А если…

– А это только начало, – Кодл почти улыбнулся куда-то в сторону костра, где господа в очередной раз громко пили за скорую справедливость. – Слышишь, за что пьют? Командующий им столичного дознавателя пообещал, особого, чтоб не бесились. Уже едет. Вот он вашему мастеру и вставит по самые уши, без нас, ему даже лорд не указ. А ты сиди тихо и наливай.

Слово «может» кольнуло под фартук, но препираться посреди чужого лагеря дураков нет. Хозяин стоял и улыбался, а каждое услышанное слово складывал в память, считать и запоминать он умеет одинаково хорошо.

Из лагеря он уходил почти довольным. Вино господа выпили даром, тут не поспоришь, и где-то в груди по этому поводу тоскливо поскрипывало. Зато доля цела и лежит там, куда ни один умник не сунется, дороги вот-вот откроются, а мастера, который вечно сует нос куда не просят, скоро приберут казенные руки. Пусть столичный человек ему и растолкует, почем нынче обещания про треснувшую крышу. Если пересчитать всё это на монету, бочонок окупился втрое, а хозяин пересчитывал на монету даже погоду.

Через темную деревню он шел натоптанным маршрутом, ноги сами помнили, где канава, а где твердая земля, и подсчету будущих барышей это ничуть не мешало. Вот только у очередной канавы, там, где лежали мостки, из темноты выросла фигура. Хозяин вздрогнул, но профессиональная маска налезла быстрее страха.

– Привет, Кейнище! Чего давно не захаживаешь? Кваску отолью, свеженького, для тебя без очереди…

Тень молчала и не двигалась, и от этого у трактирщика впервые за вечер похолодела спина. Дальше всё заняло секунды, шаг, короткий рывок, руки за спину, тряпка в рот, и его поволокли куда-то вниз, в сторону погребов. Последним, что он успел разглядеть в лунном свете, было спокойное лицо Кейна, без улыбки, без злости, просто охотник схватил свою жертву и теперь несет к себе в логово…

* * *

Домой я вернулся уже затемно и наконец занялся тем, о чем мечтал с полудня. Мясо шкворчало над кострищем и пахло на всю округу, в котелке рядом доходила каша, крупой поделился кто-то из работяг, и посолил я ее от души, гулять так гулять. Сиди себе, поворачивай прутья над жаром и предвкушай, никаких тебе валов и клиньев хотя бы до утра.

Идиллию поломал грохот со стороны улицы, кто-то вваливался ко мне во двор с таким звоном, будто волок на горбу мешок с железом. И он его, что характерно, и волок.

– Ты глянь на него! – Эдвин вступил в круг света от огня, сгрузил ношу на землю и с ходу занялся любимым делом. – Лазареты он, значит, ставит, колеса водяные в реку загоняет. Полдеревни у него жалованье получает, а сам живет в собачьей будке, и только полоумный станет так делать!

– Погоди, так ты ведь и сам не в хоромах проживаешь, насколько я помню, – нахмурился я вспоминая его захламленную халупу похлеще моей. – Лазарет не считается, его, как ты верно подметил, в том числе я и строил, и это твое рабочее место. Что же выходит, ты тоже как полоумный?

– Без «как». Я и есть полоумный, – невозмутимо парировал Эдвин. – Так вот, чего я приперся-то…

Договаривать он не стал, подхватил свое добро и двинулся к навесу, а по дороге притормозил у лиственницы. Мимоходом тронул ветку, и та потянулась к его ладони, как кошка к хозяину. Старик проворчал, что деревце разожралось на моих объедках и обнаглело, но ветку все же коротко огладил, чтоб никто не подумал лишнего.

– И все же, чего приперся-то? – напомнил я, когда молчание затянулось.

– Да вот, был я на участке у тебя… Шумно стало, кусты пересадить надо, им не нравится.

– Так пересадил бы, делов-то, – я перевернул мясо над углями. – Да, кстати, там один куст потоптали, но это не я. Придет компенсация из столицы, за пересадку тебе еще и заплатят, услуги травника у нас в описи отдельным пунктом стоят.

– Пф! Нужны мне больно эти ваши деньги. Своих хватает.

– И вот еще, кстати. – он подошел ко мне, выудил из-под мышки кувшин и водрузил его на условный столик из пары половинок полена. – Медовуху сварил. Себе отлил, остальное тебе. И сразу говори, сам бухать собрался или на продажу? – прищурился он. – А то больно хороша вышла.

– На продажу, естественно. – пожал я плечами, – Себе пару бутыльков оставлю, и всё, мне много не надо.

Пить их я, правда, не собираюсь, такое добро идет на угощение угодных людей, в переговорах такая смазка работает получше медведоедова жира.

– И почем продавать будешь? – Прозвучало неожиданно серьезно, даже вечное ехидство из голоса пропало.

– Да по золотому за бутыль, наверное.

Цену я, честно говоря, не прикидывал вовсе, ляпнул от балды, как обычно. Дальше рыночек сам разберется, ну или староста подскажет, торговля все равно идет через него, и в ценах он понимает куда лучше моего.

– По золотому? Не дороговато? Не купят ведь.

– Пф! Кто-нибудь-то уж точно купит. – махнул я рукой.

Вместо ответа Эдвин распустил узел на своей ноше, покопался внутри и небрежно кинул мне мешочек, судя по звуку, далеко не последний. Я поймал, заглянул внутрь и присвистнул. Золото вперемешку с серебром и медью, причем набралось его порядочно, может даже побольше, чем я выручил за всё свое мыло.

– Пару бутылок занесу, остальное выкупаю, – распорядился старик, затягивая узел обратно. – И мыла следующую партию тоже мне давай, целиком. Денег занесу за всё.

С этими словами он взвалил мешок на плечо и потопал к калитке, гремя на каждом шагу.

– Эдвин! – крикнул я уже в спину.

– Чего еще, балбес? – недовольно оглянулся он.

– Откуда золото-то у тебя? Никак платные услуги в лазарете оказываешь? Тогда с тебя доля!

– Делать мне нечего, ради этих ваших денег жопой лишний раз шевелить, – хохотнул Эдвин. – Медовуху попробовал сегодня просто, и слышу, кусты зовут. Оказалось, черти какие-то в лесу покопошились, я думал, яду под корни положили, пошел проверять. А там мешок целый, вот я его и выкопал. А дебилов этих если встретишь, мне скажи. Я им объясню, как природу, мать вашу, любить.

На этом он бодро зашагал прочь, звон укатился в сторону деревни и понемногу стих. Я взвесил в руке мешочек медовушных денег и вернулся к кострищу. Выходит, у нашего травника золото в лесу само заводится, и интересует оно его меньше любого корешка. Неизвестным копателям я посочувствовал заранее, объяснения у Эдвина доходят с первого раза, и хорошо, если обойдется без навоза. Мясо как раз подоспело, каша не остыла, и вечер, что бы там ни гремело по деревне, удался.

Глава 7

Плошка с жиром светорога выгорела за ночь почти до донышка, огонек над фитилем съежился, и по всему выходило, что снаружи скоро начнет сереть. Деревня спала темными окнами, собаки отбрехались еще с вечера, и во всей округе бодрствовала, похоже, одна комната старосты. За стенкой посапывал Тобас, набегавшийся за день со своим железным деревом, и хорошо, что посапывал, нынешнее собрание не для его ушей, рано еще погружаться в такое.

Гости расселись кто куда, и каждый выбрал место по себе. Кральд занял лавку у стола, крутил в пальцах давно пустую кружку и не поднимал глаз от столешницы, Гундар примостился рядом и по лицу казалось, что он вот-вот выхватит меч и пойдет кого-то рубить. Вельт подпирал стену у самой двери, поближе к выходу, ему бы сейчас в лес, а не в четыре стены. Кейн устроился у печи, протянул ноги к остывающим углям, и по нему одному прочитать ничего не получалось. Ну а Герда сидела с краю стола, перед ней стыл нетронутый квас, и глядела она не на людей, а куда-то сквозь бревна.

– Мда… – Кральд первым устал от молчания, отставил кружку и потер лицо ладонями. – Тихая деревенька, ага. Пять лет человек стоял за стойкой, наливал, слушал, и хоть бы одна собака гавкнула в его сторону.

Никто не подхватил, да и подхватывать нечего, сказано ровно то, что висело в воздухе. Староста провел взглядом по гостям и вернулся к плошке, думать под живой огонек проще.

Допрос растянулся с вечера до глухой ночи, и вспоминать его староста будет, пожалуй, до конца своих дней, хотя ни крови, ни криков там не случилось. Кейн задавал вопросы ровным голосом, хозяин отвечал, а Герда слушала, причем вовсе не слова. Стоило трактирщику вильнуть, как она едва заметно поводила пальцем, и вопрос звучал заново, раз за разом, пока не оставалось ничего, кроме голой правды. Торговался он до последнего, выкладывал по куску и за каждый кусок пробовал выменять себе жизнь, а когда понял, что торга не будет, посыпалось уже без остановки.

Пять лет, а то и все шесть, сведения в обмен на долю. Кто в какую смену стоит на воротах и кто продал скотину, а выручку держит под половицей. Собирался человек в город, и об этом лесные узнавали раньше его попутчиков. Деревня сама несла ему всё это за стойку, вместе с медяками за квас, и никому даже в голову не приходило, куда оно утекает дальше.

Старое всплыло уже за полночь, когда казалось, что дно вычерпано, и старым этим оказался отец Сурика. Человек продал большой дом в центре деревни, свел со двора коня, собрал всё до последнего медяка и поехал в город за лекарством для Вивии. До города он не доехал, и тогда еще судачили, что разбойники встретили его слишком уж ловко, будто наперед знали, кто едет и что везет. Теперь гадать не о чем, все подтверждения есть. И день лесным назвали, и дорогу, а плату за это взяли долей.

И ведь не он один. Староста перебирал годы, и набиралось изрядно. Обозы, которые возвращались пустыми и битыми. Мужики, которые уходили на тракт со здоровьем, а приходили без него и без кошеля. Этим, если подумать, еще повезло, они хотя бы приходили, но они сами выбрали жизнь, а отец Сурика сражался до последнего.

Жену староста за весь вечер ни о чем не расспрашивал и смотреть на нее старался пореже. Дар ее устроен без чудес, чужие намерения Герда слышит, а не видит, без лиц и без картинок, только само желание и его жар.

А какие намерения у трактирщика? Нажиться. Такое за любой стойкой звучит с утра до темноты, ремесло обязывает, и дергаться от того, что торгаш любит деньги, никому не придет в голову. Весь вопрос в том, на что человек готов ради этих денег, а вот этого никакой дар не покажет, если не задавать правильных прямых вопросов. Так и прожил у всех на виду, обычный жадный трактирщик, каких по королевству тысячи.

Из того же допроса выпала и новость, о которой в деревне до этой ночи не слышал никто. Кодл хвастал у рыцарских костров, что командующий выписал из столицы особого дознавателя, и человек этот уже в пути.

– Ладно, – Кральд повел затекшими плечами, сидеть устали все. – Давайте по делу, а то светать начнет. С трактиром что?

– С утра закрыт, – решение у старосты сложилось давно, осталось произнести. – Хозяин уехал за товаром, дорога дальняя, когда вернется, не сказал.

– А лесные? – Вельт оторвался от стены, и голос у него оказался самым спокойным в этом доме.

– Пока они под защитой рыцарей, в лагере, они не наши. Тронем под охраной, и виноватой выйдет вся деревня, дознавателю останется только записать. Уйдут с обозом, отвяжутся от солдат, а на тракте нынче неспокойно, сам знаешь.

– Проводим, значит… – Вельт уже прикидывал что-то свое, по глазам видно.

Тема на этом закрылась без лишних слов, о самой работе никто уточнять не стал, не тот случай, когда нужны подробности. Всем и так ясно, что эти люди получили приговор, и обжалованию это решение не подлежит. Единственное только жаль, что раньше трактирщик не попался на связях с бандой и нормально допросить удалось только сейчас, но наугад кого попало допрашивать все равно не вариант.

– С дознавателем хуже, – Кральд наконец оставил кружку в покое. – Особый ведь, с бумагой короны. Такому ни грамота, ни лорд не указ, приедет без гонца и спросит с каждого. А когда приедет, никто не скажет, может, через месяц, а может, завтра к обеду.

– И что предлагаешь?

– А ничего. – Кральд качнул лавку, устраиваясь поудобнее. – Живем как жили. Прятаться нам не с чего, врать не о чем, а бумага у нас теперь такая, что самому командующему пальцы обожгла. Пусть едет и смотрит.

Спорить никто не стал, и разговор осел, теперь уже спокойнее прежнего. Решения приняты, оставалось разойтись и прожить завтрашний день.

– А пацану-то как скажем? – тишину разрезал голос Кейна, и все разом замерли.

За всю ночь охотник не произнес и десятка слов, оттого вопрос прозвучал громче любого крика. Ответить было действительно нечего. Кральд опустил глаза первым, Вельт снова привалился к стене, а Герда впервые оторвалась от своей точки на бревнах и повернулась к мужу.

– Сначала закончим, – староста поднялся, и лавка под ним отъехала со скрипом. – Потом сам схожу. И к парню, и к Вивии.

Расходились по одному, без прощаний. Кейн выскользнул первым, и дверь за ним даже не стукнула, Вельт вышел следом, уже на ходу прикидывая маршруты. Кральд у порога задержался, глянул на старосту, хотел добавить о чем-то и передумал, ночь и без того вышла разговорчивой.

* * *

Проснулся я между прочим даже сам, но так как будильник пока еще не изобрел, будить меня пришлось совести. Все-таки работы много, все ждут, а я тут дрыхну видите ли. За окном только начало сереть, и какое-то время просто лежал, разглядывая трещины на стенах да слушая, как в дальнем углу возится мышь.

Пусть живет, плату с нее все равно не взять кроме как помётом, а вредить в глиняной будке особо и нечему. Полежал, повспоминал вчерашний день с колесом и станком, порадовался, что вода теперь крутит вместо Ректовой ноги, а потом встал, совесть окончательно победила.

Умылся в ведре, вода за ночь остыла и сон согнала быстрее любого крика Хорга или Эдвина. Ополоснул лицо, шею, фыркнул, разогнал по коже мурашки и наконец почувствовал себя человеком. Каша со вчера не остыла до конца, котелок стоял на печурке и хранил тепло, так что позавтракал я тем, что было, сдобрив остатки куском холодного мяса. Медовуху Эдвина я даже не тронул, такое с утра не пьют, да и вообще, если по уму, не пьют вовсе, а пускают в дело поинтереснее.

Хотя кто знает, может у него получилось настоящее зелье, которое может на какое-то время усилить способности пути… Не, не буду. Пьяный строитель слишком опасен, а подрывник так и вовсе, лучше оставим такой вариант на крайний случай.

Ну а дальше зарядка, без нее теперь никак. Прогнал Основу по конечностям, понаправлял ее в разные ненужные предметы, расколол пару пеньков, помахал лопатой и топором. В общем, размял то, что положено разминать, погонял энергию туда-сюда и остановился только когда совсем надоело. Толку с этой возни немного, процент не накапает даже за неделю, но пропускать нельзя, стоит забросить, и путь начнет откатывать назад, проверено на собственной шкуре еще на первой ступени.

Основы двадцать пять из тридцати, вчера просадил прилично, кольцо на роликах сращивал Основой, руны подновлял, вот и разошлось, зато за ночь натекло обратно почти под завязку. На сегодня хватит с запасом, а если и не хватит, доберу по ходу, дело-то вполне обычное.

Раз уж все равно копаюсь во внутренностях, глянул и на строчки, которые система держит наготове для таких вот любопытных.

[Путь Созидания III: 92%]

[Путь Разрушения III: 64%]

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

Последняя строка висит перед глазами уже который день и настроение с утра не улучшает ничуть. Девяносто два, до потолка ступени рукой подать, еще одна серьезная стройка, и упрусь в круглую сотню, а толку? Проценты вселенная отсыпает щедро, стоит запустить что-нибудь эдакое, а вот условие держит наглухо, и я до сих пор не разгадал, чего же ей от меня надо.

Обидно, чего уж, но сегодня уже намечено большое дело, склад надо подключать, и до сотни я его добью, тут и гадать нечего. А может, если повезет, и условие сдвинется с мертвой точки? Проверить это можно ровно одним способом, взять и сделать, а там поглядим, чем вселенная ответит.

Тянуть в любом случае некуда, погреба по деревне забиты сырым мясом под завязку, рун консервации там маловато, да и условия не способствуют длительному хранению, а нормального хранилища как не было, так и нет. Люди ждут, и эту работу за меня не выполнит никто, делегировать тупо некому.

Плюс осень на носу, а значит, пора думать о зиме всерьез. Мясо мясом, но одним им сыт не будешь, нужны крупы, нужны овощи, что-нибудь для разнообразия, чтоб народ к весне не свалился от однообразной кормежки. Витамины, будь они неладны, я про них в этом мире вспоминаю позорно редко, но от этого их полезность не меняется.

Нужны фрукты какие-нибудь, сушеные хотя бы, и все это где-то надо хранить. Наше добро прекрасно перезимует в сухом темном складе, а с моими рунами и до следующего лета долежит, не поморщившись. Рун консервации там на каждом метре столько, что если в этом складе однажды помрет сторож, лежать он будет свежехоньким еще долгие годы, и всякий заглянувший решит, что мужик просто прикорнул на посту.

С этой умиротворяющей мыслью я и выбрался за порог. Отодвинул занавеску, шагнул в серую рань, обернулся и оглядел свои владения тяжелым взглядом.

Да уж… Конура, как выразился вчера Эдвин, и ведь не поспоришь, старая развалюха с глиняными стенами и всем остальным на честном слове. Правда, Эдвину-то легко языком молоть, он полоумный и по собственному признанию гордится этим, ему хоть будку хай, хоть дворец, разницы никакой, лишь бы кусты рядом росли да гнубискус вонял.

Мелькнула ехидная мыслишка, а не купить ли мне попросту дом у кого-нибудь тут? У старосты, вон, хоромы приличные, и денег на такую покупку, если прикинуть, мне теперь скорее всего хватит. Повертел я эту картину, представил лицо старосты, и хмыкнул. Шутки шутками, а недвижимости в деревне и без меня не хватает, беженцы набились так, что каждый угол на счету, и отбирать чей-то дом ради собственного удобства как-то не по-людски.

Барак вон можно занять на законных основаниях, там всяко уютнее моей глиняной коробки, там при постройке хоть какие-то технологии применялись, а не только глина да солома. Но нет, бараки под беженцев, у людей крыши над головой нет, а я тут нос ворочу от вполне рабочей будки. Поживу пока у себя, тут сухо и тепло, а это, если разобраться, и есть главное. Где потом воткнуть нормальный нужник, придумаю, дело не к спеху.

По деревне я пошел неспешно, и на полпути до участка понял, что меня царапает. Стояла такая тишина, что брала оторопь. Обычно в этот час у трактира уже толкались самые нетерпеливые из работяг, из тех, кто без семьи и кому дома завтрак сготовить некому. А тут двери заперты наглухо, ставни прикрыты, и ни дымка над крышей, ни голоса. Странное дело, за все время, что я тут живу, трактир на моей памяти не запирался ни разу.

Народу собираться теперь толком негде, оттого мужики и бабы стянулись к колодцу и судачили там на полную мощь, а я, проходя мимо, зацепил разговор краем уха, влезать не стал, ни к чему.

– … на ночь глядя, говорю тебе, собрался и укатил, еще до свету, – частила какая-то тетка, гремя ведром. – Свояк мой видал, как он к северным воротам шел.

– Да куда его понесло-то?

– В город, куда ж еще. Выпивка, слышь, кончилась, а подвезти некому, вот сам и погнал.

– А чего не с обозом? – усомнился мужик с краю. – Обоз же на той неделе собирался, подождал бы да поехал по-людски.

– А кто ж его знает, – тетка пожала плечами так, что ведро чуть не слетело. – Я ему в душу не лазила и не спрашивала. Он же жмотяра каких поискать, может сэкономить решил…

Из этой перебранки складывалась картина простая, трактирщик запер свое заведение и подался невесть куда, не то за товаром, не то насовсем. Бывало такое раньше или нет, я не в курсе, не следил, да еще у него вроде баба какая-то на подхвате крутилась, тоже, стало быть, без места осталась. Не знаю точно, жена это его, или просто работница, как-то ни разу не интересовался.

Странно все это, конечно, но, если честно, мне до трактира дела ровно никакого, я туда и не планировал заходить. Народ переживет, мяса на всех хватает с избытком, каждый в состоянии пожарить себе кусок сам, без чужой стойки. А не захотят сами, так свято место пусто не бывает, кто-нибудь пошустрее живо смекнет, что ниша освободилась, и займет ее, пока хозяин где-то там прохлаждается.

Подумал мельком, не подкинуть ли эту мысль Сурику, парень мог бы вареную кукурузу на площади толкать, дело нехитрое, а копейка живая. Правда, для этого пришлось бы притормозить лепку кирпича, да и кукурузу ту еще поди найди в потребном количестве. Хотя вот мать у него готовит знатно, сытно и вкусно, я как-то пробовал, до сих пор с теплом вспоминаю, и это уже кое-что, из такого при желании выходит целое предприятие.

Встряхнул головой, разгоняя всю эту дребедень. Без меня разберутся, честное слово, у меня задачи покрупнее чужих харчевен. Да и не трактиры тут надо плодить, а вещи посерьезнее, общежития да столовые, вот куда стоит глядеть, если думать о деревне наперед, а не на один вечер.