Текст книги "300 дней взаймы (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13
Счастье до ланча

Конец сентября 1940 года, центр Лондона, Англия.

К скромной квартире на Флит-стрит, журналистского центра Лондона, Лёха добрался пыльный и слегка романтический, потому что человек, который едет через половину разбомбленного города на мотоцикле ради женщины, обязан считать себя романтиком, иначе получается, что он просто так пропах пылью и бензином.

Дом выглядел вполне прилично по нынешним временам, скупо и по-лондонски устало. Узкая дверь, тусклая лампочка и табличка у звонков тоже переживали трудные времена, но предпочитали не жаловаться.

Лёха постучал.

За дверью что-то упало. Потом кто-то выругался, зацепился, кажется, за стул, и наконец дверь открылась.

На пороге стоял всклокоченный мужик в расстёгнутом жилете, с лицом человека, которого выдернули из рукописи.

– Да? – сказал он подозрительно.

– Могу я увидеть Вирджинию? – вежливо спросил Лёха, снимая шлемофон с очками.

Мужик удивлённо вскинул брови.

– Вирджинию? А вы ей кто?

Лёха некоторое время смотрел на него молча, соображая.

– Знакомый. Алекс Кокс.

– Она уехала в Нью-Йорк две недели назад.

Сохранять достоинство после такой новости становилось всё труднее.

– Понятно, – расстроенно протянул Лёха.

Мужик вдруг ожил. Всклокоченность на его лице сменилась профессиональным озарением.

– Кокс? Тот самый Кокс? Ви писала про вас!

Лёха немедленно понял, что романтика кончилась и началась Флит-стрит.

– Нет, – сказал он, отступая. – Это другой Кокс. Ненастоящий. Учебный.

– Господи, я должен взять у вас интервью! Всего несколько вопросов! О ваших победах, о Черчилле, о ваших женщинах!

– Про Черчилля спрашивайте у Черчилля, о женщинах я интервью не даю, а мужики мне не интересны, – злобно прошипел Лёха и ускорил шаг.

До мотоцикла он добрался первым. Журналист ещё успел выскочить на улицу, размахивая руками и вопя:

– Коммандер Кокс! Народ должен знать!

Лёха вскочил в седло, дёрнул кикстартер и с огромным удовольствием услышал, как его Триумф рявкнул в ночи.

– Народ должен спать! – крикнул он в ответ.

Мотоцикл сорвался с места. Флит-стрит осталась позади вместе с интервью, Америкой, Ви и мужиком, который ещё долго махал вслед, вероятно, надеясь, что герой всё-таки передумает и вернётся рассказать о личной жизни.

Лёха не передумал.

Военное ограничение скорости в двадцать миль в час Лёха, конечно, видел и даже мысленно отдал ему честь, но дальше поступил как человек, которому очень надо было домчать из Лондона в Ли-он-Солент.

В городках он сбрасывал газ, потому что светомаскировочная щель вместо фары показывала не дорогу, а мрачную догадку о ней; зато на пустых участках ярко-синий аппарат ревел мотором и бодро нёсся вперёд, оставляя позади изгороди, белёные столбики, возмущённые свистки полисменов и пешеходов, которые при виде флотской авиации на двух колёсах заранее становились частью обочины.

Лёха открыл дверь, вошёл, шлёпнул перчатки на стол и только потом заметил светлые волосы, разбросанные по его подушке.

Он застыл.

«Лили!» – в ужасе забилась мысль в мозгу.

Из-под одеяла донёсся сонно мурлыкающий голос:

– Кокс, проклятый изменщик… Я тебе самолёт привезла, а тебя всё нет и нет.

Джеки, гонец авиационного счастья, разметалась поперёк его кровати так уверенно, будто дом, подушка, одеяло и весь Ли-он-Солент были выданы ей по служебной необходимости. Светлые кудри расползлись по подушке, одна рука свисала вниз, и даже сонное выражение лица обещало, что утром Кокса будут будить с большим трудом.

Лёха медленно повернулся и тщательно запер дверь на замок.

После этого проверил ставни на окнах.

Потом ещё раз замок.

«Вряд ли Рыжая в час ночи сидит в засаде с огнемётом», – подумал Лёха, прислушиваясь к тишине за окном. – «Значит, шанс дожить до утра с комфортом есть и немаленький».

Потом подумал о… впрочем, не так уж важно, о чём именно он подумал, когда человеческая жизнь устроена слишком сложно для одного лейтенант-коммандера.

Конец сентября 1940 года, Аэродром Ли-он-Солент, район Портсмута, Англия.

Они были разные.

Четыре новых «Спита» с обычными восемью «Браунингами» стояли аккуратные, свежие, ещё не успевшие как следует пропахнуть войной. На них всё выглядело слишком прилично: краска, фонари, панели, колёса. Такие самолёты было жалко сразу отправлять в бой.

Ещё четыре «Спитфайра» прибыли после ремонта, с чужими кодами, временными номерами, аккуратными заплатами, мелкими дефектами и выражением опытных служак, которых чинили, приводили в порядок и наконец сплавили флоту с облегчением. Эти машины уже не строили из себя девиц на выданье. Они честно сообщали всем своим видом: сначала подтянете всё, что возможно, и не задавайте глупых вопросов.

Зато ещё четыре машины Лёха облазил сверху донизу.

Потом ещё раз.

Стоявшие рядом Эрик с Роже сияли как начищенные самовары, наполненные шампанским.

Каким образом провернулись жернова бюрократического произвола, сказать было невозможно. Нормальная английская бюрократия таких подарков живым людям не делала, уж тем более живым морякам.

Чтобы Коксу обломилось аж четыре новейшие пушечные машины с ленточным питанием и ста двадцатью снарядами на ствол, это уже казалось чудом. Лёха подозревал, что тут не обошлось без участия «Навал Интеллидженс», причём в каком-то особенно тайном и противоестественном смысле.

Именно из-за этих четырёх машин у механиков лица были одновременно счастливые и подозрительные.

Лёха провёл ладонью по крылу ближайшей пушечной машины, дурацки улыбаясь.

Счастье продолжалось недолго. Почти до ланча.

Оно, как всякое военное счастье, только успело блеснуть свежей краской, выставить напоказ красивый бок, пообещать победу, ордена и большие неприятности для Люфтваффе, как над аэродромом завыла сирена.

На секунду всё будто споткнулось. Механики замерли с ключами в руках, лётчики рванули к машинам, а недоеденный обед полетел в траву под крыльями. Ложки жалобно звякнули о миски, кто-то на бегу выругался, и через миг возле стоянки спокойно лежали только примятая трава, брошенная еда и вой сирены.

Потом с запада, со стороны воды, донёсся низкий, ровный, неприятно уверенный гул.

– Воздух! – заорал кто-то у края стоянки.

На стоянке начался припадок хорошо организованной паники.

Люди бежали к самолётам, от самолётов, лезли под крылья, носились вокруг колёс и винтов. Колодки выдёргивали руками, выбивали ногами. Кто-то махал флажками.

Лёха вскочил на крыло, провалился в кабину, как камень в колодец, и пристегнулся.

– Контроль, это «Флот», – бросил он в микрофон, пока пальцы сами находили ремни. – Что у нас?

В наушниках захрипело, треснуло и родило нервный голос:

– Низколетящие двухмоторные цели над Солентом. Направление Саутгемптон – Портсмут. Поднимайтесь немедленно.

– Спасибо, очень вовремя, мы стараемся, – зло сказал Лёха.

Мотор схватил не сразу. На вторую попытку «Мерлин» кашлянул, плюнул дымом и пошёл, быстро набирая злое, густое рычание. Винт размазал мир за капотом. Земля, люди, машины, трава, море за краем аэродрома – всё сразу стало дрожащим и ненадёжным.

Лёха глянул вправо.

Эрик уже завёлся. Роже, высунувшись из кабины, что-то орал механику, а тот отвечал ему с таким выражением лица, словно хотел прибить француза. Новички суетились в кабинах машин.

– Группа, взлёт со стоянки! В сторону пролива! – Лёха придал своему голосу отсутствующее спокойствие.

«Не побились бы на взлёте», – мозг кидал мысли со скоростью пулемёта, пока руки привычно выполняли свою работу.

Машины пошли с места почти одновременно, расходясь неровным веером, чтобы не сойтись крыльями. Трава рвалась под колёсами, хвосты поднимались, винты тянули вперёд, и один за другим «Спитфайры» отрывались от земли, вытягиваясь к проливу.

И тут над водой показались «стодесятые».

Они шли низко, нахально и страшно быстро, растянутой, хищной вереницей. Серые двухмоторные машины резали воздух над Солентом, прижимаясь к воде так, будто море было их родным аэродромом. Солнце блеснуло на остеклении, на крыльях, на тёмных крестах. Под брюхом висели бомбы.

Лёха почувствовал, как внутри стало холодно.

«На бреющем подошли, и радар не увидел», – со злостью подумал Лёха, заставляя свой истребитель набирать высоту и скорость.

«Стодесятых» было слишком много. Они тянулись вдоль Солента длинными неровными группами, не выше сотни-другой метров над водой. Штук пятьдесят, не меньше. Против них у Лёхи было всего двенадцать взлетевших «Спитфайров», поднятых со стоянки в спешке, без нормального строя и без высоты.

Красивого или просто правильного боя быть не могло.

Лёха ненавидел лобовые атаки. Особенно против «стодесятых», у которых в носу стояла целая мясорубка из пушек и пулемётов. Но высоты не было, скорости не хватало, а за спиной оставался Саутгемптон.

– Группа! – коротко кинул он в эфир. – Это «стодесятые»! В лоб не лезть! Заходим под углом! После прохода – правый разворот над островом. Бить вдогон, снизу-сзади!

Первая атака вышла короткой, злой и до неприличия неуютной.

«Спитфайры» вошли в немецкий курс наискось, чуть сверху, не давая «стодесятым» спокойно встретить их носовыми батареями. Всё сжалось до нескольких секунд. Серый фюзеляж, чёрный крест, вспышка у мотора, короткая очередь – и сразу в сторону, пока немецкий нос не успел довернуться следом.

Первый строй дрогнул. Одна машина дёрнулась вверх, другая просела к воде, третья шарахнулась вбок, заставив ведомого резко отвернуть. На мгновение аккуратный немецкий порядок превратился в дорогую и очень нервную давку, где каждый хотел жить и мешал соседу делать то же самое.

«Стодесятые» открыли ответный огонь. Над Солентом потянулись трассы, тонкие, быстрые и злые, словно кто-то подписывал небо приглашениями в морг.

Лёха бросил взгляд назад и влево.

Одиннадцатый номер оторвался от группы и вываливался из общего прохода, прямо навстречу несущимся на него «мессершмиттам». Ему бы пройти наискось, дать очередь и уйти в сторону, но он полез почти чисто в лоб, туда, где встречный огонь не оставлял места ни ошибке, ни чуду.

«Смит. Из новичков, авосечник, что ли», – мелькнула мысль.

На секунду его самолёт повис над проливом, нелепый, лёгкий, беззащитный, с рвущимися вперёд огненными трассами и слишком большим небом впереди. «Спитфайр» налетел на встречные очереди немцев. Самолёт качнуло, чуть развернуло, и он сорвался с линии атаки, проваливаясь вниз и вбок уже не как истребитель, а как подбитый кусок железа с человеком внутри.

Может, пилота уже убило. Может, он ещё жил. Может, просто не успел понять, что делает. Но горящий «Спитфайр» вдруг чуть опустил нос, как упрямый конь, и ударил прямо в несущийся снизу и сбоку «стодесятый».

На мгновение обе машины превратились в огненный комок, взорвались, рассыпались чёрными кусками и рухнули в Солент, подняв над водой грязно-оранжевый столб пламени и брызг.

В эфире кто-то выдохнул матом.

Лёха сжал зубы так, что заболела челюсть.

– Группа! Разворот вправо, – дал он команду. – Идём вдогон.

Сам он посмотрел ровно одну секунду.

Потом вжал ручку газа вперёд и повёл машину в правый разворот. «Мерлин» взвыл, словно поняв, что его мнение сегодня никого не интересует.

Высоты почти не было. Скорости было мало. Немцы уже уходили.

Зато они были видны.

Над Саутгемптоном вспухли взрывы. Чёрные и бурые шапки дыма поднимались над водой, над крышами, над заводскими корпусами. Где-то у Вулстона, на территории авиазавода «Супермарин», что-то горело, густо, жирно, в месте, где люди только что работали.

Зенитки били яростно. Белые разрывы ложились над Солентом и у края города, ниже, выше, рядом, иногда совсем близко к уходящим «стодесятым». Одна немецкая машина тянула дым, чуть заваливаясь на левый мотор. Другая шла тоже с креном. Немцы сбросили бомбы и рвались на юг, к воде, к Франции, к своим техникам, кофе с коньяком и докладам о выполненном задании.

– Группа, за мной! – сказал Лёха уже спокойнее.

«Стодесятые» уходили так же, как пришли: низко, быстро и с видом людей, которые очень торопятся покинуть место преступления, пока хозяева не нашли топор.

Немцы выжимали максимум мощности из моторов, прижимаясь к воде Ла-Манша. Туман, ещё державшийся на севере Франции, помог им выйти к английскому берегу почти незаметно, а теперь словно ждал обратно, как заботливая мамаша с полотенцем и горячим супом.

Над проливом висела дымка, горизонт был смазан, серая вода сливалась с серым небом, и тёмные силуэты «стодесятых» то появлялись, то растворялись в этой мерзкой молочной мути.

Основная масса уже вытягивалась к югу, к Франции, но после Солента строй окончательно расползся.

Красивые группы мешались, интервалы рвались, хвост отставал. Кому-то досталось от зениток. Кого-то задело в первой сшибке со «Спитфайрами».

Лёха гнал машину низко над Ла-Маншем, но всё же чуть выше уходящих «стодесятых», чтобы не потерять их в серой дымке и иметь хоть какой-то запас для атаки. «Мерлин» выл зло и натужно, словно его заставили подписать бумагу о добровольном участии в самоубийстве. Температура лезла вверх, мотор начинал платить за эту гонку по полному счёту. Самолёт дрожал, ветер свистел в фонаре, впереди над серой водой мелькали тёмные силуэты немецкого хвоста.

– Восьмой, парой, ваша цель – отбившийся борт на десять часов! – бросил Лёха в эфир. – Остальные преследуем основную группу! Не лезть под очередь!

Сильно левее один из новичков пристроился к отставшему «стодесятому» с парящим левым мотором. Лёха кинул взгляд, продолжая погоню за уходящей группой.

Новичок тем временем поднырнул чуть ниже, выровнял «Спитфайр» за немецкой машиной и дал длинную очередь, накрывая подранка веером пуль. Трассы прошили левую мотогондолу, пар сразу потемнел, «стодесятый» качнулся, зацепил воду крылом и кувыркнулся по Ла-Маншу пенной полосой.

Немцы тоже не были полными идиотами. Тяжёлые «стодесятые» сходили к Саутгемптону, сбросили бомбы, получили по зубам от зениток и теперь тащили домой дымящийся хвост. Из Франции им навстречу уже поднимали «сто девятые», чтобы объяснить английским любителям продолжения банкета, что гости, вообще-то, уже уходят, и провожать их до самой Франции совершенно необязательно.

Лёха увидел их выше и южнее, на фоне мутного неба. Тёмные точки неслись навстречу отходящим «стодесятым» и уже начинали разворачиваться в приличного размера фронт.

– Вот и няньки, – процедил он сквозь зубы.

Впереди ещё один «стодесятый» держался в хвосте немецкой группы, почти вызывающе. Лёха прикинул расстояние. Времени оставалось всего на одну атаку.

Он чуть довернул, поймал «стодесятого» в прицел и дал короткую очередь с дальней, почти нахальной дистанции – метров с трёхсот или даже четырёхсот. Для пулемётной машины это была бы пустая трата боеприпасов, но две «Испано» били дальше и злее. Немец шёл крупной, похоже, подраненной мишенью, уже слабо способной к резкому манёвру. Первая очередь ушла выше. Лёха Лёха чуть отработал ручкой, дал вторую, потом третью – коротко, не позволяя себе зажать гашетку в азарте. Наконец трассы легли вдоль фюзеляжа, зацепили правую плоскость и ушли дальше в серую воду.

«Стодесятый» дёрнулся, потянул дым гуще, просел и начал снижаться. Через несколько секунд он уже прыгал по волнам, оставляя за собой пенную полосу, превращась из самолета в никудышное плавсредство.

Лёха не стал смотреть, чем всё закончится. Сверху уже наседали «сто девятые».

– Группа, отбой! – бросил он в эфир. – Разворот к дому. Не геройствовать!

Устраивать драку с «мессерами» над Ла-Маншем, на перегретых моторах и после такой гонки, в его планы не входило. Героизм, конечно, вещь красивая, но рыбы всё равно аплодировать не умеют.

Приземлившись, Лёха мрачно сунул шлемофон под мышку и пошёл к штабу.

За спиной механики снова полезли в самолёты.

Впереди ждали ремонт, разбор полётов, доклады начальству, злые вопросы и та особая тишина в столовой, когда все уже знают, что один стул вечером останется свободным.

Новая эскадрилья прожила меньше часа.

И уже начала платить.

Ночью Лёха вышел к ангарам.

Над Ли-он-Солентом стояла тёмная, влажная английская ночь. Где-то за стеной мастерской возились механики, тихо звякало железо, пахло маслом, бензином и морем. После дневного рёва эта тишина казалась неправильной, почти подозрительной, словно аэродром притворялся спящим, а сам ждал, кого завтра опять недосчитаются.

Лёха прислонился плечом к стене ангара и закурил, чего не делал довольно давно. Дым пошёл в горло горько и противно, по-старому. Он закашлялся, поморщился, но сигарету не выбросил.

Потом сам не понял зачем, тихо, почти без голоса, запел:

– Двадцать второго июня…

На этом месте он поперхнулся дымом.

Нам объявили, что началась война…

В Англии заканчивался сентябрь. Чужая ночь, чужое море, чужие ангары, чужая война, которая всё равно пахла одинаково: гарью, горячим маслом, выстрелами и пустым стулом в столовой.

«Надо предупредить наших», – подумал Лёха.

Он постоял ещё немного, раздавил сигарету каблуком и пошёл обратно. Завтра предстояло объяснять, почему они опоздали, почему всё равно полезли в драку и почему один из новеньких уже не сможет подписать рапорт.

Глава 14
Скромные радости флота

Конец сентября 1940 года, аэродром Тангмер, пригороды Чичестера, Англия.

На следующий день Лёху пригласили в Тангмер.

Формулировка была вежливая, сухая и британская, оттого особенно походила на «вызвали». Королевские ВВС желали обсудить взаимодействие, управление, ночные перехваты, низколетящие цели над Солентом и ещё десяток вопросов, каждый из которых в переводе на нормальный человеческий язык означал: кто опять просрал и почему теперь это надо оформлять рапортом.

Кокс отнёсся к вызову ответственно.

Сначала он хотел поехать как был, в дорожном комбинезоне, с запахом бензина, масла, аэродромной пыли и честного флотского пренебрежения к совещаниям. Потом вспомнил, что едет не к девочкам, а к Королевским ВВС, и решил, что конкурентов надо давить, пока они не выросли в паровозы.

Под мешковатым дорожным комбинезоном у Лёхи обнаружилась не просто форма.

Там обнаружилось заявление.

Королевский флот вообще был учреждением древним, мстительным и чрезвычайно изобретательным в вопросах, как заставить офицера выглядеть торжественно там, где нормальному человеку хватило бы чистой куртки. По слухам, в войну он вступил аж с четырнадцатью формами одежды, и только ради их перечисления можно было создать отдельное адмиралтейское управление. Парадная, вечерняя, повседневная, летняя белая, тропическая и ещё несколько разновидностей на тот случай, если офицер должен был выглядеть скромно, дорого и быть готовым к внезапному визиту короля.

Сегодня был редкий праздник его квартирной хозяйки. Стребовав с Кокса изрядную сумму на приличный вид, она захватила управление его формой с той решимостью, с какой в молодости захватывала своего адмирала.

Тёмно-синий мундир скромно переливался. Белая рубашка сверкала безукоризненной свежестью. Пуговицы были начищены до блеска, золотые нашивки на рукавах сообщали окружающим, что перед ними приличный человек, даже если этот человек вчера гонял по аэродрому на мотоцикле с визжащей от восторга радисткой сзади.

– Вот, – удовлетворённо заявила квартирная хозяйка, оглядев его с головы до ног. – Наконец-то вы выглядите как моряк, а не какой-то шаромыжник. Думаю, вам надо сегодня же сделать предложение вашей девушке, пока мундир не помялся. Может быть, тогда уж определитесь. Я продам вам розы за недорого.

Но главным ударом была фуражка, сшитая на заказ.

Лёха надел её, поправил козырёк, потом не удержался, чуть повернулся и оценил результат.

Вышло хорошо. Даже неприлично хорошо.

Фуражка сидела так, будто Королевский флот придумал её специально для того, чтобы остальные рода войск сами догадались о своём месте в табели о рангах.

Его Триумф стоял у штаба аэродрома в Тангмере, ярко-синий, с белой полосой на баке, сверкающим хромом и видом такой самоуверенной дорогой игрушки, что рядом с ним вся война на секунду выглядела как досадное недоразумение. За девяносто пять фунтов, как уверял Лёха, Англия продавала не мотоцикл, а право чувствовать себя молодым, красивым и совершенно безответственным.

К заводскому виду машины он, разумеется, отнёсся с обычным скепсисом человека из двадцать первого века, решив, что английские инженеры недодумали. Флотские мастерские он озадачил задними пружинами вокруг амортизаторов, примерно как на его приснопамятной «Яве», а сомнения мастеров победил доводами, часть из которых шуршала портретом короля, а другая звякала приятным мелодичным звоном. Когда выяснилось, что барышне сзади будет сидеть удобнее, последний скептицизм умер сам собой.

В итоге Триумф приехал в Тангмер уже не просто модным, а вызывающе модным. Ярко-синий бак блестел, белая полоса шла по нему так нагло, будто была не краской, а заявлением о превосходстве флота над сухопутной авиацией. Сзади поблёскивали новые пружины, отчего мотоцикл выглядел не только быстрым, но и неприлично современным.

Дальше всё пошло естественным путём.

Девушки, курившие и болтавшие неподалёку, уже не выдержали и потребовали, чтобы флот перестал кататься в одиночестве.

После этого Лёха, разумеется, уже не мог отказаться.

Сначала визжала радистка, которая минуту назад уверяла, что боится мотоциклов, но, как выяснилось, боялась она в основном унылых мотоциклов и скучных байкеров.

Потом была официантка. Потом планшетистка. Потом ещё одна девушка, должность которой Лёха не успел выяснить, потому что она сама забралась сзади, вцепилась ему в ремень и заявила, что если он сейчас не поедет, то флот сильно упадёт в её глазах.

Флот с Триумфом выстояли.

Через несколько минут Лёха вернулся к технической зоне с пылью на колёсах, счастливой пассажиркой и таким количеством женского восторга вокруг, что у RAFовских «миллионеров» лица стали тяжёлыми и сложными.

– Барышни! У нас есть мотоцикл, и вечером устраиваем катание, – в тон Лёхе попытался исправить разгром один из них.

– Есть, – согласился другой. – Но почему-то на них никто не визжит.

После этого он наконец поставил Триумф у технической зоны и снял мешковатый дорожный комбинезон, надетый поверх формы.

Флотская форма, до сих пор скрытая под дорожной оболочкой, вышла на сцену во всём своём тёмно-синем великолепии.

Лёха снял очки, вытряхнул из них дорожную пыль, огляделся и сразу направился, куда и полагалось офицеру Королевского флота, приглашённому на разговор к авиационному начальству, – то есть в курилку.

Лётчики и механики встретили его сперва настороженно. Всё-таки флотский офицер, да ещё и с мотоциклом, на чужом аэродроме был существом сомнительным, особенно когда это существо являлось в таком мундире и с такой фуражкой, будто прибыло не знакомиться, а принимать капитуляцию.

– Привет пилоткам, – радушно объявил Лёха. – Угощайтесь, господа! Флот умеет скромно радоваться.

Он достал сигареты. Пачка Player’s Navy Cut, с моряком на лицевой стороне, легла рядом с фуражкой и превратила пустой ящик в маленький флотский бастион посреди курилки RAF. Добротный табак, который не стыдно достать офицеру и предложить окружающим.

Лётчики и механики угостились охотно. Война войной, флот флотом, а чужие сигареты оставались чужими сигаретами, и отказываться от них мог только человек с подозрительным характером.

Старший механик затянулся, посмотрел на пачку и одобрительно кивнул.

– Хорошо флот живёт. Не то что наши – из отборного лошадиного навоза. Так и пишут на пачках: без комков и ни одного пердежа на целую телегу.

Курилка дружно засмеялась. Шутка была старая, местная и потому особенно любимая.

Отношения с механиками налаживались со скоростью исчезновения хороших сигарет на чужом аэродроме.

Через пять минут он уже сидел на пустом ящике, вокруг него дымили лётчики, механики и толпа прочего народа, а Лёха в лицах и красочно рассказывал про свой ночной полёт и посадку на заводском аэродроме Вулстон в Саутгемптоне. Сцену с трактором пришлось повторять на бис несколько раз.

Под конец истории окружающие уже не смеялись, а хрипели, проникнувшись к Лёхе особым уважением.

До столовой его проводили через техническую зону, и там он увидел «Бьюфайтер».

Большой, двухмоторный, с четырьмя пушками и странными радарными усами перед кабиной, похожими то ли на ёлочки, то ли на стрелы, а может, на неудачно приделанные грабли.

Лёха остановился.

– Радар включён?

Техник, шедший рядом, удивлённо посмотрел на него.

– Нет вроде. А какая разница?

– Если включён, я обойду подальше, – сказал Лёха. – Не люблю, когда меня жарят сложной английской наукой без предварительного предупреждения.

Несколько человек сразу перестали улыбаться.

– Это же просто антенны радара, – сказал техник по аппаратуре.

– Я вижу, что не сушилка для белья, – произнёс Лёха. – Схема понятная: подошли ночью поближе, аккуратно прицелились и всадили этот гарпун немцу в задницу.

Лётчики заржали. Управители радаров попытались сохранить достоинство, но вышло неоднозначно.

– Устройство вообще-то сложное и секретное, – важно объявил тот же техник.

– Именно поэтому, – кивнул Лёха, – я бы выдал экипажам свинцовые трусы.

– Зачем? – спросил какой-то молодой голос слишком быстро для собственной репутации.

– Для моральной устойчивости. Чтобы после ночного перехвата было чем девушек радовать.

После этого его всё-таки побили.

Не сильно. Не по-настоящему. А так, по-дружески, как бьют человека, который сказал глупость, но слишком вовремя. Лёха отбивался, смеялся, обещал написать инструкцию и клялся, что флот готов поставлять им корень женьшеня из колониальных товаров, если RAF официально признает проблему.

– Вы главное под работающий радар без костюмов Фарадея не лезьте, – ляпнул он уже на отходе, поправляя мундир.

Смех оборвался не сразу, но заметно.

– Без чего, простите?

Лёха понял, что опять ляпнул лишнее.

– Без защитных костюмов, – повторил он осторожнее. – Ткань, прошитая металлической нитью, и всё это дело заземлено. Получается такая носимая клетка. Электрическое поле остаётся снаружи, человек внутри целее и ругается реже.

Теперь уже аппаратчики переглянулись совсем иначе.

В столовой Королевских ВВС Лёха вёл себя безупречно.

Именно это всех и насторожило.

Чай в Тангмере он объявил решительно лучше флотского, женские голоса в эфире – последним оплотом разума, а планшетисток – единственной причиной, по которой авиация не превращалась в собрание людей, очень быстро летящих неизвестно куда.

Через десять минут вокруг его столика образовалась плотная завеса женского внимания, куда RAFовцы смотрели с растущей тревогой.

Лёха, разумеется, ни в чём не был виноват.

Он просто рассказывал правду.

– Оклады во флоте, конечно, близкие к RAF, – говорил он, скромно помешивая чай. – Те же тринадцать шиллингов в день. Но есть маленькая деталь.

Девушки наклонились ближе.

У ближайшего столика несколько RAFовцев тоже настроили свои локаторы, но уже с совершенно другим выражением лиц.

– Лётная надбавка у нас платится отдельно, – продолжил Лёха. – Пять шиллингов в день. Не бог весть что, но приятно.

За соседним столом стало подозрительно тихо.

– То есть, – невинно продолжал Лёха, – флотский лётчик является существом не только романтическим, но и экономически устойчивым.

Одна из радисток прыснула в чашку.

Кто-то из лётчиков сказал:

– Кокс, вы приехали вербовать наш личный состав?

– Ну что вы! Только налаживать взаимодействие, – серьёзно ответил Лёха. – Правда, леди?

В этот момент в дверях столовой появился посыльный.

Мальчишка оглядел столик, девушек, лётчиков, довольного Кокса, флотскую фуражку рядом с чашкой и понял, что попал куда надо.

– Сквадрон-лидер Кокс? Вас ждут.

У ближайшего столика кто-то фыркнул.

– Сквадрон-лидер? Ты глаза-то протри, парень. Это флотский.

Мальчишка покраснел.

– Простите, сэр. Полоски похожи на наши…

Лёха поднялся, бережно водрузил фуражку и совершенно миролюбиво кивнул посыльному.

– Ничего страшного, юноша. Наши с вашими полоски одной крови.

За соседним столом сразу стало внимательнее.

– Погоди, Кокс, – сказал кто-то из лётчиков. – Ты же говорил, что ты лейтенант?

– Ну да, – пожал плечами Лёха. – Лейтенант-командер. Примерно командир эсминца. Ваш сквадрон-лидер и есть.

Он повернулся к девушкам, слегка поклонился, кинул взгляд на лётчиков и улыбнулся:

– Видите, господа, начальство всегда появляется, когда разговор наконец становится полезным.

Добравшись до заседания, Лёха оглядел зал и с облегчением увидел последний ряд.

Он немедленно занял место у стены, вытянул ноги, устроил фуражку на коленях и принял выражение внимательного офицера, готового в любую секунду поддержать дискуссию, если только дискуссия не помешает ему вздремнуть.

После ночного полёта, трактора, механиков, «миллионеров», «Бьюфайтеров», женьшеня и столовой Королевских ВВС лейтенант-коммандер Кокс считал, что сегодня уже сделал для британской истребительной авиации всё возможное.

Оставалось только не храпеть.

Конец сентября 1940 года, Холм Трандл, пригороды Чичестера, Англия.

«Юнкерс 88» унтер-офицера Отто Гройбля шёл на одном живом моторе.

Налёт на Портсмут прошёл почти волшебно, встречи с английскими истребителями удалось избежать, и Гройбль уже заложил правый разворот к Франции, когда их достала зенитка. Обычная боевая работа, начавшаяся с приказа, курса и уверенности в собственном превосходстве, теперь превращалась в медленное и очень неприятное снижение к чужой земле.

Правый двигатель после попадания зенитного снаряда превратился в источник дыма, масла и дурных предчувствий. Левый надрывался из последних сил, но стрелка высотомера двигалась вниз с упорством, достойным лучшего применения. Разворот, рассчитанный на два двигателя, превратился в широкую, неуклюжую дугу с постоянной потерей высоты.

Машина временно удерживалась в воздухе остатками горючего, упрямством пилота и тем, что английская земля пока ещё не решила, куда именно принять этот немецкий подарок.

– Штурман, курс? – мрачно потребовал Гройбль.

Фельдфебель Йоппенштоль был сильно старше остальных, воспитаннее и потому сейчас выглядел почти неприлично спокойным среди всей этой летающей истерики. Он давно перестал верить в громкие слова, но верил в приборы, карту и плохие новости, если они складывались в одну линию.

– Командир, не дотянем, – спокойно произнёс штурман. – Надо прыгать, пока высота есть.

Гройбль обернулся так резко, будто штурман оскорбил рейх.

– Это плен! Немецкая машина дотянет!

Йоппенштоль посмотрел на стрелку высотомера, на дымящийся край капота, на карту, где впереди уже лежал Чичестер и мокрые английские поля.

– Немецкая машина сейчас ищет, куда бы упасть, не пришибив экипаж, – он произнёс себе под нос.