Текст книги "300 дней взаймы (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Матрос у пулемёта бешено махал им рукой: быстрее, быстрее, чёрт бы вас всех побрал, пока ночь ещё делает вид, что она на нашей стороне.

Спасение было совсем рядом – большое, неуклюжее и родное до боли в зубах.

И тут Кокс увидел немцев.

Патруль выскочил из-за каменной стены. Фонарь ударил по воде, потом по катеру и замер на двух мокрых фигурах между берегом и спасением.

Кто-то заорал.

Следом защёлкали выстрелы.

Катер ответил сразу.

Пулемёт застучал короткими очередями, зло и очень убедительно. Трассы прошили темноту над стеной, и немецкий патруль дружно вспомнил о пользе камня, канав и прибрежного песка. Фонарь погас.

До британцев оставалось всего ничего.

Коксу вода доходила уже до груди, высокий борт катера навис над ним тёмной стеной.

Сверху свесились руки.

– Давайте её!

– Сейчас, – прохрипел Лёха. – Мадемуазель у нас сегодня без ручек.

Он подсадил Вивьен снизу, машинально отметив упругие ягодицы, ушёл ногами в ил, ругнулся, упёрся плечом ей под бедро и почти выбросил её наверх. Матросы подхватили француженку за руки. Вивьен ударилась коленом о борт, сказала что-то короткое, французское и наверняка непечатное, и исчезла наверху, в темноте над его головой.

– Руки давай! – крикнули сверху.

– Сейчас, ловите портфель! – крикнул Кокс.

Портфель висел у Кокса через плечо, мокрый, тяжёлый и упрямый. Ремень, разумеется, зацепился именно сейчас, мешаясь и вызывая ярость.

– Отцепись ты, кожаная немецкая сволочь… – орал Кокс.

Ремень наконец соскочил.

Кокс размахнулся и швырнул портфель на катер. Тот глухо стукнулся о палубу, подпрыгнул и едва не плюхнулся обратно в воду, но матросы успели его поймать.

И тут с берега ударил пулемёт.

У каменной стены зачастили вспышки. Вода перед катером вскипела белыми плевками, очередь прошла над самой Лёхиной головой и вспорола борт прямо над ним. Щепа сыпанула в лицо, катер вздрогнул, а ночь сразу стала тесной, мокрой, громкой и очень немецкой.

Носовой пулемётчик дёрнулся, словно его толкнули в плечо, выпустил рукоятки и осел за щит.

Борт больше не был спасением. Он стал стенкой, на которую очень удобно вешать мокрого идиота под немецкую очередь.

Лёха крутанулся в воде, вскинул карабин, поймал в прицел вспышки и выстрелил.

Первый выстрел ушёл в ночь – исключительно для предупреждения небес. Он передёрнул затвор.

Второй, кажется, попал куда надо, потому что немецкий пулемёт вдруг захлебнулся, кашлянул и на секунду замолчал.

Катер пятился, выдирая себя из мелководья. До него было уже метров тридцать. Он уходил всё дальше. На палубе кто-то тащил раненого пулемётчика.

Лёха передёргивал затвор и стрелял, пока наконец курок не клацнул вхолостую.

Немецкий пулемёт ударил снова длинной очередью, заставив Кокса нырнуть.

Выныривая и хватая ртом воздух, он протащился ещё десяток метров и рухнул за торчащий из воды валун. Валун был мокрым, скользким и совершенно лишённым романтики, зато честно держал немецкие пули с той стороны. Лёха приложился к нему плечом так, что на секунду забыл все языки, кроме матерного.

Катер тем временем пятился назад, выдирая себя из мелководья.

Потом корма пошла в сторону, нос отвернул от берега, и с кормы наконец зло застучал длинными очередями второй пулемёт.

Длинная очередь прошла по каменной стене, выбила из неё пыль и искры. Немцы сразу замолчали: у них внезапно появилось много дел на земле.

Катер дал ход.

Кокс смотрел ему вслед, пока белёсый след за кормой не начал расползаться в темноте.

Они ушли.

С портфелем. С документами и даже с Вивьен.

Лёха сплюнул солёную воду и передёрнул затвор.

– Ну что ж, план, как обычно, сработал на отлично, – сказал он мокрому валуну. – Что ж вы, «зелёные человечки», не организовали ничего нормально!

– А кто тебе катер посылал, дебил⁈ – эхом отдалось в голове, заставив нашего героя на секунду замереть, затем подхватить пока бесполезный карабин без патронов и исключительно активно зашевелить конечностями, смываясь с пляжа.

Глава 21
Господин ортодокс и бесплатные велосипеды

Середина октября 1940 года. Побережье в окрестностях Шербура, Франция.

В ту же самую ночь в маленьком участке французской полиции где-то в окрестностях Шербура, который немцы временно и дисциплинированно превратили в пост фельджандармерии, зазвонил телефон.

Телефон звонил зло, настойчиво и совершенно не по-французски.

Фельдфебель Отто Штумпфенбах открыл один глаз.

До этого он развалился за столом, изображая служебную бдительность. На стене висела карта побережья, на столе остывала кружка кофе, рядом лежал недописанный рапорт о полном отсутствии происшествий в его районе. Судя по надрывающемуся телефону, район собирался вести себя безответственно.

Штумпфенбах снял трубку.

Француз на другом конце провода шептал быстро, преданно и совершенно непонятно. Штумпфенбах выловил из этого словесного супа три слова: бухта, катер, англичане.

– Подъём! – рявкнул Штумпфенбах.

Патруль у него был опытный, поэтому панике не поддался. Солдаты путались в ремнях, касках и винтовках, грохотали табуретами и сапогами, но главное поняли сразу: если начальство орёт ночью таким голосом, завтрак может не состояться.

Поэтому, ещё не проснувшись, они полезли в буфет за хлебом, сыром и колбасой.

– Английский катер в бухте! Оружие! Быстро!

Штумпфенбах уже хотел ограничиться карабинами, потом посмотрел на новенький MG-34 в углу и решил, что с пулемётом любая история выглядит убедительнее.

– И пулемёт взять.

– Пешком, что ли, герр фельдфебель?

Фельдфебель с тоской посмотрел во двор.

Во дворе стояли они.

Шесть новеньких армейских велосипедов.

Выдали их только на прошлой неделе, и с тех пор велосипеды большую часть времени проводили запертыми в сарае. Во избежание, так сказать. Штумпфенбах дышал к ним неровно: тёмные, крепкие, немецкие, с багажниками, фарами, номерами на рамах и такой прямотой линий, будто их собирали специально для войны с поворотами.

Ключ фельдфебель носил у себя.

Но сейчас случай был особый.

Вражеский катер ждать не будет.

– Велосипеды! – рявкнул Штумпфенбах.

Дежурная смена проснулась окончательно.

Англичане наконец сделали то, чего война не могла сделать уже неделю, – открыли сарай.

Через три минуты шесть немецких солдат уже крутили педали по ночной нормандской дороге. Карабины били по спинам, пулемёт, прикреплённый к раме, подпрыгивал на каждой кочке.

До бухты добрались быстро.

Велосипеды бросили у каменной ограды и побежали вниз.

Пулемётчики задержались: MG-34 к раме привязали добросовестно. Теперь один солдат дёргал ремень, второй держал пулемёт, а вся конструкция всё равно пыталась упасть сразу в три стороны.

– Шнель! – заорал Штумпфенбах уже снизу.

Пулемётчики ответили, что сейчас, немедленно, только пусть этот проклятый велосипед отпустит пулемёт.

Катер действительно был. Тёмная посудина стояла носом к берегу, у борта в воде возились мокрые фигуры, сверху им пытались помочь.

– Огонь! – заорал Штумпфенбах.

Несколько пуль стукнули по борту. На катере закричали. Потом английский пулемёт коротко и зло ответил, и немцы сразу вспомнили, что за камнями лежать гораздо приятнее.

Тут наконец подоспел MG-34.

Пулемётчики поставили его на сошки, ругнулись, дёрнули ленту, ещё раз ругнулись и ударили по катеру.

И тут, надо признать, немецкие пулемётчики своё дело сделали.

Очередь прошла точно по носу, английский пулемётчик дёрнулся и пропал за щитом. На палубе началась суета. Тёмный борт дрогнул, моторы взревели, и катер начал отходить назад, выдирая себя из мелководья. Со стороны катера раздалось несколько выстрелов, и немецкий пулемётчик вскрикнул и завалился вбок.

Немцы били по тёмной массе катера, по вспышкам, по силуэтам на палубе, по воде у борта. Кого успели втянуть наверх, кого не успели – с берега разобрать было невозможно.

Штумпфенбах решил, что разберётся потом.

Через минуту катер уже разворачивался в бухте. С кормы ударил второй пулемёт, и фельдфебель снова очень полюбил камни.

Потом англичане ушли.

Двое патрульных оказались ранены, пулемётчик – убит.

Штумпфенбах разбил людей на пары и приказал обыскать берег, дорогу и ближайшие фермы. Пляж прочесали. Камни осмотрели. Сараи проверили дважды. Следов не нашли.

Примерно через час патруль вернулся к каменной ограде.

Там, где лежали велосипеды, было почти пусто.

Почти – потому что последний велосипед как раз уходил вдаль по дороге между изгородями.

Сидевший на нём француз крутил педали со спокойной хозяйственной сосредоточенностью, будто всю жизнь ездил именно на этом немецком армейском велосипеде.

– Хальт! – заорал Штумпфенбах.

Француз обернулся и вежливо помахал рукой.

Карабины хлопнули ему вслед.

Пули ушли в изгородь, в камни и в нормандскую ночь. Велосипед звякнул звонком, подпрыгнул на кочке и скрылся за кустами.

Там, где лежали велосипеды, стало совсем пусто.

А за несколько десятков минут до этого один из этих велосипедов начал новую, гораздо более интересную службу.

В жизни человек цепляется за мокрый камень, потом скользит обратно, потом ударяется коленом, потом вспоминает несколько важных слов из русского военного опыта – и только после этого выползает на берег, оставляя за собой мокрую дорожку, как очень сердитая улитка с карабином.

На пляже было темно, громко и мокро.

Немцы вдали ещё стреляли по катеру. Потом катер ответил с кормы, и немцы, судя по звукам, прониклись и сразу стали гораздо ниже ростом.

Лёха этим воспользовался.

Он пригнулся, подхватил карабин, который уже был скорее палкой для храбрости, чем оружием, и бодро порысил прочь от воды. Рысь получалась хромая, мокрая и без малейшего достоинства, зато в правильную сторону – от немцев.

Впереди темнела тропинка. Она уходила от бухты между каменными стенками, потом вильнула, поднялась чуть выше, нырнула между двумя изгородями и вывела его к дорожке среди кустов.

И там, пробежав немного, Лёха увидел чудо.

У каменной стенки, в траве, лежали велосипеды.

Несколько штук. Новенькие, немецкие, армейские, брошенные как попало. С багажниками, фарами и такой возмутительной исправностью, что у нормального советского лётчика на секунду перехватило дыхание.

Лёха остановился и подозрительно оглянулся по сторонам, всё ещё не веря своей удаче.

Посмотрел назад, где внизу хлопали выстрелы, орали люди и кто-то очень старательно пытался убить кого-то другого.

– Ну наконец-то, – сказал он. – Ладно, зелёные проходимцы, половину за катер, считай, сочлись!

Он выбрал ближайший, самый симпатичный, с большим железным ящиком под рамой и огромной фарой, перекинул ногу через раму, и через несколько секунд Лёха, с удовольствием вспоминая пионерское детство, покатил по дороге между живыми изгородями.

Через пару минут навстречу из темноты вынырнули двое местных.

Французы шарахнулись в стороны, увидев мокрого человека в чужой форме, с карабином за спиной, на немецком армейском велосипеде, несущегося со стороны стрельбы.

– Бонжур! – вежливо крикнул Лёха по-французски, не снижая хода. – Там впереди полно совершенно бесплатных велосипедов! Не опоздайте!

Французы переглянулись.

– Бонжур, месье! – радостно ответили ему вслед. – После поворота держитесь левее! Потом тропа пойдёт между изгородями!

Вопросы о происхождении бесплатных велосипедов, политической обстановке и мокром месье с карабином они, видимо, решили обсудить позже. После изучения имущества.

Лёха свернул налево.

Тропа действительно пошла между изгородями. Узкая, тёмная, с глубокими колеями, лужами и ветками, которые старались хлестнуть по лицу каждого, кто ночью ехал здесь без приглашения. Велосипед подпрыгивал, звякал, скрипел, но исправно нёсся вперёд.

А где-то там, вдали, местные жители, не дожидаясь окончания боевых действий, приступали к эвакуации немецкого велосипедного парка.

Поднятая тревога ничего не дала. Обшарили дворы, сараи, курятники и все ближайшие фермы. Велосипеды растворились среди изгородей, просёлков и нормандского крестьянского хозяйства. К утру в округе не осталось ни одного француза, который вообще понимал, что такое велосипед.

Петляя, путаясь, пару раз возвращаясь, Лёха к утру всё-таки добрался до той самой фермы.

Дорога заняла почти всю ночь. Он прятался от машин, от патрулей, от случайных людей и один раз – от коровы, которая в темноте показалась ему немецким бронетранспортёром. К утру Лёха промок окончательно, продрог и возненавидел велосипедные войска.

На ферме его узнали.

Не сказать, чтобы сильно обрадовались. Скорее, посмотрели удивлённо, как смотрят на человека, который вчера ночью исчез, а утром вернулся мокрый, злой и почему-то уже на немецком велосипеде.

Но пустили внутрь и накормили – хлебом, сыром, чем-то горячим из щербатой миски.

Радиомашины, разумеется, уже не было.

– Где все? – спросил Лёха.

Хозяин пожал плечами.

Хозяин посмотрел на жену. Жена посмотрела на потолок. Потолок, судя по всему, тоже был в Сопротивлении и ничего не выдал.

– Там, – сказал он и махнул рукой куда-то на юг.

– Информативно. – Лёха потёр лицо ладонями.

Радиомашина растворилась в оккупированной Франции вместе с документами, кодами, партизанами и последней надеждой вызвать англичан ещё раз нормальным способом.

Зато велосипед вызвал почти восторг. Особенно после того, как в ящичке под рамой нашлись три немецкие гранаты. Велосипед предложили спрятать сразу. После сегодняшней ночи, похоже, вся округа приобрела бесценный опыт по исчезновению немецких велосипедов.

Рассекать по Франции на краденом велосипеде в изгвазданной форме оберста было, конечно, можно. Но недолго. Собственно, до первого немецкого патруля.

– Да, – горько согласился Лёха. – Велосипед лучше спрятать. А меня, видимо, придётся закопать рядом.

Хозяева переглянулись, подумали и вынесли суждение:

– Нет, месье, не так сразу, – уверенно заключила хозяйка. – Сначал вам надо сходить помолиться.

Лёха поднял глаза, пытаясь найти юмор в сказанном.

– Сейчас самое время.

Серые усталые глаза смотрели серьёзно и озабоченно.

Через пять минут выяснилось, что молитва во Франции требует полного переодевания.

Из сундука появился жуткий серый, мятый гражданский пиджак. Его последний владелец умер явно не от старости, а от стыда. К пиджаку прилагались штаны, которые могли дать пиджаку фору.

Прекрасные немецкие сапоги оберста вызвали оживлённую дискуссию. В итоге Лёха плюнул и отказался менять их на предлагаемые деревянные говнодавы, хотя хозяйка утверждала, что в таких сапогах молиться можно только в немецкой комендатуре. После обработки камнем и дворовой грязью сапоги, к ужасу хозяев, потеряли гордость, блеск и значительную часть германского достоинства.

Вместо оберста посреди кухни стоял худой, небритый, злой французский бедолага в чужом пиджаке, чужих штанах и сапогах, которые ради конспирации только что тёрли о камень и мазали дворовой грязью.

Служба началась скромно, но торжественно.

Лёха, вообще-то, по-французски болтал вполне свободно.

Мог в лицах объяснить механику, куда именно тот может засунуть гаечный ключ, шикарно разбирался в меню, мог поспорить о погоде и даже ловко охмурять прекрасный пол.

Но церковная служба оказалась отдельным родом войск.

Тут он понимал только отдельные слова. «Господь», «аминь» и особенно часто – «грех» в разных его вариациях. Всё остальное текло мимо красивым ручьём, не задерживаясь в его сознании.

Спасала тактическая ловкость.

Все вставали – Лёха вставал.

Все садились – и Лёха садился.

Все бухались на колени – Лёха бухался следом, стараясь не отстать от местной моды.

Когда прихожане крестились, Лёха тоже крестился. Привычно, отработанно, без малейших сомнений в правильности движения.

Справа налево.

После третьего раза он заметил, что лысенький старичок в рясе у боковой стены смотрит на него с явным любопытством и лёгким осуждением.

К концу службы Лёха успел устать, отбить коленки, проголодаться и войти в медитативное состояние от речитатива кюре.

Когда прихожане начали тянуться к алтарю за причастием, Лёха на всякий случай тоже двинулся следом. Чем именно его сейчас будут причащать, он представлял плохо, но отставать от строя считал опасным.

Старичок в рясе неторопливо, но ловко отловил его у самой колонны и предложил по-французски:

– Сын мой, вам лучше подождать. Следуйте за мной.

Лёха осторожно посмотрел на него и послушно сел на лавке у бокового прохода.

Через минут пятнадцать появился кюре. Уже без торжественного церковного голоса, без пения и без той величественной неторопливости, с которой люди обычно разговаривают с Богом. Просто лысенький старик в рясе, усталый, внимательный и очень земной.

Он молча рассмотрел Лёху, сел рядом, положил руки на колени и некоторое время смотрел вперёд, на алтарь.

– Бог един, – произнёс он, видимо решив какую-то свою очень серьёзную проблему. – Неважно, как мы ему молимся. Идём, ортодокс.

Они прошли через дворик маленькой церкви и вошли в низкое каменное помещение, где пахло воском, старым деревом и пылью на церковных книгах.

Лёху оставили при церкви.

Не то чтобы его спрашивали. Кюре просто объявил, что ближайшие сутки господин ортодокс будет помогать при храме.

Ему нашли рясу – старую, длинную и удивительно полезную. Она отлично скрывала чужие штаны и немецкие сапоги, с Лёхиными сомнениями она справлялась хуже.

– Ладно, подожду до завтра. Если что, сделаю ноги в сторону порта, – решил человек, которого в Англии по недоразумению считали грозой немецкой авиации.

День прошёл странно.

Лёха подметал каменный пол, таскал свечи, передвигал скамьи, протирал подсвечники и проделал ещё огромное количество важной и совершенно непонятной работы.

К вечеру Лёха почти свыкся с мыслью, что судьба лётчика достигла высшей точки карьеры в должности церковного мальчика двадцати семи лет от роду.

На следующее утро тот же лысенький старичок подошёл к нему, когда Лёха с выражением мученика натирал очередной подсвечник.

Старичок внимательно осмотрел качество натирания бронзы, потом наклонился и тихо сказал:

– Сын мой, прошу прощения за странный вопрос.

Лёха замер с тряпкой в руках.

– Почему попугай смеётся? – прошептал он прямо в Лёхино ухо.

Лёха даже сначала подумал, что ему послышалось, затем проверил взглядом, всё ли у служителя в порядке с душой и головой, и тут его наконец догнало.

И на секунду церковь, свечи, каменный пол, чужая ряса и весь этот берег Шербура отступили куда-то в сторону. Осталась только серебряная смеющаяся птица и австралийская родня – тоненькая нитка, которая каким-то чудом дотянулась через море.

Он медленно положил тряпку.

– Потому что она австралийская, – сказал Лёха тихо. – Это не попугай. Это кукабарра.

Старичок кивнул так серьёзно, будто получил ответ на важный богословский вопрос, мучивший церковь со времён апостолов.

– Будьте готовы сегодня ночью.

Ближе к вечеру во двор церкви въехал маленький автомобильчик.

Лёха как раз подметал двор с видом человека, которого жизнь поставила перед сложным выбором: смирение в рясе или побег через огород. Услышав мотор, он поднял голову – и замер.

Из-под арки выкатилась пузатенькая, небольшая машинка с глупыми круглыми фарами, коротким носом и таким знакомым силуэтом, что у Лёхи на секунду даже сердце дёрнулось.

– Москвич четыреста первый, – с удивлением выдохнул он, старательно смещаясь с сторону сарая.

Потом вспомнил, что никакого «Москвича четыреста первого» ещё не существует, и подозрительно прищурился, разглядывая появившееся чудо.

При более внимательном взгляде немецкий Opel Olympia был похож и не похож одновременно – маленький, аккуратный, двухдверный, с нахальным видом машины, которая ещё не знает, что после войны её облик уедет на восток и начнёт новую жизнь под советским именем. Лёха расцвет этих автомобилей, конечно, не застал, но на улицах видел достаточно, чтобы теперь испытывать к немецкому автопрому сложные чувства.

Машинка фыркнула мотором и остановилась.

Из неё быстро выскочил водитель, обежал кузов, широко распахнул дверь и помог выбраться с заднего сиденья офицеру.

Офицер выкарабкивался долго и недовольно: сначала наружу показалась фуражка, следом раздражённое лицо, затем одна нога, за ней вторая, и наконец протиснулось остальное немецкое начальство. Двухдверный Opel явно не был рассчитан на основательные формы оккупационной администрации.

Лёха, медленно изображая активную трудовую деятельность с метлой посреди французского церковного двора, продолжил осторожный дрейф в сторону угла церкви.

Глава 22
Канделябр духовного просветления

Середина октября 1940 года. Окрестности Шербура, Франция.

Лёха уверил себя, что двор уже подметён достаточно духовно.

Он опустил глаза, подхватил метлу и начал аккуратно ретироваться к подсобке, стараясь не маячить перед фрицами лицом, сапогами и всей своей сомнительной биографией.

Офицер лениво оглядел двор, церковь, кюре, мокрые камни и Лёху. На Лёхе взгляд задержался на секунду дольше, чем хотелось бы. Потом офицер скривился и прошествовал внутрь.

Водитель остался во дворе. Он обошёл автомобильчик, воровато оглянулся, достал сигарету и спрятался под навесом от начавшегося мелкого дождя. Курил он с видом человека, который уверен, что война, церковь, Франция и погода существуют исключительно для его неудобства.

Офицер оказался гауптманом хозяйственного отдела полевой комендатуры. Из тех канцелярских оккупантов, которые стреляют редко, зато жить мешают ежедневно. Сейчас он не реквизировал – только осматривал, оценивал и примерялся к церковному имуществу с выражением человека, уже мысленно поставившего на чужом серебре немецкий инвентарный номер.

В церкви гауптман сразу оживился.

Позолоченная рама над боковым алтарём заинтересовала его как предмет, требующий сохранения для исторического наследия Рейха. Серебряная чаша – как временно неучтённое серебро, требующее немедленного изъятия. Массивные бронзовые подсвечники, к счастью для себя, оказались слишком тяжёлыми и пока отделались инвентарным номером.

Кюре стоял рядом с лицом человека, который всю жизнь учился смирению и теперь впервые жалел, что учился излишне усердно.

Лёха, уже почти добравшийся до подсобки, услышал немецкий голос, обернулся и увидел, как офицер лениво тычет пальцем в очередную церковную вещь. Потом немец обратил внимание на уже почти смывшегося дворника.

И посмотрел вниз.

На сапоги.

Грязь и пыль, конечно, делали своё дело, но немецкие офицерские сапоги всё равно оставались немецкими офицерскими сапогами. Даже под рясой. Точнее – особенно под рясой.

Лёха кожей почувствовал, что ещё секунда – и духовная карьера закончится.

Он схватил ближайший канделябр, сделал вид, что несёт его по важному церковному делу, и поспешил к боковой двери. Канделябр оказался тяжёлым, бронзовым и явно созданным людьми, которые верили в вечность, крепость металла и слабость человеческого духа.

Офицер вальяжно двинулся за ним.

– Хальт! – раздалось резко и громко, словно выстрел из пистолета.

Лёха покорно остановился.

– Ком цу мир!

Лёха обернулся, расплылся в самой французской улыбке, на какую был способен человек с русской душой, немецкими сапогами и бронзовым канделябром в руках.

– Уи, месье, конечно, месье, немедленно, месье…

Он засеменил навстречу, низко кланяясь и изображая такого смиренного церковного служку, что сам бы себе не поверил.

Почти дойдя до офицера, Лёха вдруг уставился тому за спину.

– О!

Немец машинально повернулся.

Канделябр вошёл в историю Сопротивления маленькой французской деревни с глухим, убедительным звуком.

Офицер хрюкнул, закатил глаза и мягко осел на пол. Аккуратно и без всякой позолоты.

Лёха замер, прислушался, потом выглянул во двор.

Водитель всё ещё курил под навесом.

Лёха вдохнул, собрал весь свой немецкий язык в кучку и заискивающе крикнул:

– Хер официр! Хильфе! Сильвер транспортирен! Гауптман шпрехен! Шнель-шнель!

Водитель бросил сигарету, длинно и со вкусом выругался и поспешил внутрь. Лёха вежливо отступил, пропуская помощника экспроприации вперёд.

Канделябр встретился с затылком водителя уже почти с профессионально отточенным звуком.

Сквернословящий водитель сложился на пол рядом с отдыхающим начальником.

– Отличное средство принудительного духовного просветления. – Лёха шустро изымал излишние огнестрельные предметы.

В дверях подсобки застыл кюре.

Он в ужасе переводил взгляд с офицера на водителя, с водителя на канделябр, с канделябра на Лёху.

– Сын мой…

– Святой отец, – быстро перебил его Лёха, – я всё отмолю! Самую суровую епитимию. Утром, днём и вечером. Авансом и без остановки.

Через десять минут культурно упакованный водитель дисциплинированно лежал в небольшом багажнике «Опеля». Грамотно свёрнутый и зафиксированный, он, судя по глухому мычанию, был не вполне согласен с новой должностью.

Главного экспроприатора Лёха усадил на заднее сиденье, надвинул фуражку на лицо, накрыл шинелью и щедро окропил церковным вином, изрядно плеснув в лужёное горло. Ну и сам Лёха не забыл причаститься хорошим глотком кагора – для восстановления нервных клеток после пережитого ужаса.

Снаружи гауптман выглядел как человек, который слишком усердно реквизировал имущество прихожан и был утомлён процессом до полного изнеможения.

Лёха натянул водительскую куртку, нахлобучил пилотку, сел за руль и осторожно потрогал баранку.

Маленький «Опель» оказался тесным, упрямым и до боли подозрительно знакомым. Пах он бензином, церковным вином и вонючим немецким гауптманом.

Лёха нашёл педали, попробовал рычаг переключения передач под рулём, покосился на приборы и мрачно сказал:

– Ну что, поехали. Раз уж молитва дала такую моторизацию. Эй вы, зелёные проходимцы! Только четверть катера могу скостить за такое средство передвижения, не больше!

Уже у ворот кюре не выдержал. Он пожевал губами, посмотрел на «Опель», потом на Лёху и сказал тихо:

– Сын мой… после всего случившегося… вам следовало бы задуматься о переходе в истинную веру.

Лёха, уже сидевший за рулём, искренне удивился.

– Прямо сейчас, святой отец?

Кюре покосился на багажник, где глухо мычало немецкое возмущение, и тяжело вздохнул.

– Я мог бы замолвить за вас слово перед Римом. Церковь ценит энергичных прихожан.

Лёха снял пилотку, почесал свои лохмы и честно сказал:

– Спасибо, святой отец. Помолитесь за меня.

Лёха вырулил за ворота, не торопясь, с важностью младшего помощника хозяина жизни при исполнении. В кармане у него лежал клочок бумаги, изображавший нужное поле рядом с рекой и очень приблизительный маршрут к нему. Кроме того, Лёха разжился ракетницей с тремя патронами, запомнил схему подачи сигналов и получил второй за сутки комплект немецкого имущества.

– Реквизиция реквизиторов, – тихо хмыкнул он, переключая передачу. – Богато живём.

Дорога быстро перестала быть деревенской, и впереди, у развилки, замигал фонарь. Из дождя выступил человек в каске и плащ-палатке, поднял руку и показал «Опелю» к обочине с непоколебимой уверенностью.

Лёха послушно сбросил газ. Внутри всё сжалось так, что сидеть стало неудобно. Под правую руку он заранее пристроил пару трофейных пистолетов, под левую – папку гауптмана с печатями, а под задницу – всю свою надежду на то, что немецкие военные чиновники действительно пахнут вином, потом и служебным превосходством.

Унтер из полевой жандармерии подошёл к машине, козырнул не Лёхе, а тому, кто лежал на заднем сиденье под шинелью, и требовательно протянул руку.

Лёха не стал спорить с германской государственностью. Он высунул в окно сложенный лист с печатью, найденный в офицерской папке, и постарался придать лицу выражение человека, которому нельзя задавать вопросы, потому что он сам ездит с человеком, которому вопросы задавать ещё опаснее.

Унтер пробежал глазами бумагу, затем наклонился к окну.

Из салона дохнуло церковным вином, мокрой шинелью, бензином, немецким гауптманом и таким моральным разложением, что фельджандарм невольно отшатнулся.

С заднего сиденья гауптман в этот момент очень кстати всхрапнул. Или хрюкнул. Возможны были и другие звуки, но Лёха решил не уточнять: для немецкой служебной иерархии всё подходило идеально.

Фельджандарм разразился длинной тирадой, из которой Лёха понял только интонацию. Интонация сообщала, что кто-то нажрался, кто-то везёт нажравшегося, а честному унтеру опять приходится стоять под дождём и нюхать последствия высокой административной работы.

Лёха мрачно кивнул, дёрнул бумагу обратно и, кивнув головой назад, вложил в голос всё презрение к начальству, бросил:

– Ферфлюхте швайн!

Проклятые свиньи в очередной раз сработали быстро и без колебаний. Фельджандарм сначала фыркнул, а затем неожиданно заржал. Второй немец у шлагбаума тоже заржал, хотя ничего не слышал, но начальство смеялось – значит, было положено.

Унтер махнул рукой:

– Шнель!

Лёха тронулся с места медленно, достойно, не забыв мотнуть подбородком жанджармам, как это, по его мнению, делали люди, получившие право портить жизнь Франции на казённом бензине.

Только за поворотом он позволил себе выдохнуть.

– Вот что значит, – сказал он тихо, – правильно выбранный аромат власти.

Не будем утомлять читателя подробностями ночного ориентирования одного авиатора по французским просёлкам, тем более что сам авиатор к тому времени уже ненавидел карту, сельское хозяйство и людей, уверенно рисующих крестик там, где в жизни есть только грязь, кусты и подозрительные канавы.

К позднему вечеру Лёха всё-таки нашёл поле. Рядом текла речка, как и было на картинке. Из объяснений кюре следовало, что прилетит самолёт на колёсах, а не летающий тазик с крыльями, заблудившийся в сельском хозяйстве. «Опель» он загнал в кусты, немцев аккуратно спеленал и уложил рядом с видом багажа, испорченного военной службой. Потом исходил поле ногами вдоль и поперёк, провалился в пару ям, облаял темноту и пришёл к выводу, что самолёт сюда сесть сможет. При изрядной смелости пилота, нереальном везении и полном отсутствии претензий к качеству покрытия.

С фонарями выходило сложнее. Требовались три огня: один у начала посадочной площадки, второй в пятистах шагах выше по ветру, третий – в ста пятидесяти шагах влево, чтобы вся эта затея изображала перевёрнутую букву «L», а не безымянную могилу английской авиации.

Фонари Лёха расставил, прикрыл тряпками и вернулся к первому. Потом посмотрел на расстояние до второго, на темноту, на ракетницу, на связанных немцев и понял, что британская служба спасения только что изобрела новый вид спорта.

«Ночной бег идиота с ракетницей».

Он последовательно перебрал в уме всё, что могло летать, садиться ночью в поле и после этого ещё иметь наглость взлететь обратно. Получалось не густо. Скорее всего, решил Лёха, должна была прийти родная флотская «авоська», особенно если навигатор по совместительству выполняет обязанности стрелка и грузчика.