Текст книги "Прорвать Блокаду! Адские Высоты"

Автор книги: Алексей Ивакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Долина смерти…

Долина…

Смерти…

Смерти именно в том, самом страшном воплощении. Место, где не было земли и воды. Кровь и мясо – вот что там было. Солдаты, лежащие слоями. Солдаты, брошенные на убой сначала генералом Мерецковым, а затем и нами всеми, твердившими выдумку «огонькистов» образца восьмидесятых – вторая ударная «власовская» армия, сдавшаяся в полном составе в плен. Полегла она тогда, в полном – почти – составе. А те, которые остались в живых и не загремели по тыловым госпиталям, стали костяком новой, второго формирования, второй ударной армии…

– В итоге ни до Мги, ни до Синявинских высот наши так и не смогли тогда добраться. А с того берега – не смогли прорваться ленинградцы. На Невском Пятачке были?

– Нет, – разнобой голосов.

– Ах да… Вы же свинятину жареную жрать ездили…

– Ну Еж! – снова возмутилась Рита.

– Молчи, Мать! – оборвал ее Еж. – Сама лекцию просила! Значит, Девятого сходите. Кости пособираете.

Да, да. Это не опечатка. Именно так Еж и сказал – Девятого. С заглавной буквы. С большой буквы.

Мы все так говорим. Девятое – это Девятое.

– В смысле пособираем?

А это уже только поисковик понимает. Костями тут никого не удивить. Вон, «продвинутый» – уже трех бойцов поднял тут. «Скелетированные останки» трех человек. И мечтает найти пряжку с «готмитунсом» – носить дома…

Накопать – можно, поднять, да. А вот пособирать – это как? А так, детишки, скоро узнаете, скоро узнаете…

– Речка Черная – естественный рубеж обороны, – продолжил Еж. А наступление шло вдоль ЛЭП. Нет. Не той, которая у поля. У другой. Да, в лесу которая. Копали там? Нет еще? Ну, как-нибудь сходим. А теперь в землянку и спать. Через полчаса приду, кто спать не будет – назначу дежурным у печки. Всем понятно?

Понятно всем. А мы остаемся сидеть. Еще по водочке принять.

– Лех, – говорит Змей.

– М-м?

– А вот объясни смысл, зачем тут четыре раза рваться? Я читал, что немцы выступ этот превратили фактически в крепость. Тут у них аж самый насыщенный войсками участок фронта был – четыре дивизии. На каждую по пять километров фронта. Какой смысл тут-то бить?

– А где? – закуриваю я. – Вот та самая вторая ударная. Она весной пыталась пробиться из-под Чудово. Не получилось. Здесь не получилось тоже. Любая ли атака заканчивается победой?

– Ну, это понятно… Но ведь могли бы подготовиться. Сил подкопить. Зачем так поспешно-то?

– Там дети умирали, Змей, – подал голос Юди.

И тишина махнула нам рукой….

А мы махнули водкой в ответ.

– Лех, слушай чего… – поворачивается ко мне Еж. – Я вот тут читал одну фигню… Есть версия, что блокаду можно было прорвать в сентябре-октябре сорок первого, когда маршал Кулик командовал Волховской группировкой, а Жуков – обороной Ленинграда. Якобы Жуков сознательно саботировал совместные действия с Куликом, использовав на Синявинском направлении всего одну стрелковую дивизию и одну стрелковую бригаду, а остальные части – более восьми расчетных дивизий – в боях под Пулково.

– Ну, блин… И кто такую хрень сказал?

– Не помню уже. Где-то читал. Аргументы примерно такие…

Еж говорил долго, перемежая запомненные канцеляризмы народными эвфемизмами. За это время кружка два раза прошла по кругу.

– Вот смотри… Еще шестого сентября Гитлер отдал директиву, номер тридцать пять, кажется, объявляющую Ленинград «второстепенным театром военных действий». Командующий группой армий «Север» фельдмаршал Риттер Вильгельм фон Лееб должен был ограничиться блокадой города и не позднее 15 сентября передать группе армий «Центр» обе танковые группы и значительную часть авиации для предстоящего генерального наступления на Москву. Так?

– Так…

Действительно, штурм Ленинграда потребовал бы больших жертв и значительного времени, которого у Гитлера в преддверии зимы уже не было. Он решил постараться захватить главную стратегическую цель – Москву, рассчитывая овладеть Ленинградом позднее, когда его защитники будут истощены блокадой.

– Почему тогда Жуков готовился к обороне, а не к блокаде?

Ответить я не успел. Еж поднял руку и продолжил:

– Подожди, не спеши. Далее. Какую задачу поставила Ставка перед Жуковым? Оборонять город или прорвать блокаду?

И тут тоже Андрей прав. Ленинград нуждался в топливе, продовольствии, сырье, а воюющая страна нуждалась в продукции ленинградских заводов и многочисленных НИИ и КБ – тяжелых танках КВ, авиаприборах и радиостанциях, артиллерии и минометах. Задача прорыва блокады становилась первостепенно важной.

– И вот еще… Кулик тогда был маршалом. Это его позже уже разжаловали, не помню за что. А по мемуарам Жукова получается, что маршал действует на второстепенном Синявинском направлении, а генерал срывает захват города на Пулковских высотах. А, да… Еще и Ораниенбаумский, тьфу, язык сломать можно, плацдарм организовывает. Вот теперь – говори!

И что тут говорить? Это теперь просто анализировать – что. Как да почему. А тогда? Когда не знаешь ничего, а времени на принятие решений – минуты. Что делать-то?

Ставим себя на место Жукова.

– Еж, я на память не помню даты и числа, к сожалению, – просто давай логически попробуем рассуждать. Что нам известно из тактики немцев? Ни разу до Ленинграда немецкие войска не практиковали длительное блокирование. Всегда, окружив город, немцы шли на штурм. Варшава, например. Так?

– Ну да, – соглашаются мужики.

– Итак, Жуков узнает, что немцы начинают переброску танковых дивизий на юг. Любому понятно, что под Москву. Бои в городе – это дело пехоты. Перебрасывают и часть авиации. Как ни странно, и это укладывается в логику штурма. Почему? Да потому, что Жуков прекрасно знает, каково состояние войск РККА. Их практически нет. Недаром же ополченцы держали фронт. Далее. Признаком подготовки к штурму служат именно Пулковские высоты. Что бы там безымянный автор ни говорил – бои на этом рубеже были ОБОРОНИТЕЛЬНЫЕ. Немцы атаковали. Брали. Наши их вышибали. И так несколько раз.

Следующее – Жуков был талантливым генералом, и это нельзя отрицать. Он прекрасно понимал, что после падения Ленинграда у фон Лееба развязаны руки для удара в московском направлении. И понимал, что это понимают немцы. Откуда он мог знать о внутренних конфликтах между ОКХ и ОКВ, между вермахтом и Гитлером, между самими генералами? Для Жукова образца сентября сорок первого немецкая машина монолитна. Большей глупости, чем блокирование Ленинграда, немцы не могли придумать. Жуков об этом и подумать не мог.

– Тоже… Логично… – хмыкает Андрей.

– Теперь по поводу армии Кулика. Бутылочное горлышко только-только образовалось. Местность тут, сам видишь, аховая – болота, болота, болота, в которых теоретически невозможно просто так закопаться. Оборону тут приготовить – дело не одного месяца. Согласен?

– А то! Еще плеснуть?

– Давай. Дальше поехали… Естественное решение, которое возможно в этой ситуации, – сбить немцев, не успевших закрепиться в выступе. Что, собственно, Кулик и пытается совершить. Но делает это по-босяцки. Вместо одного мощного удара – два по расходящимся операционным линиям.

– Это как? – не понял Буденный.

– Это когда твоя правая нога к жене домой идет, а левая – к девкам.

– А-а-а. И что дальше?

– Двести восемьдесят шестая стрелковая дивизия идет на Мгу, через эти места, и натыкается там на двенадцатую танковую дивизию немцев. Разницу между советской стрелковой и немецкой танковой надо пояснять? Это юго-западная операционная линия. Левая нога, так сказать. На северо-западной линии – наступление триста десятой и сто двадцать восьмой дивизий в направлении Синявино. Правая нога. Да, прорвать было можно. При условии оголения других участков фронта. Вопрос – каких именно, если ты, Еж, как командующий, уверен в предстоящем штурме?

– Да хер его знает, – чешет репу Еж.

В это время Мать разгоняет своих бойцов умываться и спать.

Мы зачем-то молчим.

Сидим за самодельным столом и смотрим – как дети разбегаются по спальным местам.

Да какой там разбегаются? Расползаются…

Устали за день.

А мы по последней и тоже спать.

И последняя мысль бьется в голове – как же они тут воевали?

День третий

А утром мы собрались на работу. На настоящую работу. Не такую, как дома. Дома – там мы работаем, чтобы жить. Здесь мы работаем – для того, чтобы совесть была чистой. Не все так думают. И все так не говорят. Слишком это пафосно звучит, я знаю. Но мне надоело прятать себя под броней цинизма. Я слишком сед, для того чтобы врать. Времени-то все меньше и меньше. Поэтому надо успеть сказать правду. И делать то, что ты считаешь должным. Считайте это пафосом. Мне наплевать.

С одной стороны – мы живем не будущим, но прошлым. Это страшно. У нас нет будущего. У нас только прошлое. С другой стороны, у многих и прошлого-то нет. Только сегодня. Только «здесь и сейчас». Так и меня когда-то учили на факультете психологии – «живи здесь и сейчас». С точки зрения психолога, это, может быть, и правильно. С точки зрения меня – нет. Потому что человек тем и отличается от зверя, живущего в его душе, – он помнит прошлое и делает будущее. Быть зверем – легко. Быть человеком – тяжелее. Но к этому надо хотя бы стремиться. Иначе всем нам каюк.

Если бы не эти бойцы, которых я пойду сегодня искать, – мы были бы рабами третьего рейха.

Если бы не эти бойцы, я стал бы потреблядью, живущей ради очередного ломтя хлеба повкуснее, телевизора побольше да авто понавороченнее.

Они воюют до сих пор. Воюют за меня. За мою душу…

– Леха, опять книгу сочиняешь? – мощный удар в плечо едва не уронил меня с бревна, на котором я сижу и курю, бездумно глядя на пеплом подернувшиеся угольки утреннего костра…

– Блин, Юди! Я чуть сигарету не сожрал из-за тебя!

– Чего сочиняешь-то?

– Ничего.

Я не соврал. Я не сочиняю. Я вижу костер, морщась от сизого дыма. Я вдыхаю ароматный запах кофе с водкой. Я слышу кукушек, отсчитывающих минуты и часы до домовины тем, кто поливал огнем и кровью речку Черную, урочище Гайтолово, ЛЭП, Синявинские высоты… Кукушка, кукушка, сколько я в этот раз бойцов подниму? Молчит, сволочь…

– Жень, куда идем?

– Белоснежка, ты с нами, что ли? – кричит Дембель, старательно упаковывающий в разгрузку свои причиндалы – нож, лопатка, фонарик, аптечка, фляжка, тушенка. Зачем фонарик? А ни за чем. Темнеть тут начинает аж в десять вечера. А сейчас девять утра. Неужели не вернемся до темноты? Да, конечно, вернемся. Но фонарик взять надо. Потому что Поиск не прощает разгильдяйства. Уходишь на час? Возьми еды на сутки. Сколько раз бывало, когда бойца находили перед тем, как уже время идти в лагерь. И любой поисковик – нормальный поисковик – никогда не уйдет с раскопа, пока не поднимет последнюю махонькую косточку. Ох и орал как-то Еж на Риту, когда она с детьми как-то пришла в час ночи.

И принесли они тогда трех бойцов. В темноте просеивали на ощупь землю. Искали. Дособирали. Утром, когда вернулись на место, чтобы поставить крест ребятам из сорок второго, снова перебрали землю – тяжелую, глинистую. Не нашли ни одной косточки.

И медальон тогда не нашли.

– С вами, Дембель! Куда ж вы без меня-то?

– Без тебя-то? За водкой и по бабам!

– Ну, тогда я точно с вами!

– Дед, – кричит Еж, проверяя рации. – Тебе-то куда по бабам, ты же седой и старый!

– Старый конь, он, детка, борозды не портит, – важно говорю я.

– И глубоко не вспашет, – меланхолично говорит Ритка, заполняя очередной акт эксгумации.

– Что, Рита, и твою борозду Дед глубоко не вспахал? – замирает Еж, изображая удивление.

– Как и твою… – так же меланхолично отбривает Мать.

Еж аж закашлялся.

От смеха.

Вот так у нас всегда. Не подначишь – не поешь.

От души я ему врезаю по спине. Чтобы больше не кашлял.

– Куда идем, Еж?

– Да вот, думаю на Квадратную.

Квадратная поляна…

Страшные там были бои. Очень страшные. Впрочем, как и высота «Огурец», как и «Невский пятачок», как и весь Ленинград.

Кстати, странно… Я этот город называю или Питером, или Ленинградом. Санкт-Петербургом только в кассах вокзалов.

– Туда, где вы в прошлом году нашли штугу.

Штуга – «STUG-III». Немецкая самоходка. Ее прямым попаданием на куски. Ствол мы тащили вшестером два часа километр до дороги. А там загрузили на зыкинский «Соболь». А потом привезли в Киров, где он и валяется сейчас в музее. Посетители нашего музея непременно пинают эту дуру. Правильно и делают.

У меня, внезапно и резко, начинает болеть голова. Странно, обычно в лесу голова у меня не болит. Это дома бывают приступы – остаточные явления инсульта. И снимают их, как правило, либо цитрамон, либо алкоголь. Либо и то, и другое. В лесу ближе алкоголь. Он за пазухой. Во фляжке.

Глоток. Медленно легчает. Только в висках стучит.

– Дай-ка… – протягивает руку Еж.

– Это лекарство, – даю ему фляжку.

– Я знаю.

– Вечером дождь будет.

– Башка?

– Угу.

– Пить надо меньше, – он делает еще глоток. – Как тебя жена терпит?

– Она меня не терпит. Она меня любит, – парирую я.

– Мы тебя тоже полюбим вечером, Белоснежка! – Дембель, подслушав последнюю фразу, внезапно шлепает меня чуть ниже спины, отбирая одновременно фляжку из рук Ежа.

– Старый ты уж со мной рядом спать, – и подмигиваю пацану, рядом с которым сплю в землянке. – Вона, смотри. В этом году Ванька мой любимец!

Тот краснеет и отпрыгивает в сторону. Все ржем. Даже Рита, которая пытается нахмуриться:

– Мужики, идите-ка вы на работу, а?

И мы уходим.

Еж. Я. Дембель. Змей. Буденный. Юди.

До поляны пара километров. От Чертова моста по дороге на восток. Слева лес. Справа поле, потом тоже лес. В лесу мелькают палатки – вот Тамбов, вот Северодвинск. Остальных не видно с дороги. По пути таблички – «Мемориальная Зона! Въезд запрещен!».

Захотел бы – не проехал бы иначе чем на танке. В некоторых местах почти до колена грязи. Инстинкт поисковика заставляет скользить взглядом по обочинам. Кукла «стопиццот»-летнего возраста – типичный пупс из детства восьмидесятников. Автомобильный номер – он-то откуда взялся? Бутылочка из-под йогурта. Пустая полторашка пива. Презерватив. Когда-то и здесь было сухо. Пустой корпус от снаряда. Сто пятьдесят два миллиметра.

Когда-то и здесь была война.

Не верится…

А что тут веровать-то? Вот они – вороночки вдоль дороги.

А вот и она – Квадратная Поляна.

И только входим на нее – сюрприз сразу же. В центре поляны могильный холм. В прошлом году его не было. А на холмике – воткнут кем-то крест. На кресте приколочена табличка.

На табличке фломастером:

«Здесь покоятся останки трех бойцов РККА. Поисковики, похороните их!»

– Мать, Мать… Еж на связи.

– Чо надо? – отвечает рация.

– Не чо надо, а позывной говори, – выключив «прием», Еж добавляет пару неласковых.

– Мать на приеме, скотина колючая!

– Давно бы так. Двух баб на Квадратную нам пошли.

– Еж, ты не уху ел?

– Мать, три бойца.

– Так поднимайте!

– Тут легкие, мы дальше упремся. Девок хватит.

Молчание. Шипение в эфире.

– Мать! Мать, Мать!

– Наташка к вам пойдет с Аней. Еще Катька приехала, тоже к вам пойдет.

– Да мне насрать кто. Через сколько придут?

– Через полчаса.

– Отбой связи.

Еж запихивает рацию в карман своей разгрузки:

– Дед, ты тут остаешься.

– Как же мы без Белоснежки-то? – возмущенно орет Дембель.

– Я-то чо? – возмущенно ору я.

– Ты старый. И ты нас найти сможешь. Примерно в километре на северо-восток. Валим.

И они исчезают в лесу.

Я остаюсь. И правильно остаюсь. Я, хотя тут и второй всего раз, не заблужусь. У меня какое-то идиотское чувство ориентации. В лесу я не теряюсь. А в городе – запросто. Бывает такое. Я – лесной человек. Жена так меня и называет ласково – волк. И как меня ни корми, я смотрю в лес. В Демянский лес, в Новгородский, в Ленинградский…

Блин, как же башка болит. Точно дождь будет. Кидаю плащ от ОЗК. Укладываюсь на него около могилы. Достаю фляжку, дополненную водкой перед выходом. Банку тушенки открываю ножом. Хлебнул водки, не чокаясь. Не потому, что не с кем. А за вас, мужики. Закуриваю.

А вот ведь странное дело. Именно за такой случай нас называют гробокопателями.

Кто-то нашел останки трех человек. Решил, что это бойцы РККА. Принес сюда их. Закопал. Сделал могилу. Ну и оставить их уже в покое? Чего носить-то с места на место?

А кто их нашел? Грибники? Охотники?

Нет.

Ребята их нашли, которых называют «черными». Которые копают хабар. Потом продают и живут на него. А найденных бойцов прикапывают вот на таких местах.

Это нормальные «черные». Я и сам-то «черный». Удивлены? Не удивляйтесь. Официально, по документам, я сейчас нахожусь в Старорусском районе Новгородской области. Здесь меня по документам нет. И если сейчас – вдруг! – приедут русские человеки в голубовато-серых мундирах покроя «а-ля вермахт», то вполне могут посадить меня по двести двадцать второй статье – «Хранение оружия и боеприпасов». И правильно сделают. Потому что у меня в руках сейчас пять патронов тем самым калибром семь и шестьдесят два. Я в обойму ножом попал, после того, как банку открыл и в землю его воткнул. Патроны, правда, гнилые. Но это пока экспертиза докажет… Бывали случаи, бывали…

Да что же так башка-то болит? Точно портится погода. Был дождик – будет дождище. Люблю погоду. Любую. Лишь бы голова не болела. Приходится еще бахнуть. Запивая водкой три таблетки цитрамона.

Цитрамон, цитрамон…

Зачем мы сейчас этих бойцов будем поднимать?

Они же уже похоронены!

Нет.

Там, на мемориале, к ним будут приходить гости. Мы будем приходить. Туристы будут приезжать на мощных автобусах. Не то что тут – глухой лес и никому не добраться.

Кому-то кажется, что никакой разницы в этом нет? Они же мертвые! Они же – ВСЁ!

Ага.

Они-то всё. А мы только начинаем.

Это не мы их ищем. Это они выбирают – с кем из нас лечь в настоящую домовину.

Если я не похороню их – меня тоже выкинут на обочину. С тротуара, где я внезапно умру. Вот иду-иду – взял да умер. Как в Ленинграде зимой сорок второго. Тогда увозили на кладбище. На Пискаревку. Еще куда-то. Много куда.

Да и сейчас бомжей увозят.

Бомжей увозят и закапывают под безымянными, с номерами, железными кольями.

А мужиков этих не увозят.

И не закапывают. Их бросили в лесах и болотах. Мы бросили. Да, да. Мы. И нечего валить на Сталина, Ленина и прочих Берий.

Это я не похоронил их.

Потому что Россия – это я.

Повторюсь.

Россия – это я.

Нет, не государство аки Людовик Какой-То-Там.

Я – это страна. Потому что меня когда-то так учили – если не ты, то кто? Потому что Россия состоит из таких, как я. За единую и неделимую? Тогда не делите ее судьбу на всех. Каждый из нас – это Россия. И каждый из нас – несет ответственность за судьбу России. Ровно в одинаковой степени – что бомж, что президент. Потому что…

Россия – это я.

Я буду хоронить своих отцов и братьев, чего бы мне это ни стоило.

А ты – как хоронил своего отца?

Так же будут хоронить и тебя.

Можете считать это манией величия. Мне все равно.

– Дед! Чего разлегся?

А вот и Наташка с Анькой.

Киваю на крест.

Протягиваю им банку с мясом, хлеб, луковицу. Есть надо всегда, пока есть еда. Иначе – смерть. Джек Лондон, чо. И практика. Эти девки – молодцы. Хотя и дуры. Молодцы, потому что допинывают тушенку, смачно заедая луком. Дуры – потому что ездят сюда. Не бабское это дело…

Пока они доедают мой обед – я начинаю копать, доставая бойцов из земли.

Снимаю дерн.

Потом рыхлую и, что странно, сухую землю.

А вот и…

Полиэтилен.

Мешок, черный такой. Я его немедленно рву лопатой.

А потом мы достаем кости.

Одну за другой.

Бедренные откладываем отдельно. По ним считаем бойцов.

Раз, два, три, четыре, пять, шесть….

Три бойца.

Шесть бедренных костей.

Здоровые такие. Больше, чем у меня. А у меня рост – сто восемьдесят.

Голени идут. Анька вверх пошла по костям. Хотя тут все перемешано. Ребра вместе со ступнями. Череп – один – в тазовых костях. Наши ли? Может, немцев «черные» прикопали? И пошутили?

Наши, наши…

Фаланги пальцев ног в валенках. «Черные» их так и подняли. Не стали доставать косточки из смеси корней, травы и войлока.

И еще наши пуговицы.

Впрочем, пуговицы – это отдельный рассказ. Не те, которые на шинелях, а те, которые на нижнем белье. Есть с четырьмя дырками, есть с двумя, а есть даже и с тремя.

Какие чьи?

Вы пока погадайте, а мы поднимать будем дальше.

Ребра россыпью.

Череп, более-менее целый, – один. Нижней челюсти нет. В верхней только один зуб. Других нет. Только ямки. Сама голова без повреждений. Даже черепные кости – ой, я знаю, что это не по-патологомедицински – по швам срослись без семидесятилетних проблем разложения. Кажется, вот тут даже хрящик сохранился на шве? Складывай давай! И медальон ищи! Дед, да не бубни ты, ладно? Ладно.

А вот плечевых костей только две. Странно. Обычно тоже сохраняются. «Черные» потеряли? Или в бою от потери крови из выдранных плечевых суставов умерли они?

Мы не плачем по ним.

Мы просто копаем и собираем бойцов по косточкам. Одного за другим.

И не разобрать – где чья?

Но вы не волнуйтесь.

Мы вас всех троих в одном гробу похороним восьмого числа.

А пока вот так – в два черных мешка. В каждый мешок – уже в лагере – засунем бумажку, на которой Рита напишет – «Три бойца. Квадратная. В один».

По этой записке мы потом и разберемся.

А пока мешок с мелкими костями я складываю в полевой рюкзак – маленький такой, литров на тридцать, ношу там все нужное, – а два, с костями большими, на плечи и домой. В лагерь. Потому что две девки не донесут в руках пятьдесят килограммов костей.

А я потом дерну до наших мужиков в лес…

На раскопе время летит незаметно. Только начал работать – глянь, уже три часа прошло. Так что, когда вернулись, внезапно наступил обед. А после обеда – так же внезапно – полил дождь. Затяжной такой, мелкой сеточкой накрывший деревьица.

Лес тут какой-то смешной. Не то что наш. У нас там деревья. Чисто энты толкиновские. Здесь же… Какие-то недоростки, право слово. Редко попадаются высокие деревья. Словно когда-то здесь был лесоповал. А потом на этом лесоповале, густо удобренном человеческим мясом, выросли вот эти вот – тополинки, осинки, елочки…

По ним сейчас и барабанит дождь. Плащ ОЗК я опять не взял. Не люблю я его. Длинный, ходить в нем неудобно. И он резиновый – не дышит. Закутаешься в него – и потеешь как в бане. Для бани мы их и берем. А сейчас я иду сытый и довольный по мокрому снизу и сверху болоту, жирно чавкая сапогами.

Вообще-то по дороге хоть и дальше, но удобнее. Напрямки тут километр. Но местами приходится по колено в болотной жиже шагать.

Но я люблю лес под дождем. Идти легче. Да и работать легче, чем под солнцем. Под солнцем потеешь, как негр на плантациях, – тяжело дышать. А сейчас вот самое то – мелкий такой дождик. Нечастый. Я люблю дождь. Впрочем, я солнце тоже люблю. И снег люблю. И даже морозы люблю. Я вообще погоду люблю. Любую. Потому что еще жив. Перестану ее любить – когда умру. А может, и не перестану.

Умрем – все узнаем. А пока остается только верить.

Пока размышляю над тайнами бытия и погоды, дождик заканчивается. И я выхожу на Квадратную. Мужиков нет.

– Еж, прием. Белоснежка на связи. Я на квадрате, вышел с юго-западного угла.

– Привет, любимая. Метров сто на восток продернись. Услышишь много мата – не подходи.

– Понял. Конец связи.

Много мата я услышал почти сразу. И, конечно же, пошел на этот самый мат.

Ругался Дембель.

Он закопался почти по плечи в землю. Время от времени пропадал в яме. После чего мат раздавался снова и оттуда вылетала мина калибром восемьдесят два миллиметра. Ее ловил Юди, меланхолично покуривая на бруствере раскопа, потом складывал минометку к своим товаркам.

– Чо приперся, старый пень, сказали же не подходи! – Юдинцев возлежал аки турецкий султан, наблюдающий за невольниками на каторге.

– Юди… Ты где видел русского человека, который, увидев надпись «Осторожно, покрашено!», не потрогает пальцем?

– Ты не русский. Ты немец. А немцам положено быть законопослушными.

– Я русский немец. И, значит, подчиняюсь законам тогда, когда хочу. И вообще, от деда у меня только печень.

Дед у меня и впрямь – немец. Самый настоящий немец. Матерый такой. Фашистский. Попал, собака, в плен, и батю моего бабушке заделал.

В это время Дембель вышвыривает еще одну мину.

– Пятьдесят три.

Я сначала не понял, что за калибр такой.

Только потом дошло – это порядковый номер.

Мины лежат в рядок по десять штук. Рядом двенадцать снарядов калибром семьдесят шесть миллиметров.

А Еж со Змеем таскают поросенков по сто пятьдесят два миллиметра. Здоровые. Восемь штук уже стоят рядком.

Все это добро, как выясняется, нестреляное. Артобоз, что ли, тут накрыло? Ну да… Скорее всего. Больше тут ничего нет. Только ВОПы – взрывоопасные предметы.

Вопы, вопы – всем нам… Рифма нам, в общем. Ежели что. Даже хоронить будет нечего. Кроме Буденного. Он копается почти в сотне метров от взрывоопасной полянки.

– Дед, я флягу твоего деда нашел, смотри!

Фляжка и фляжка. Немецкая.

– Деда мне лучше найди.

– Нету тут твоего деда. И моего нет. Только фляжка. А ты ее переверни, переверни…

Я переворачиваю немецкую фляжку. А на ней надпись:

«Отнята у немца в бою».

И звезда.

– Еще есть чего?

– Не-а. Только фляжка.

Вот так бывает. Отобрал у фрица фляжку. В бою. А потом потерял ее. Бывает. Дай бог, если этот боец дожил до Победы.

Нет, не так.

Дай бог, ЧТОБЫ этот боец дожил до Победы.

А если он и погиб тогда – пусть его смерть была красна. Не обязательно на миру. Но обязательно – правильная.

Вот так вот живешь-живешь и вдруг понимаешь – смерть бывает правильная и неправильная. Вот сосед у меня как-то умер. От алкоголя. Два года лежал на кровати и пил. Больше ничего не делал. Потом и вставать перестал, чтобы в магазин сходить. Всех просил. Дружки ему носили. Меня просил. Я по первости брал для него. Потом перестал. Так он схитрил. Говорил мне, что сердце у него болит, врачи мне валокордин прописали. Возьми, а, пару пузырьков, я его в чай капаю. А потом выяснилось, что он их тупо выпивает – конечно, семидесятипроцентный спирт.

Вот так и помер лежа. В загаженной, обосранной комнате. В темноте. В одиночестве. И самое странное, что я не помню – как его зовут? А ведь хоронил в прошлом году. Или позапрошлом? Или?

А вот своих бойцов помню.

Алешка, Витька, Иван,

Калимов. Трошин. Сергеев.

Чудово, Демянск, Демянск.

Архангельск, Воронеж, Чита.

1942, 1942, 1942.

1995, 1998, 2000.

Трех бойцов я нашел, опознанных за пятнадцать лет. Всего трех. Извините, больше не получилось. Пока не получилось.

Вот такие бывают смерти.

Так что после того как Буденный перерыл землю вокруг фляжки, мы возвращаемся на «рыбное» место.

Лучше уж от восьмидесятки, чем от валокордина.

Быстрее и честнее.

А тем временем Дембель идет на рекорд. Уже сотня минометок. Я такого еще не видал. Бывало всякое. Как-то нарыли пулеметное гнездо Гансов – там гильз от французского «Гочкиса» было столько… Что когда собрали их в кучу – куча выросла мне по колено. Такое количество снарядов и мин в одном месте – первый раз вижу.

– Юди, а ты что не копаешь?

– Лень! – флегматично отвечает наш здоровяк.

– Да они, ссуки, вниз идут. Тут вдвоем нечего делать… – Дембель выкидывает еще одну мину – А Юдинцеву тут вообще… Он тут застрянет.

И впрямь. Раскоп похож на шурф. Тоннель к центру земли.

Попеременно мы лазаем туда, сменяя компактного маленького Дембеля. В итоге через два часа все вырыли.

Шестьдесят две мины калибром полсотни два. Сто двенадцать мин калибром восемьдесят два. Снарядов не прибавилось – двенадцать: семь-шесть и восемь поросенков.

А потом мы засекаем координаты GPS. Пусть саперы сами вывозят это барахло. И мы идем в лагерь, с сожалением оглядываясь на кучу убийственного железа. Почему с сожалением? Да потому что мы и сами можем бахнуть. Выкопать хорошую яму. На дно сначала слой хвороста. Потом все это слоями складывается. Вниз поросенки, потом средний калибр, потом полтиннички, между слоями и сверху – снова хворост. Потом это все заливаем бензинчиком. Делаем дорожку метра на три. Поджигаем и… БЕЖИМ!!!

Пока там все прогревается – свалим метров на пятьсот. А там уже и не опасно. Осколки вниз уйдут. Проверено. Зато БАХ! Будет такой, что в Питере услышат. Вот из-за этого и не подрываем. Еще ночного визита ментов нам не хватало…

И выходим домой. Не потому, что темнеет. Тут темно становится после одиннадцати – белые ночи практически. И не потому, что устали. Некогда тут уставать. А потому, что снова пошел дождь. И на этот раз уже сильный. Почти ливень. Согреться у нас, конечно, есть чем. Но вот земля… Мгновенно превращается в болото.

А вот это плохо.

Жаль, что день прошел насмарку…

А в лагере ждал сюрприз. Даже два сюрприза. Во-первых, сегодня – совет командиров. А во-вторых…

Васька со Степаном приехали.

Парни сидели за столом, закидывая в себя топливо – гречку с тушенкой. Ну а потом мы начали обниматься, хлопать друг друга по спинам и жать руки – обычные мужские ритуалы, выражающие радость после годовой разлуки.

Мужчины не любят «выражать эмоции» – мужчины живут. Если мы рады друг другу – мы обнимаемся. Если не рады – оскаливаемся в якобы приветливой улыбке. Впрочем, о чем это я?

Васька достает канистру из-под стола. Пятилитровую:

– По маленькой, мужики?

Еж хмыкает:

– А большая у тебя какая?

– Вот такая! – Степка достает уже десятилитровую. В одной коньяк, в другой водка. В третьей – тоже «маленькой» – наливка для девчонок.

– Идите-ка к палаткам, мужики, сейчас совет командиров тут б-будет. Саша п-приедет, – а вот и наш главнокомандующий появился. Юра Тимофеевич Семененко. Мужик строгий, серьезный, справедливый и…. Непьющий. И к этому делу относящийся сугубо отрицательно. И в этом он абсолютно прав. Пьяные дебоши, ор у костра и кидание патронов в костер – дело весьма неприятное. Самое смешное, что мы – вятские водкохлебы – пьем совершенно по-другому.

Для тепла, расслабления и разговора. А вот пьяных дебошей у нас не бывает. Впрочем, вру. Бывают. Иногда. После таких историй виновник просто выгоняется из отряда. Навсегда. И безоговорочно. Без права апелляции.

Устал пить? Иди спать.

– Думаешь, все выжрут? – с сомнением смотрит Еж на спиртное. – Надо тогда перепрятать.

– Да неудобно просто. Давай сначала дела все решим, а п-потом уже сидите тут.

– На самом деле, мужики, идите-ка в лес!

– Рита, мы только что оттуда, – это Змей подал голос.

– Ладно, мужики, пойдем, правда, посидим у нашей палатки, – Степан – серьезный такой мужик – вставляет свое веское слово.

Парни набирают еды-закуски в свои котелки и отправляются к палатке Васьки и Степки.

Они не входят ни в какой отряд. Они – сами по себе. Прямо как я. Рассказывать я про них не буду. Потому что не знаю про них ничего. Не потому, что они такие все из себя «черные» – а потому, что мне это не надо. Мы встречаемся на Вахте, на Вахте и расстаемся.

Мы просто работаем вместе. Работаем… Воюем. Только у нас вместо автоматов – лопаты в руках. Похоронные команды…