Текст книги "Приключения Буратино (тетралогия) (СИ)"

Автор книги: Алексей Брусницын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 19 страниц]

Глава 5.

Пару месяцев Одинцов-Альтман отходил от пережитого. Первое время призрак его одноклассника и адвоката Андрея Якушева с остановившимся взглядом и чёрной дыркой во лбу являлся Максиму не только в темноте, но иногда и при ярком свете.

Страх… вернее, даже не страх, а мысль, что его, неплохого в общем человека, точно ничем не заслужившего смерти, могли убить, делала пребывание в этом мире весьма неуютным и дисгармоничным. К тому же он понимал: то, что Профессор ни разу не попал в него, – всего лишь случайность. И это понимание добавляло отвратительное ощущение хрупкости и беззащитности.

В ответ в душе росла жажда мести. Поэтому морально он был готов работать на организацию, которая противостоит Профессору и всему, что с ним связано. Максиму никогда не казался универсальным принцип «Враг моего врага – мой друг», но в данной ситуации он работал на уровне инстинктов.

Якушев говорил, что, если О́дин исчезнет, о нём через год никто уже не вспомнит. Как же он ошибался! Это произошло куда скорее. О журналисте несколько раз упомянули в разных новостных подкастах, да вышло два-три ролика от коллег-конкурентов с идиотскими версиями его исчезновения. Пропажу адвоката никто вообще не заметил, не говоря уже о том, чтобы связать эти два случая. О полицейском расследовании тоже ничего не было слышно. Как будто кто-то специально «замял» это дело.

Когда Максим спросил у Карлсона о том, как это возможно, тот ответил, что бывший журналист явно не представляет себе масштаб влияния гейминдустрии на современный мир. Однако призвал сильно по этому поводу не огорчаться, поскольку самому Одинцову исчезновение из инфополя только на пользу – пускай враги думают, что победили…

Компания по внедрению внутримозговых имплантов тем временем набирала обороты. Сообщалось о тысячах альфа-тестеров с бесплатно установленными чипами. Исследования, конечно же, показывали, что психическое и физическое здоровье испытуемых в результате длительного пребывания в виртуальной реальности никак не страдали, а, наоборот, становились только лучше, а производительность труда возрастала кратно. Официальный релиз нового продукта компании Another U назначили на конец этого года. Обозреватели компьютерных игр заходились в истерике от предвкушения этого события, аналитики взахлёб предсказывали Новую Эру в истории человечества.

Было нелегко наблюдать за этим со стороны, но у бывшего борца с мировым злом другого варианта не было.

К пятому месяцу жизни в Израиле Максим немного заскучал: напрочь лишённая азарта работа в книжном, изучение иврита… Последнее было особенно нудно потому, что казалось бесполезно. Какой смысл учить язык, на котором во всём мире говорит всего лишь миллионов десять человек, и большинство из них живут в Израиле? Он точно не собирался оставаться здесь навсегда.

Страна с самого начала показалась ему пыльной и серой. Он облазил её вдоль и поперёк в первые два месяца. Неудивительно: вся её площадь равнялась половине Московской области или одной восьмой родной Новосибирской. Побывал на всех четырёх морях: Средиземном, Мёртвом, Красном и Галилейском.

Тель-Авив после Москвы показался деревней с миниатюрными небоскрёбами и дикими пробками.

Исторические достопримечательности разной степени разва́ленности быстро приелись в такой дозировке. Большинство же израильских городов – унылое бетонное болото, причём чем дальше от Центра, тем унылее.

В конце концов он почти перестал выбираться из Иерусалима, даже ради дайвинга на Красном море – многочасовая дорога с однообразным пустынным пейзажем утомляла.

Единственное, что Одинцова по-настоящему радовало в Израиле, так это разнообразное питание. После российского тотального дефицита Земля обетованная прямо-таки баловала изобилием. Собственно израильская кулинария ему не зашла: все эти хумусы, фалафели и шакшуки оказались очень на любителя. А вездесущий кашрут2929
   Кашрут – свод иудаистских религиозных запретов, связанных с пищей.


[Закрыть] накладывал лапу даже на национальные кухни других стран, поэтому бургеры здесь подавали без сыра, а суши – без угря, креветок, крабов и гребешков. Зато продукты хоть и дорого, но можно было приобрести практически любые. В так называемых «русских» магазинах можно было купить даже свинину.

Поглотившую Максима рутину с лихвой компенсировало следующее обстоятельство: он сразу, с первого взгляда втрескался в Дорит. Влюбился как в детстве – искренне и безоглядно. До сухости во рту, до дрожи в коленках, до порханий в животе. Опытный кавалер, пользовавшийся стабильным успехом у московских прелестниц, совершенно спасовал перед красавицей-мулаткой.

Но когда он застал её в халате на крыше у Карлсона, его влюблённость приобрела мелодраматический, томный оттенок. Он не считал себя вправе составлять конкуренцию своему шефу и покровителю, поэтому отошёл в сторону и любовался Дорой абсолютно безнадёжно. Это было горько, но в то же время волнительно и приятно. Он никогда не понимал благородных героев старинных романов, которым хватало только своей любови, а взаимность была вовсе не обязательна, лишь бы предмет их воздыханий был счастлив. Думал, что всё это сентиментальные фантазии, а теперь сам оказался в таком положении… Он смирился и изо всех сил старался не выдать своего чувства.

С третьего месяца Альтмана, уже немного освоившего иврит, начали ставить продавцом в магазин. Вскоре он стал выполнять эту работу единолично, освободив от неё Евгена и Дору, которые до этого работали поочерёдно.

Посвящая Даниэля в премудрости книготорговли, Очиповский в первую очередь рассказал о главной особенности маркетинговой политики, которой придерживался в своём бизнесе:

– Мы здесь не пытаемся деньги зарабатывать. Это нам неинтересно. В любом другом книжном магазине «произведения» современных авторов, которые успешно продаются в Интернете, заняли бы самые видные полки. У нас эти полки заняты классикой. Есть, конечно, и современная литература достойного уровня, но поскольку таковая по нынешним временам раритет, то ассортимент у нас в подавляющем большинстве классический. Может не быть ни одной продажи по нескольку дней кряду; выручки магазина едва хватает, чтобы оплачивать счета электрокомпании. Но не это важно. Главная наша цель – это воспитание художественного вкуса у русскоязычного народонаселения Израиля.

Карлсон пообещал выдать Малышу пистолет, объяснив, что продавец исполняет ещё и обязанности охранника. К тому же обстановка в стране такова, что оружие лучше иметь каждому.

– Стрелять умеешь? – спросил Карлсон.

– Не хотелось бы вас огорчать, Борис Ефимович… Ну стрелял пару раз в школе. Из винтовки. Из пистолета – один раз. Пневматического.

– Ты меня таки огорчаешь… Ну бесе́дер3030
  Беседер – ивр. аналог американского Ok.


[Закрыть], получишь разрешение, я тебя научу, – пообещал шеф.

Получить разрешение на огнестрел в Израиле легче лёгкого – это заняло всего неделю.

В первую же субботу шеф отвёз Даниэля в безлюдную местность в горах севернее Иерусалима. Вдоль известнякового склона расставили семнадцать разнокалиберных стеклянных бутылок, по количеству патронов в магазине. Очиповский вручил оружие, велел отойти метров на пятнадцать и стрелять.

– Просто стрелять?

Карлсон присел на капот своего «Бьюика» и скрестил на груди руки.

– Просто стреляй. По выстрелу на бутылку. Не попал – стреляешь в следующую.

– А как с предохранителя снять?

– Это «Глок», Малыш, у него нет предохранителя. Давай!

Пули вздымали пыль перед мишенями, крошили камень вокруг них. Последние несколько выстрелов Даниэль произвёл тщательно прицеливаясь. В результате всего две бутылки взорвались от прямых попаданий, ещё одна упала, сбитая каменными осколками. Несколько подоглохший, он прокричал:

– Тяжёлый случай, Борис Ефимович?

– Ничего, дело житейское. Замени разбитые и заряжай новою обойму! – как ни в чём ни бывало скомандовал Карлсон.

Малыш выполнил приказание и вернулся на позицию.

– Стрелять?

– Погоди. Давай-ка сначала прицел тебе настроим. Здесь, – Карлсон постучал согнутым пальцем себе по виску. – Тогда, в Москве, экстренный режим работы твоего чипа запустился из-за повышенного адреналинового фона в твоей крови. Есть ещё один способ включить Ре́мбо…

Карлсон остановился, заметив удивление на лице Малыша.

– При всём уважении, Борис Ефимович: не Ре́мбо, а Рембо́, – поправил его ученик. – И я не совсем понимаю, при чём здесь французский поэт.

Карлсон усмехнулся.

– То есть кто такой Ре́мбо ты не знаешь, а Рембо́ знаешь… Для продавца книг это, конечно, неплохо, но и киноклассику знать надо… Ты хоть «Терминатора»-то видел?

Даниэль кивнул.

– Тогда будем включать режим Терминатора. Придумай слово или фразу, которая в любой ситуации не будет выглядеть странно. Особенно в окружении врагов. Это будет триггер – сигнал для запуска экстренного режима.

– Ну давайте: «Вот это поворот!»

– Пойдёт. Буратино, ты услышал?.. Тебе привет, Малыш!

Даниэль улыбнулся.

– Ему тоже!

Через несколько секунд Карлсон махнул рукой.

– Произнеси триггер и начинай стрелять.

– Вот это поворот!

В следующий момент он почувствовал знакомый прилив сил, как тогда, под землёй…

Все семнадцать бутылок разлетелись вдребезги в считанные секунды.

Пистолет стал ещё одним объектом восторженного обожания Даниэля. Несмотря на почтенный возраст, «Глок-19» был прекрасен. Его совершенными формами и гармоничными линиями можно было любоваться бесконечно. А какие звуки он издавал при сборке-разборке и перезарядке. А запах! Как же замечательно пахли металл и пластик, сдобренные оружейным маслом и тонкими пороховыми нотками.

Ещё Даниэль очень полюбил играть на бильярде в «триггерном» состоянии. В России он почти не знал эту игру. В последний раз пьяным пробовал катать шары с одним из работников InfoOdin на новогоднем корпоративе: соперник его был таким же «профессионалом» – их партия затянулась на час, они утомились и последние шары закатили в лузы руками…

В соседнем с магазином «Русская книга» помещении – конференц-зале стоял великолепный стол, про который Карлсон говорил, что это лучший стол для русского бильярда в Израиле. Малыш играл сам с собой. Смотрел в Интернете ролики с хитрыми ударами, а потом без особого труда повторял их. Произносил триггерную фразу и становился богом этой игры. Он исполнял такие ко́мбо из изощрённых ударов: дупле́тов, круазе́ и карамбо́лей, которые не снились чемпионам. Как правило, скатывал партию – восемь шаров – с разбоя и после этого не останавливался, пока красный шар не оказывался на столе в одиночестве.

Часть III. Стажёр.

Глава 1.

Пару раз в месяц Очиповский давал Альтману мелкие поручения, не относящиеся к работе в магазине: пробить в Интернете человечка какого-нибудь или контору, нарыть инфу о каком-то событии, и всё это без объяснений и дальнейшего развития ситуации. Даниэль понимал это для себя так: он находится на испытательном сроке. Таинственная организация присматривается к нему, изучает. Однако срок этот что-то подзатянулся… И вот наконец, благодаря случайному знакомству, Малыш перешёл на следующий уровень – получил от Карлсона задание по разработке объекта «Писатель». При этом шеф упомянул, что задание это является стажёрским, после успешного выполнения которого для Даниэля откроется возможность стать агентом.

После первого визита Леона Брона в магазин Малыш видел писателя только раз, больше двух месяцев назад, когда тот приехал, чтобы забрать свои книги. Бедняга не мог скрыть досады и унижения. Сказал, что иерусалимская «Русская книга» – единственная торговая точка в Израиле, которая отказалась взять его творения на реализацию.

Одного экземпляра «Полуночной тени» не хватало. Малышу пришлось соврать, что он решил оставить книгу себе, поскольку она ему понравилась – не рассказывать же о её кончине в каминном пламени… Больше всего он боялся, что придётся обсуждать содержание «шедевра», но, слава богу, делать этого не пришлось.

Взять деньги за недостающий экземпляр польщённый писатель отказался.

– Что вы?! Очень приятно, что в вашем заведении оказался хоть один истинный ценитель литературы. Дарю! И давайте-ка книгу сюда, я вам её немедленно подпишу.

Малыш покраснел.

– Она у меня не с собой. Она у меня дома…

Тогда писатель выхватил одну из своей стопки и намахал на форзаце: «Дорогому Даниэлю на добрую память. Оставайтесь всегда таким же независимым во мнениях! Леон Брон».

– Держите! Ту, без подписи, подарите кому-нибудь, у кого, как и у вас, есть чувство прекрасного.

Напутствуя Малыша на первое задание, Карлсон сказал: «Внезапность и грамотная, тактичная лесть – вот главное оружие шпиона», следуя этому совету, Малыш немедленно позвонил Бронфельду.

– Здравствуйте, Лев Исаакович! – он предварительно разыскал отчество писателя в Сети. – Это Даниэль из «Русской книги» в Иерусалиме. А у меня для вас хорошие новости. Мне таки удалось убедить босса взять ваши замечательные книги на реализацию!

На следующий день, в воскресенье3131
  Воскресенье в Израиле – первый рабочий день на неделе.


[Закрыть], почти сразу после открытия, Бронфельд заявился в магазин с внушительной стопкой книг в обнимку. Малыш встретил его следующим сообщением:

– Мы вас на самое видное место поставим.

Писатель скромно улыбнулся.

– Очень хорошо! Вы не поможете? У меня там ещё экземпляры в багажнике.

Писателем Леон Брон оказался весьма продуктивным и поразительно многогранным. Кроме всё той же «Полуночной тени» он привёз двадцать экземпляров фантастической повести «Космическая экспансия» в мягкой обложке и десять толстых томов биографии Балдуина IV под названием «Король Иерусалима» – в твёрдой.

Через неделю приволок эротический триллер «Под сенью магнолии» и шпионский боевик «Трое в шляпах». Потом последовали книги в жанре фэнтези, детектив, любовный роман и хоррор про вампиров, по сборнику пьес и стихов и даже практическое пособие «Как стать успешным писателем в XXI веке».

Под его сочинения пришлось выделить специальную полку. Когда впоследствии Бронфельд притаскивал очередную порцию своей психопродукции, он сам, по-хозяйски, выбирал место и водружал на него выставочный экземпляр и, поправляя и переставляя своё наследие, многозначительно изрекал что-нибудь вроде:

– Вы представляете, Даниэль, сколько раз уже предрекали гибель литературе: когда появился кинематограф, или потом, когда появилась Сеть. Но нет. Литература жива и будет жить, пока есть ещё на свете люди, способные складывать и разбирать буквы.

Малышу стоило только отреагировать парой слов, и тут же завязывалась обстоятельная беседа. Начинающий агент придумал себе такую легенду: он пытается стать литератором и чрезвычайно рад возможности перенять опыт успешного коллеги.

Бронфельд очень обрадовался тому, что у него появился ученик, и занялся его образованием не на шутку. Несколько раз в неделю они встречались в заведениях общественного питания, каждый раз в разных, причём, как правило, некашерных. Писатель оказался сибаритом и знакомил своего «юного друга» с многообразием мировых кухонь. Платил всегда Бронфельд. Поначалу ученик пробовал протестовать, но учитель заявил, что в последнее время не испытывает финансовых проблем, поскольку издатель платит ему хорошие деньги, а у продавца явно убыточной книжной лавки вряд ли такая зарплата, которая может обеспечить регулярный ужин в ресторане. Встречаться же в другой обстановке Бронфельд отказывался.

И всё бы ничего, но для того, чтобы его ученичество выглядело убедительно, бедному Малышу приходилось прочитывать весь бро́нфельдовский эпос… Писатель любил подпускать в канву беседы цитаты из самого себя, и ученик должен был непременно узнать их и отреагировать, иначе учитель начинал дуться.

Как-то Даниэль поинтересовался, как Бронфельду удаётся выдавать на-гора такое количество текста. Ответ был таков:

– Хайнлайн сказал: «Никогда не переделывай, если того не потребует редактор». От себя добавлю: и когда редактор потребует, постарайся не переделывать. Нужно уважать свой творческий порыв. То, что льётся на бумагу из вдохновенного пера, – и есть истина. Переделывать потом, сокращать, перекраивать – это всё от лукавого… Даниэль, ну что ты творишь?! Зачем ты столько лимона на рыбу льёшь? Ты же вкуса не почувствуешь.

И действительно, писал Бронфельд вроде неплохим языком, но то вдруг слово «гладь» три раза в одном абзаце с описанием пруда, то «увидел, что его услышали», то «оглянулся и кинул мимолётный взгляд», а то и «оскалился злобной ухмылкой». Как будто набросал человек текст сходу, а второй раз пройтись по нему уже некогда или просто лень.

Ещё одной особенностью творчества Бронфельда был неизбывный, первобытный страх смерти. Он объединял все вещи вне зависимости от жанра. Когда Даниэль максимально тактично поинтересовался у сэнсэя причинами появления этой весьма неожиданной для относительно молодого писателя фишки, тот рассказал следующую печальную и поучительную историю:

– У меня жутко умирал отец. Долго и мучительно. Лет тридцать. Дело в том, что он смертельно боялся умереть. Умирал от страха перед смертью. Это называется танатофобия. Она началась у него лет с пятидесяти. Умер он в восемьдесят два, и с каждым годом по мере приближения смерти ему становилось всё страшнее и страшнее. Он сохранял ясный разум, возможно, поэтому не мог отвлечься или забыться. Как-то я застал его плачущим над мёртвым жуком… Папа боялся умереть во сне. Держался до последнего, чтобы не уснуть. Засыпая, вздрагивал, открывал глаза и говорил, что его засасывает какой-то омут… Однажды простудился. У него началась тяжёлая пневмония. Врачи предложили ему погружение в искусственную кому, из которой, предупредили, он может не выйти. Он устроил истерику, натурально как мальчишка перед кабинетом стоматолога. Сучил ногами и кричал: «Не хочу, не хочу, не хочу!» Когда ему вводили препараты, я держал его за руку. Последние слова его были: «Как же обидно умирать на пороге бессмертия. Живи вечно, сынок». Из комы он так и не вышел…

– Ты знаешь, Лев, – лицо Даниэля было печально, – я его очень хорошо понимаю. Да я б за бессмертие жизнь отдал… Как люди могут так беспечно относиться к тому, что всё когда-нибудь закончится?

Бронфельд посмотрел на него внимательно и сказал:

– Нужно будет тебя кое с кем познакомить…

Карлсон требовал подробных отчётов об этих посиделках и отказывался называть причину и конечную цель «разработки» объекта.

Малыш жаловался:

– Зачем это всё? Два месяца уже по кабакам шляемся, пьём, за литературу трём… Сколько можно?

– А как ты хотел? Чтобы всё и сразу? – возмутился шеф. – Бывает, агент одну тему годами разрабатывает. И в итоге приходит к отрицательному результату. А отрицательный результат, он что? Правильно! Тоже результат. Изучай его, выслушивай, льсти. Выжидай.

– Да понятно это всё… Но мне ж книжки его читать приходится. А потом эти его программные заявления бесконечные выслушивать. За что мне это? И непонятно главное, что нужно узнать в итоге?

– Спокойствие, только спокойствие! Вот он уже с кем-то тебя познакомить собирается… Нутром чую: скоро дело с мёртвой точки сдвинется.

Глава 2.

Даже в будний день в ресторане почти все столики были заняты. Несмотря на ежевечерние обстрелы, рестораны и кафе продолжали работать, правда, не до определённого часа или последнего посетителя как обычно, а до первой сирены воздушной тревоги.

Позади Даниэля говорили на иврите. Разговор был понятен лишь частично; для того чтобы досконально уловить смысл, знакомых слов не хватало. Малыш прилежно, хоть и через силу учил язык; Карлсон говорил, что агенту нужно уметь вызывать доверие, а при помощи переводчика в наушнике сделать это невозможно – с явным чужаком откровенничать никто не будет. Но одного прилежания было недостаточно, нужна была практика, а в магазине, торгующем русской литературой, её было мало…

Чтобы попрактиковать восприятие иврита на слух, Малыш поставил переводчик в режим «Буквальный перевод» и повернул голову к говорящим.

– Смотри, Моше́. Вот эти, которые матрасы делают, они зачем такие сыны шлюх? – вопрошал старческий звонкий дискант.

– Как сыны шлюх? Почему? – вопросом на вопрос отвечал также немолодой, низкий голос.

– А зачем в матрасе пружины все с острыми концами? Ты не думал?

– Нет? Зачем?

– Глупец, подумай! Вот мы с женой уже лет десять как спим аккуратно. Матраса бы до конца дней хватило. Жаль времени… Но всё равно во сне ворочаемся, а пружины ткань протирают… Пять лет матрасу, а выкидывать опять надо, новый покупать. А хороший матрас сейчас три тысячи шекелей стоит, минимум. Сто процентов.

– Ой-ва-вой! Три тысячи шекелей?! Правда?

– А ты как думал, сладкий? Правда! Три, а то и три с половиной тысячи шекелей. Жаль времени… Что им трудно концы у этих пружин загнуть? Специально так делают, чтоб матрасов своих проклятых больше продавать. Сто процентов!

– Ой не говори, Илай, сыны шлюх и есть. Правда. А с другой стороны посмотри, сладкий. А как им деньги делать? Ну? Времена сейчас тяжёлые, так? Правда. Что за налоги, ну? —поставил Моше проблему с ног на голову.

– Мудрый ты человек, Моше! – вскричал Илай. – Кайф с тобой поговорить, сладкий. Правда. Жалко времени…

Малыш знал, что «Хава́ль аль а’зма́н» дословно означает «Жалко времени», но в речи, в зависимости от интонации, эта фраза хотя и могла быть простым сожалением о потерянном времени, но чаще означала всё что угодно: от «Это возмутительно» до «Как замечательно». А «бен зона» – то есть «сын шлюхи» для израильтянина как «сука» для русского – часто ничего не значащее междометие. Однажды он слышал, как женщина кричала собственному отпрыску: «Шмуэль, абайта, бен зона!», то есть «Шмуэль, иди домой, сын шлюхи!» Присутствие женщин или детей абсолютно не смущает этих людей, если им хочется выругаться. Они как американцы, которые абсолютно не стесняются «фа́ков» и «би́чей» в любом окружении, будь то королева английская с внуком.

А «мо́тек» значит «сладкий». Он поначалу настораживался, когда слышал это обращение, пока не понял, что оно в большинстве случаев не имеет никакой гомосексуальной коннотации…

Наконец явился Писатель. И он был не один. Накануне Бронфельд интересовался, нет ли у Даниэля каких-либо предубеждений против общения с арабами. Даниэль ответил тогда, что имеет полное право оскорбиться в ответ на подобное предположение. Бронфельд умолял его не делать этого и пообещал познакомить с одним «очень интересным человеком». К этому моменту их литературно-гастрономические вечера продолжались уже почти три месяца. Фонтан красноречия Бронфельда с каждой встречей бил всё слабее: литературных тем в разговорах становилось всё меньше, а гастрономических всё больше.

Даниэль поднялся с места, чтобы поздороваться.

– Знакомьтесь! – Писатель был возбуждён и весел. – Амир – Даниэль, Даниэль – Амир.

Рука араба оказалась сильной и сухой. В отличие от Писателя он был серьёзен, улыбался формально. Худ, небольшого роста и довольно симпатичен, даже красив по-своему, по-восточному. Что-то около тридцати, скорее больше. Его легко можно было принять за еврея…

За время пребывания в Израиле Даниэль так и не научился отличать евреев от арабов, пока те не заговорят. Иврит и арабский хоть и относятся к одной группе языков – семитской, но отличаются гораздо больше, чем, например, русский от украинского, поэтому на слух определить нацпринадлежность ему было легче, чем на глаз.

Поначалу разговор шёл туго.

Амир заказал себе морепродукты в сливочном соусе, пил белое вино и в основном молчал. Когда ему приходилось всё-таки что-то сказать, голос его в переводчике звучал сухо и даже угрюмо, но с арабским колоритом, потому что Малыш выставил переводчик в режим «художественного перевода с акцентом говорящего».

Бронфельд терзал слабо прожаренный говяжий стейк под красное и старался быть душой компании.

Даниэль тоже взял стейк и употреблял его с горьким пивом. Он охотно отвечал на обращённые к нему замечания, но инициативы не проявлял.

Писатель попытался заинтересовать сотрапезников рассуждением о том, что литература, фильмы и прочее искусство пропагандируют не только хорошее. Оказывается, авторы сами учат адептов зла, как максимально эффективно противостоять добру, сами пишут для них подробные инструкции. В детстве человек чист и ещё хочет стать на сторону добра, когда вырастет. Он потребляет контент, в котором, конечно же, кроме положительных персонажей обязательно присутствуют ещё и всякие злодеи. Ребёнок сочувствует благородному герою, хочет равняться на него и возмущается поведением подлого антагониста. Но потом вырастает и, к великому сожалению, нередко сам превращается в подлую тварь. (Механизм этого превращения, Бронфельд предложил сейчас не рассматривать). Таким образом, модель поведения преступной, спекулянтской, бюрократической или иной сволочи прописана подробнейшим образом в книгах, которые эта сволочь читала в детстве, и ей остаётся только следовать этой модели, чтобы максимально эффективно противостоять добру.

Эта мысль показалась Даниэлю интересной. Обычно Бронфельд высказывался куда банальней. Возможно, она не его, может, и вычитал где-то, но преподнёс весьма убедительно.

– Точно! А потом мы удивляемся, откуда враги наши знают, как сделать больнее, – подхватил он тему.

– А по-моему, значение искусства в формировании характера и поведенческих реакций сильно переоценивают, – заявил араб и не даже не удосужился аргументировать своё утверждение.

– То есть? – спросил Даниэль с вызовом, ему не понравилась такая безапелляционность.

Амир холодно посмотрел на него.

– Представь. Смотрит человек замечательный фильм, полный добра и любви и пропитанный презрением к злу и ненависти. Исполняется бурным восторгом в конце или даже плачет от переизбытка чувств. А потом, на утро, возвращается к своим обязанностям пыточного палача, управляющего банком или, того хуже, президента какой-нибудь страны. И про фильм этот вспомнит только во время кофейной паузы, чтобы обсудить с коллегами, а потом пойдёт дальше выбивать молотком зубы, считать проценты по кредитам или планировать реформу образования.

Араб проглотил последнее кольцо кальмара и, промокнув салфеткой рот, отпил вина.

Даниэль хотел возразить, но вспомнил наставления Карлсона, вспомнил, зачем он здесь, и не стал задираться.

– Ты тоже пишешь? – спросил он. Разговор происходил на иврите, поэтому вежливое «Вы» в нём отсутствовало.

– Нет.

За него пояснил Бронфельд:

– Амир занимается… ммм… как бы это сказать?.. формированием общественного мнения в морально-этических и религиозных аспектах.

Даниэль удивлённо уставился на араба.

– Что это за работа такая?

Вместо ответа тот полез во внутренний карман пиджака.

– Смотри, что у меня есть.

На его ладони оказалась маленькая металлическая коробочка, в которой лежал зелёный кирпичик.

– Нюхай! – велел он.

Даниэль взял коробочку двумя пальцами. Запах был приятный, цветочно-фруктовый, но с одной достаточно характерной ноткой.

– Что это?

– Ароматизированный иранский гашиш для кальяна. Как говорил мой отец, мир праху его: «Хочешь узнать человека – покури с ним кальян», – серьёзно сказал Амир.

– А он точно кальян с гашишем имел в виду? – на всякий случай уточнил Даниэль.

– Точно, – араб прикрыл глаза и покивал головой.

– А тут и кальяны есть?

– Конечно, есть! Иначе бы нас здесь не было, – араб сделал знак официанту.

Дальше всё утонуло в синем кальянном дыму, из которого периодически выныривали то круглая голова Льва, то узкое лицо Амира и изрекали плохо связанные между собой сентенции.

Амир говорит:

– Гашиш забрал у меня улыбку. Выдаёт на время, когда я прихожу к нему в гости.

И скалится джинноподобно.

Бронфельд говорит:

– А знаете, почему старики так любят отращивать бороды?.. Потому что морда становится стрёмная, надо же чем-то её прикрывать!

Это странно, не к месту, но всем почему-то кажется очень забавным.

Тут Даниэль решает, что это самый подходящий момент, чтобы впервые обнародовать мысль, которая недавно пришла к нему в голову во время смены в магазине.

– Высшее образование – это возможность обслуживать богатых пидорасов в самостоятельно выбранной позе.

Фраза производит фурор. Компания веселится так, что на них оборачиваются посетители и официанты.

– Сам придумал или вычитал где? – интересуется Бронфельд.

Даниэль кивает.

– Сам.

Тогда Писатель предлагает:

– Слушайте, а давайте сами себя цитировать. Вот у меня, например, такое есть. Если каждый раз, когда начинаешь новое, старое кажется чепухой, значит, одно из двух: либо ты растёшь над собой, любо всю жизнь чепухой занимаешься.

Мысль кажется глубокой. Все загадочно улыбаются. Потом вступает Даниэль:

– Когда я хочу радости простого человеческого общения, я сажусь играть в шахматы.

– Ну такое… И мизантропией попахивает, – на правах зачинщика турнира Бронфельд берёт на себя ещё и функцию судьи. – А вот вам цитата из книги, которую я сейчас пишу. Худшее, что может случиться с человеком, – это смерть, так почему же именно она, как награда, ожидает нас в конце пути?

Все кивают печально. Тогда говорит Амир:

– Чтобы разглядеть хорошее – много ума не надо. Ум нужен, чтобы видеть плохое. Оно как дефекты в бриллианте, которые замечают только специалисты, потому что знают, что хотят разглядеть, где и под каким углом. Глупцы живут счастливее, потому что гораздо большее доставляет им радость.

Писатель радуется.

– Точно! Хорошее само в глаза бросается, а вот плохое ещё разглядеть нужно.

Даниэль не разделяет его восторгов.

– То есть, если применить сюда теорию пределов, получается, что человеку с идеальным вкусом вообще ничего не должно нравиться?

Взгляд араба становится жёстким. За столом повисает тяжёлое молчание. Потом Амир начинает смеяться. Остальные тоже.

Даниэль булькает кальяном и хлюпает пивом. Потом говорит горячась:

– Да нет, правда! Люди делают вид, что все хорошо. Если все плохо у человечка – значит он неудачник, не умеет жить. Деструктивный элемент. Несёт в себе негатив. А разве мало в мире безобразных вещей, которые достойны ненависти? Хватит делать вид, что все хорошо! Мир ужасен и несправедлив. С этим срочно нужно что-то делать! А для этого надо уметь ненавидеть. Я призываю к ненависти! Только она способна изменить мир к лучшему.

Из дыма материализуется официант.

– Вас всё устраивает?

Даниэль:

– Ничего нас не устраивает!

Лев:

– Всё прекрасно, спасибо. Кальян заберите.

Официант уносит кальян.

Лев:

– Про ненависть – это тоже домашняя заготовка?

Даниэль:

– Да нет. Только что подумал.

Лев:

– Эк тебя разобрало…

Амир:

– Изменить мир к лучшему… Это по́шло. И запомни: ничего и никогда в материальном мире к лучшему не меняется, только к худшему.

Даниэль недоверчиво ухмыляется:

– И что теперь? Застрелиться, что ли?!

Амир:

– Ну зачем же стреляться? Есть другой вариант, более приятный и рациональный. Не надо трогать этот мир, пускай догнивает – нужно создать новый.