Текст книги "Левая рука Бога"
Автор книги: Алексей Олейников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава девятнадцатая
Музыка оборвалась, ее хлестнули по лицу. Очки слетели на пол, Улита схватилась за щеку, заморгала.
Перед ней стоял отец, бордовый от ярости, руки его тряслись. Несколько секунд он смотрел на нее, потом поднял световые очки, забрал умник, молча вышел из комнаты.
– Папа… – Улита всхлипнула, но тут расслышала нестройный рев, бросилась на кухню.
Гордей сидел на полу, размазывал красную краску по лицу, безутешно рыдал. На стульях еще громче орали няшки.
– Это все он! – вопили Надя и Вера. – Он все разбил, он все испачкал, он плохой!
Под ногами у девушки захрустели осколки – чашечки, японские пиалочки, Гордей до них таки добрался.
– Я не плохой! – орал Гордей.
– Да уйми ты детей, Улита! – рявкнул отец.
Улита рывком подняла Гордея на ноги, хотела отругать и оторопела – руки у него были не в краске, а в крови. Вопящего, она потащила его в ванную, крутанула кран.
В трубах заклокотало, захрипело, кран бессильно выдохнул… Воду, как обычно это устроено в Суджуке, отключили до позднего вечера.
– Господи Иисусе, ангел ты мой хранитель, ну, тихо, тихо, Гордеюшка, тихо, малыш, – шептала Улита, промывая ему руки водой из чайника. Брат вырывался, бессвязно бормотал, что он никогда, что он хороший, а не плохой.
– Я их всех убить хочу! Разбить вдребезги! – завопил он, когда она залила ему рану перекисью водорода. – Всех…
– Гордей, прекрати немедленно! – В ванную ворвался отец. – Что за беснования?!
– И тебя разбить, тебя, – забился Гордей в руках у Улиты. – Вдребезги!
Отец шагнул к ним, навис, но Улита схватила брата, прижала к себе – крепко-крепко, отвернула его к стене. Закачалась, зашептала молитву богородичную и сама закрыла глаза. Если глаза закрыть, ничего нет, она там, где играет бандонеон, там, где светит луна…
И отец ушел, отступил, как гроза, которая минует деревню, проливается в поле.
Уложила она детей почти за полночь. Гордею пришлось дать настой валерианы – травок у мамы было множество, она давно не лечила семью покупными лекарствами. Вера и Надя тоже уснули с трудом – только после того, как она им три раза рассказала притчу про отрока Варфоломея.
Тихонько закрыв дверь, она прошла по темному проходу, хотела проскользнуть мимо отцовской комнаты, где горел свет – отец сидел за столом, читал.
– Улита, поди сюда.
Девушка застыла.
– Улита…
Она медленно вошла, встала у стены, от пола до верха закрытой иконами. Большей частью иконы были мамины. Больше всего Улита любила ее копию рублевской Троицы. Она висела под потолком, перед ней дрожал красноватый огонек лампадки.
Отец сидел в простом сером подряснике, по-домашнему, с нерасчесанной бородой, усталый. Он снял очки, положил их на стол.
– В следующем году поедешь в Краснодар, – сказал отец. – В сестричество Матронушки.
Улита окаменела.
– Я же… мы же… А как же гимнасий? Я думала доучиться…
– Не надо тебе там учиться, – отрезал отец Сергий. – Дурная это затея была, с самого начала. Говорил я матери, что никакой пользы от светской школы не будет. Так оно и вышло.
Он вытащил световые очки из ящика стола.
– Что это? Девушка молчала.
– Улита, ты где это взяла? Ты понимаешь, что все это грех? И ты упорствуешь в грехе? Это устройство, твой умник… Почему ты не сказала, что тебе хочется танцевать?
Девушка что-то прошептала.
– Что? Что, неужели трудно сказать громче? Господи, Улита, я же не враг тебе! – отец в волнении поднялся, прошелся по комнате. – Я понимаю, что тебе может нравиться такое…
Он повел рукой в воздухе, будто муху отгонял.
– Много искушений, и многое хочется попробовать, и все нам можно, но не все нам полезно. Как же ты не понимаешь, что я молюсь о вас каждый день, каждый день думаю о том, как бы вас уберечь, как сохранить. Ты посмотри, что творится, что вокруг в мире делается. А мы на рубеже, на первой линии, нам слабины нельзя давать, врагов повсюду…
– Папа, ты бы мне разрешил… Разрешил танцевать? – выдохнула Улита. – Правда?
– Дочка… – Отец Сергий подошел, обнял ее. – Золотая. Я же тоже был таким, как ты. И чего только не творил в молодости! И пил, и на гром-сборищах отрывался, все было. Много нагрешил. Поэтому говорю – не ходи в эту сторону, нет там ничего, кроме пустоты. Не могу я тебе позволить так растрачиваться, все, что тебе Бог дал, с грязью мешать. Не могу, потому что люблю.
Улита смотрела мимо него, в угол, на икону, где собрались трое ангелов за столом. Багровые тени бродили по иконе, затемняли лики ангельские.
– В мире брань большая идет, и мы все время выбираем, на чьей мы стороне, – сказал отец. – очень важно не ошибиться. Понимаешь?
– Понимаю, папа, – тихо сказала Улита.
– Все это ради тебя, солнышко мое, ради тебя, – отец Сергий поцеловал ее в лоб. – Ступай. Кроме обычного правила прочти покаянный канон и акафист Богородице и спать ложись. Я на тебя не сержусь.
Улита кивнула, выскользнула в коридор. Покачала своей дверью без щеколды, прикрыла ее, опустила настенную кровать.
Слова молитвы текли одно за другим, привычно и бездумно. Улита вообще ни о чем не думала, пока не дочитала канон, ни одной мысли не рождалось в голове. Все внутри сжалось, скрутилось, как испуганный ежик – в тугой комок, иголками наружу, и ничем ее не выманить – ни молока, ни яблока в руке.
Она погасила свет, разделась, упала на кровать.
Комната наполнилась темнотой, в саду тлели тусклым синим светом солнечные светильники, ветер толкался в стекла. Ветер летел с Колдун-горы, затекал холодом в стыки старых деревянных рам. Темнота и холод снаружи. Темнота и холод внутри нее.
Если закрыть глаза, то чувство, что ты в море. Кровать качается, несет, над головой – если не открывать глаз – звезды.
Море качается – раз-два-три, раз-два-три. Море качается раз. Сто тысяч раз.
Улита встала, не открывая глаз. От кровати до двери – два шага, справа у стены стул, слева – хранилище с одеждой, от него до стены – два с половиной шага. Прямоугольник, а не танцевальный круг, и не луна светит в окна, а ветер стучит ветками в саду. Мерцает лампадка, ее робкий свет затекает в щелочку приоткрытых век.
Улита шагнула – бесшумно, босиком, отец уже прочел вечернее правило и лег, но все же, все же надо быть тише.
Раз-два-три, поворот, раз-два-три – отступ. Она кружилась, чувствуя холодные доски пола, холод поднимался по голым ногам, гнал волну мурашек, наполнял тело стеклянной пустотой. Раз-два-три, кружилась она, разве не здорово – и не надо ничего, ни очков, ни учебника, потому что музыка внутри.
Все внутри, и ничего снаружи, и сейчас только одна Улита – настоящая, та, которая внутри. Она подняла руки, обнимая невидимого партнера, и чьи-то руки в ответ обхватили ее, повели в танце. Раз-два-три, шептала Улита, какой красивый сон, лампада мерцает, ее свет выхватывает лишь черты, лишь обрывки, все смутно – его руки, сильные и нежные, его лицо в тени, но глаза сверкают синим и золотым, и еще крылья, крылья за его спиной – пышные, тяжеловесные, могучие, свет лампады будто звенит, касаясь белых перьев.
Раз-два-три, танго…
Глава двадцатая
Феди не было, этот гад умотал с Рашидом и остальной гоночной компанией на Керченский мост. Ночные покатушки у них, видите ли. Маше пришлось после учебной поездки добираться до дома на извозе.
«Веселовский, тебе это еще отольется, – подумала она, шлепая по пальцечуйной пластине. – Да открывайся, железяка!»
Пластина наконец обработала ее отпечатки и открыла калитку.
Мария вошла в дом, разулась, прошлепала по прохладной плитке из прихожей на кухню. Тихо. Отец еще на работе, Алина в солнцегрее – она по субботам всегда там прожаривается.
Мария вытащила пару персиков из чаши на столе, стукнула по фигурке ангела, качающегося на качелях под настенным бра. Навезла из Дубаев Алина фигни, весь дом захламила.
– Галина Федоровна, привет! – она выглянула во внутренний дворик, где возле чайных роз хлопотала их домработница.
– Машуля, уже приехала? – обрадовалась Галина Федоровна. – Есть хочешь? Есть лапша по-сычуаньски, Алина готовила…
Мария скривилась.
– Нет, я лучше персиками перекушу.
– Разве это еда? – покачала головой домработница. – Алина старалась, я пробовала – вкусно.
– А я после шести не ем, – Мария показала язык, закрыла дверь. Бегом поднялась по открытой, почти невидимой лестнице из вспененного стекла – особенно красива она была вечером, пузырьки газа начинали сверкать, вся лестница становилась похожа на Млечный путь. При солнечном свете она почти исчезала, и было чувство, что ступаешь по воздуху.
Алена дико боялась этой лестницы.
«Потому что дура, – подумала Мария, поднимаясь на третий верх, в свою комнату. – и что в ней отец нашел, не понимаю. Разве что ноги… ноги хороши. Как шея у жирафа. Как две шеи».
Она упала на диван, дотянулась до тумбочки, уложила умник на рабочую подставку.
Умник пискнул, сверяя данные.
– Ну давай, чего там, – утомленно сказала Маша, потягиваясь. Она проверяла входящие полчаса назад, но могло уже набежать. Умник вошел в ее личные «Облака», высветил на воздушном экране страницу.
Так и есть. На полстены расплылась Федина виноватая рожа. Позади него, в опорах Керченского моста, запуталось вечернее солнце.
«Мария, сердце мое…»
– Выключить звук! – отреагировала Маша. – Не посылать уведомление, что сообщение прочитано. Нет, Веселовский, так легко не отделаешься. Давай дальше.
Несколько продажных сообщений, школьная рассылка, напоминалка от Марфы Александровны о ее дурацком сочинении.
Мария фыркнула.
Однако к понедельнику надо наколотить десять тысяч, а к Локотьковой она обращаться не будет. Нет, эту козу следует хорошенько наказать. Выкрасить бы ей рога, как той зверюге на гляделе…
Обнаглела Локотькова. Она думает, что раз прошла по доле и язык у нее хорошо подвешен, то может себя вести как равная.
«Дольщицей была, ей и останется, – подумала Мария. – Наглая, настырная рыжая дрянь. Прилипла к новенькому, не оторвешь».
Впрочем, Ярцев тоже хорош. Маша ему и через Анжелу с Викой крючки кидала, и сама намекала, что он не ту компанию себе выбрал, а москвич все мимо ушей пропускает. Доиграется…
Что делать с сочинением?
– Поиск. Сочинения на заказ.
– Отказ, – отреагировал умник. – Ваш запрос нарушает указ ПОРБ…
– А, умолкни! – Маша лениво потянулась, вытащила из тумбочки отцовский сетевой допуск, шлепнула по рабочей подставке. У папы этих допусков – полный стол, она взяла один. Незаметно, надо будет, объяснит зачем. Она же не окраинские страницы просматривает или какую-нибудь похабщину. Просто облегчает себе учебу.
– Запрет снят, вам предоставлен допуск к сетевым хранилищам разряда А.
– Повторить предыдущий запрос, – Мария нашарила персик, укусила от души, облилась соком и завалилась на подушку. Нет, этот день точно не ее. Черная кошка перешла дорожку.
– Выборка по Суджуку.
– Найдено сто сорок три совпадения, наиболее подходящие итоги выведены отдельным списком. Номер первый, имярек «Борзыйписец», число для связи…
– Следующий, – быстро сказала Мария. Знала она, чей это имярек. Одной наглой и рыжей.
– Номер два, имярек «Лотреамон», число…
– Отставить! – Мария села на кровати, приблизила список, прокрутила первую страницу. – Вот ведь Локотькова, вот зараза!
Катька умудрилась забить своими поддельными страницами весь целевой поиск.
«В ПОРБ на нее стукнуть? – подумала Мария. – В образовательную безопасность?»
Она некоторое время обваривала в голове эту мысль, потом с сожалением отказалась. Нет, это тяжелое вооружение, его надо приберечь на крайний случай, если Локотькова совсем берега потеряет.
– Входящий запрос, отправитель Светлана Хаитова.
– Мама! – подскочила Мария. – Входящий перевести на второй умник, уведомление о запросе стереть. Удалить историю запросов, закончить работу.
В тумбочке запищал второй умник, Мария вытащила его, набила ключслово. Серый умник с левой связью ей Тема подогнал. Это, конечно, все незаконно, но иначе папа узнает. Будет очень большая беда.
– Мам! – Мария вышла на открытую приступку.
– Привет, Машуля, – картинки не было, над умником Тема поработал, сказал, что вызов на него идет через два тайных узла. Поэтому только голос, да и тот какой-то стертый. Усталый. – Как у тебя дела, зайчик?
– Ой, да все хорошо, – махнула Мария. – Вчера в учебную поездку ездили всем классом, на Колдун-гору! Там, оказывается, научное глядело, которое прослушивает землю…
– Маш, ты лучше про учебу расскажи, – напряглась мама. – Не надо по телефону про такое…
– Мам, ты чего? Нас же повезли от гимнасия, – засмеялась Мария. – Значит, ничего тайного там нет.
– Ну и ладно, – обрадовалась мама. – Но ты про учебу скажи. Ты готовишься? У вас же экзамен весной?
– Мам, не экзамен, а испытание! Как ты не выучишь? Ты не переживай, ничего со мной не случится. Я же в верхних строчках грамоты успеваемости! – Мария упала в плетеное кресло, под тень навеса.
– Я волнуюсь, зай, просто волнуюсь. Сама же знаешь, от этого испытания зависит, пройдешь ты в десятый или нет. Ты девочка умная и гимнасий у тебя хороший, но сердце не на месте все равно. Сама же знаешь, сейчас ничего обещать нельзя. Вон недавно порбовский глава выступал, сказал, что если кто-то в школах первой ступени завалит испытание, то вылетит из высшего общественного разряда. А потом что – на долевое пособие тебе придется жить? Переходить в общенародную школу?
Голос ее изменился.
– Мам, ты что там, плачешь? – возмутилась Мария. – Чего не хватало! Самой не смешно? Ну ты же знаешь, что папа такого не допустит. Закончу девятый и приеду к тебе.
– Он не отпустит, – чуть успокоившись, сказала мама.
– А я и спрашивать не буду, – решительно сказала Мария, хотя особой уверенности не испытывала. – После испытания в девятом классе дают временное удостоверение, я могу выезжать в пределах Югороссии. Сяду на возок и приеду.
– Маша-Маша, – вздохнула мама. – Не надо отца злить, ты же знаешь, что будет.
– Да ничего не будет! – воскликнула Мария. – «Времянка» дает ограниченные права гражданина НоРС. Забыла, что я на правоведа буду учиться? Я все Гражданское уложение уже вызубрила.
– Конечно, не забыла, – Маше казалось, что мама там, далеко, улыбается. Стоит, наверное, у какого-нибудь дерева и отколупывает старую кору. Вот странно, она помнила ее лицо только по редким снимкам, которые не выкинул папа. Смутно помнила, какая она высокая и стройная. А длинные пальцы, которые отщипывают полоски-завитушки старой коры с сирени, до сих пор в памяти.
– Ты у меня умница, Машуля. Только отца не зли, ты же понимаешь – есть закон, а есть судебный обвинитель.
Маша закусила губу.
– А у тебя как дела?
– Да все хорошо, – вздохнула мама. – Все хорошо. Бабушка тебя целует-обнимает, хочет тебе варенья абрикосового передать, не знаю, получится ли.
– А работа? – перебила ее Мария. – Ты все там же, на этом дурацком складе работаешь? Бинты мотаешь?
– Машуль, ну что за выражения? – обиделась мама. – Нет сейчас работы в Винодельном, и это не склад, это лечебное производство. Мы на военных работаем, между прочим.
– Ага, – сказала Мария. – Весь мир давно на искусственную кожу перешел, а мы все бинты крутим и портянки мотаем.
– Все, Машка, хватит такие разговоры вести, – рассердилась мама. – Не нашего это ума дело, зачем военным бинты. Наши и без этой кожи всем жару дадут. Главное, заказы есть, работа есть…
– Ага. И хозяева твои вторую ладью в Туапсе прикупили. Хорошо, наверное, Ахмеду там.
– Да и пусть плавает, – отмахнулась мама. – Чем дальше от нас, тем лучше. Ой, все, меня зовут. Целую, золотце, обнимаю крепко-крепко. Все, трям, зайчик.
– Трям, мама, – сказала Маша, положила умник на столик. «Трям» – это из мультика, старого советского мультика про медвежонка, ежика и бочонок меда. Медвежонок хотел съесть бочонок, а ежик – сделать из него лошадку. В детстве Маша очень любила этот мультик.
Она не очень хорошо помнила, когда ушла мама. Она была, они смотрели мультики, читали – много читали, мама любила сказки Андерсена, они гуляли по набережной и кормили лебедей.
А потом вдруг мама исчезла, и с Машей стала гулять Галина Федоровна. Последний вечер, который она помнит, – мама расчесывала ей волосы и все время повторяла, что все хорошо, все в порядке. Что ей надо уехать ненадолго, потому что Машина бабушка сильно заболела и мама ей должна помочь. Но она скоро вернется, а пока они будут по умнику каждый день разговаривать. Маша не помнила. Наверное, она тогда плакала.
Поначалу так и было, мама каждый день с ней разговаривала, а Маша ей рассказывала, что случилось в саду или что они с Галиной Федоровной сегодня готовили. А потом мама все реже стала появляться. Маша просила, но папа сказал, что поехать к бабушке они сейчас не могут, Маше надо готовиться к гимнасию. Может быть, попозже.
Потом появилась Алина. И Маша все поняла. Она больше не разговаривала с отцом о маме, не просилась к ней – потому что каждый раз папа начинал сильно кричать. Маша его не хотела расстраивать, он и так на работе устает…
Мария спрятала серый умник, включила обычный.
– Есть обновления ваших подписок, – известила система. – Русло «Все для веселья», русло «Это русские!», русло…
– В топку.
– Русло «Хельга».
– А это выведи, – сказала Мария, села на кровать. По экрану поплыли строки, одна за другой, они находили краями друг на друга, сталкивались, как льдины. Спокойный монотонный девичий голос начитывал:
Циркуль круг в два счета расчертил,
Только линию никто не спросил,
Хочет ли она замкнуться в круг
Или стать горизонтом. А вдруг?
А вдруг?
– Сохранить, – сказал Мария.
– Безопасность русла не подтверждена ПОРБ, оно, возможно, имеет вредное для вас содержание разряда 16+. Обращаю ваше внимание, что эти вирши содержат запретные слова…
– Сохрани, – крикнула Мария, хлопнула отцовским допуском по подставке. – Достала, железка.
Погасила картинку, упала на кровать. К черту это сочинение – с Марфой она договорится, потом сдаст. Что-то было не так, внутри что-то сдвинулось, словно она начинала заболевать.
Мария спустилась на второй этаж, села в лечебное кресло. Дорогая штуковина, в гимнасии образец попроще будет. Если она заболевает, кресло выдаст подтвержденное решение, отошлет его в гимнасий, и про сочинение на время можно будет забыть. Поболеть дня два было бы совсем неплохо. И Федя помучается.
Кресло запищало, передвижная дуга просвета двинулась, замерцала. Маша прикрыла глаза, поморщилась, когда палец кольнула игла.
– Мария Шевелева. Быстрая проверка закончена. Уровень телесного здоровья – в зеленом поясе. Текущий уровень душевного здоровья – в границах зеленого пояса, наблюдается легкое расстройство уровня железистых веществ, возможна нестройность чувств. Советуем…
– Да замолкни, – Мария соскочила с кресла, хлопнула отказ.
«И поболеть не дадут».
– Галина Федоровна, я вернулась, – долетел снизу веселый голос. – Маша уже пришла? А почему никто не ел мою лапшу?
Мария сморщилась, бегом поднялась в свою комнату.
Глава двадцать первая
Денис не сразу понял, что изменилось в классе. Думал о будущем прогоне «Прометея прикованного», эти чертовы горы ему никак не давались. Все вроде на своих местах, вершины, лед, снег, скалы, орлы, блин. А все равно глубины не хватает, плоские они, как на картонке намалеванные. Он, как из учебной поездки вернулся, вместо сочинения засел изучать виды Кавказа. Всматривался, чертил на малом световом полотне наброски, ломал голову, как же выдать убедительную изобразительную картину. За сочинение сел только в воскресенье вечером, а лег за полночь. Так что в понедельник был слегка не в себе, не был на одной волне с классом.
Почему девочки переглядываются, а пальцы у них так и летают над светоплатами – куда быстрее, чем излагает учитель? Почему парни как струны – тронь, зазвенят? Почему Маша Шевелева сидит с лицом бесконечно изумленного человека, а Локотькова ехидствует?
– Эй, луч света в темном царстве, в чем дело?
– О, ты помнишь наших обозревателей девятнадцатого века? – восхитилась Катерина Федоровна. – Все-таки чему-то вас учат в Москве.
– Проедем уже вчера, наступило сегодня, – буркнул Денис. – Чего все возбудились? Спичку брось, бахнет.
– На Улиту глянь.
Денис уставился на худую спину Улиты Козак. Всегда сидит сгорбившись.
Девушка перебросила косу через плечо – тугую, плотную, сверкающую в солнечном свете. Оглянулась.
Ярцева как током ударило. Глаза у Улиты были бездонные, яркие, серо-голубые. Он будто впервые увидел ее стройное, овальное лицо, высокие скулы, узкий, но идеально правильный нос. Улыбка – быстрая, как молния, светлая и чистая.
Улита отвернулась, склонилась к соседу. Беззвучно засмеялась. Денис молчал.
– Что, прошибло? – сочувственно спросила Катя.
– Не то слово, – сказал Денис. – С ней… Она изменилась.
– Преобразилась, – заметила Катя. – Подменили эльфы Козак, не иначе.
Денис покосился на Локотькову. Иногда Катерину Федоровну заносило на поворотах ее многознания.
– Но это все присказка, сказка впереди, – продолжала Катя. – Ты видишь, кто с ней рядом сидит?
Денис нахмурился.
– Рядом же Артем сидел. А сейчас Веселовский? Федя Веселовский?!
– Ага, – довольно сказала Катя. – На первом уроке сел. Артема отправил в почетную ссылку, а сам его место занял. Чем он, интересно, думал? Наверное, тем же, чем вы все, ребята, думаете, когда видите красивую девушку.
– Вот дела, – пробормотал Денис. – Ладно, Улита поменялась. Может, в избу красоты сходила, черт ее знает…
– Не, так люди не меняются, – сказала Катя. – У нее папа – настоятель храма Михаила Архистратига на Видова. Дома трое малых, каждую копейку считают. Какая изба красоты?
– Да ладно, – засомневался Денис.
– Это у вас в Москве батюшки на «Небесных драконах» рассекают. А храм Михаила на отшибе, приход там маленький, особо не разгуляешься. Да и потом, отец Сергий такой, знаешь, ревностный. Может, от этого и бедный. Он бы Улите никогда украшательство бы не оплатил.
Денис взглянул на Улиту. Федя сидел близко. Слишком близко, склонился к ней, что-то рисовал в светоплате, тихо смеялся.
Жарко в классе. Шевелева белее мела, с прямой спиной, не сводит глаз с Веселовского. Девочки молчат, только быстро-быстро перебирают пальцами по светоплатам, и Денис догадывался, какая числовая буря бушует сейчас в закрытых облаках. Невидимые глазу Марфы молнии ежесекундно вонзались в спину Улиты, беззвучный шепот превращался в ураган, вминающий в пол ее сверкающие волосы, голубые глаза, тонкие руки с белыми пальцами, которых хочется касаться губами…
Денис встряхнулся.
Все ребята в классе: Аслан, Артем, Федя… – все не сводили глаз с Улиты.
– Совсем Федя обалдел, – сказал он.
– Я бы назвала это самоубийством, – заметила Локотькова. – Причем на людях. Боюсь, не дотянет до вечера.
– Ярцев, Локотькова, надеюсь, вы проводите сравнительное изучение сказаний народов мира? – спросила Марфа Александровна звучно. В голосе меж тем сквозило – «я вас вижу насквозь, лентяи вы и бездельники».
– Ага, – Локотькова склонилась над светоплатом, открыла урок. – Вот как раз о… Медее беседовали. Об аргонавтах.
– И что же ты думаешь о Медее, Катерина?
– Ужасная история, – прочувствованно сказала девушка. – Хочешь мстить мужчине – мсти ради бога, но дети, дети-то причем? Сама предала отца, сама помогла Ясону, а потом на него же и свалила всю вину.
– Медея… – Марфа Александровна оперлась на стул, посмотрела в окно. В лице ее отобразилась некоторая мечтательность. – Грустная история, правда? Колдунья, красавица… Она полюбила Ясона и поэтому помогла ему украсть золотое руно. Усыпила змея, который его охранял. Но она была царевна. Гордая, сильная, смелая…
Марфа Александровна прошлась по классу, встала рядом с Шевелевой.
Оперлась о парту.
Маша чуть вздрогнула.
– Медея была волшебницей, – звучно продолжила Марфа. – Могучей волшебницей. Но она любила Ясона так сильно, что предала собственного отца. Она пожертвовала всем ради него, а он ее не любил. Да, Катя, ты права, это грустная история.
– Когда уже эти греки с их мифами кончатся, – шепнула Локотькова.
– Я думал, тебе все в словесности нравится, – покосился Денис.
– Вот еще, – фыркнула Катя. – Я греков не люблю. Скандинавов люблю. Старшая Эдда, младшая Эдда, нибелунги. Это впереди будет, могу поделиться…
– Локотькова…
– Мы о Медее, Марфа Александровна.
– Не сомневаюсь.
Классная вернулась к доске, взяла светоплат. Коснулась пальцечуйной пластины, по ученическим «таблеткам» веером разлетелось домашнее задание.
Звонок пролетел по коридорам. В гимнасии они были музыкальными, с утра государственная песнь, «союз нерушимый народов свободных», а потом подборка школьных песен всех времен. На этот раз «Крылатые качели». Денис ненавидел эти чертовы «Качели», а в классе их было слышно чуть тише, так что он задержался, сделал вид, что завозился со светоплатом.
Локотькова упорхнула, следующим уроком была химия, надо было топать в лабораторию. Ярцев нехотя поднялся, пошел по опустелому классу. Улита, в сопровождении парней – всех парней, но ближе всех Федя Веселовский, уже вышла.
У стола Марфы была одна лишь Маша Шевелева – белая, как лед, но не от волнения, от бешенства, каким-то чутьем угадал Ярцев. Черные волосы чернее смолы, миниатюрная, стройная, злая, как оса. Она что-то тихо спрашивала у классной.
– …Что ты имеешь в виду? – удивилась Марфа.
– Почему детей? – сказала Мария. – Почему детей, а не Ясона?
Классная задумалась, Денис задержался в дверях. Вот уж чего не ожидал. Меньше всего Шевелеву сейчас должны занимать какие-то сказки.
– Понимаешь, они были его будущим, его продолжением, – сказала Марфа Александровна, когда Ярцев уже вышел. – Она не могла отнять у него царство или руно, и смерть Ясона была слишком малой платой за его предательство. Она ударила по самому дорогому, что у него было – по его будущему. Он не любил ее, но любил детей. Убить она могла только через те чувства, которые были в нем живыми. А живой была только его любовь к детям.
Мария кивнула, словно соглашаясь со своими мыслями, попрощалась и вышла. Классная проводила ее рассеянным взглядом, включила светоплат. Надо было заполнить грамоту о проведении урока, указать скорость освоения учениками текущего задания, расчертить пару лубков распределения знаний по уровням и набросать расклад личностного взаимодействия в классе – Александра Ивановна, их душевед, просила. К концу года надо будет сдавать общешкольную душеведческую парсуну. Едва ли ей хватит перемены.
* * *
Сенокосов проснулся от звонка. Посмотрел на часы, чертыхнулся. Сел, растирая лицо руками. Всего-то задремал на диванчике на полчаса, а провалялся два с половиной. И почему Паша его не разбудил?
– Ответить, – буркнул он. Голова была деревянная и как будто чужая.
– Олег Геннадьевич…
– Паша, почему не разбудил? – возмутился Сенокосов. – Я что тебе сказал – на полчаса лег.
– Все было тихо, я подумал, что вам отдохнуть надо, – извиняясь, сказал Паша. – На вас лица не было.
– Как будто сейчас есть, – пробормотал полковник, глядя в зеркало. – Сводку, быстро.
– Десять минут назад произошел скачок, – упавшим голосом сказал лейтенант.
Сенокосов похолодел.
– Что ты мелешь?
– То есть не совсем скачок, Шизик… Ервандович успешно стабилизировал аномалию, но в восемь тридцать она как бы вытянулась.
– Вы там обкурились, что ли? – взвился Сенокосов. – Цветковскую заначку отыскали?
– Никак нет! – бодро заявил Паша. – Внешний контур аномалии начал меняться в восемь часов, к половине девятого он сформировал узкий пик в центр города. Профессор говорит, это как…
Лейтенант замялся.
– Как что?
– Как ложноножка.
– Я сейчас, сейчас, – пообещал полковник. Он одернул смятый пиджак, вылетел из кабинета. – Сейчас я все оборву – и ложноножки, и ложноручки. Биологи-любители!
* * *
Полковник ворвался в центральный. На воздушном экране, от стены до стены, раскинулась объемная модель города.
Контур Колдун-горы расчертили тонкие оранжевые линии, отразили сложный, составленный из нескольких центральных тел муравейник объекта «Око». Этот муравейник оседал захватчик – высвеченная синим амеба. Она шевелилась, облизывала колышущимся краем еще не поглощенный лес, дачные поселки, городские окраины. Сердце амебы – белое зерно света, та самая «митохондрия», горело в недрах горы, в рабочей зоне «Невода». В глаза полковнику сразу бросилась тягучая полоса синего света, которую амеба-аномалия выбросила в сторону города, прилепилась к центру где-то в районе морвокзала.
Короткие оранжевые разряды били в ядро аномалии, заставляли ее тело дрожать мелкой дрожью, но никакого иного эффекта не оказывали.
– Она ведет себя, как живая, – сказал Сенокосов, встав рядом с Гелием.
– В каком-то смысле она живая, – пожал плечами профессор. – Это же н-поле, чистая информация, ничего удивительного, что она принимает облик бактерии или амебы. Более того, возможно, мы сами этот облик ей навязываем.
– Вы сейчас о чем? – напрягся полковник. – Хотите сказать, что мы ее натравили на город?
Полковник нахмурился.
– А ну дайте приближение. Максимальное!
– Модель условная, мы не можем установить точные границы…
– Приблизьте!
Лаборант Коля обиженно заморгал.
Модель надвинулась, Олег Геннадьевич прищурился.
– Морвокзал, Центральный район, Центральный рынок. Рядом управа. Где точно проходят границы этой вашей ложноножки? Сколько людей под ударом?!
– Я же говорю, модель неточная…
– Олег Геннадьевич, дорогой, успокойтесь, – профессор взял его под локоть и тихо прибавил: – Мне что, вколоть вам успокоительное?
Сенокосов дико посмотрел на него, вырвал руку.
– Давайте я вам все объясню в моем кабинете, – сказал Гелий Ервандович. – Иван?
Инженер Ерохин кивнул – мол, все под контролем.
* * *
Полковник рухнул в кресло, потер виски.
– Говорите!
Профессор прошелся, сочувственно посмотрел на него, налил воды.
– Олег Геннадьевич, я не знал, что вы были в эпицентре «Черного зеркала».
– Я там не был, – полковник глубоко вздохнул, взял стакан. Отпил, спокойно поставил. – Иначе бы я с вами не разговаривал. Этот проект вел мой давний друг, я подключился уже при расследовании. После того как…
– Понимаю, – профессор сел напротив. – Я вам объясню, с чем мы имеем дело. В рамках, разумеется, нашей рабочей модели.
– Сделайте одолжение, – кивнул полковник. – Вы заверяли меня, что людям ничего не угрожает, а теперь эта дрянь расползается по городу! Я вас выслушаю и свяжусь с Научным двором!
– Я это учту, – Гелий блеснул очками. – Людям действительно ничего не угрожает. Во-первых, напоминаю вам, что н-поле – это сокращение от ноосферного поля.
– Я в курсе, и что?
– А то, что вы попали в плен визуальной модели, которую мы создали для собственного понимания процессов, которые сейчас происходят. Напряженность поля в этой страшной амебе, которая, как вам кажется, вот-вот захватит город, лишь незначительно превышает естественный для города фон. Если бы аномалия была еще слабее, нам пришлось бы закрасить синим всю карту – потому что она бы слилась с естественным фоном. Именно поэтому мы не можем с точностью указать границы аномалии, ее тонкое тело просто растворяется по краям.
