Текст книги "День лошади. (Сборник)"

Автор книги: Алексей Коркищенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Ворона-пират

Над рекой в теплых воздушных струях круг за кругом плавает коршун.

– Это Уля летает, – говорит Шурка, заметив, что я слежу за коршуном.

Коршун – их старый знакомый. Он живет недалеко от хутора. Ребят прозвали его Улей. Отдыхая на старом дереве у реки, коршун закрывает один глаз и сонно поет: «Уля-уля-уля…»

Уля – рыбак. Он кормит своих птенцов рыбой. Шурка и Семен часто видели, как Уля рыбачит.

Вот и сейчас Уля камнем полетел в реку. Вода все ближе, ближе… В последнее мгновение он, расправив сильные крылья, повис над самой водой, сунул в нее ноги и круто взмыл вверх. В его цепких когтях серебрилась рыбка.

– Селедку поймал. Это точно, – сказал Семен.

– Эх ты, как здорово! – воскликнул темпераментный Шурка. – Вот бы мне так рыбачить… Эх ты!..

Но едва Уля успел подняться над лесом, как к нему из-за деревьев метнулся какой-то растрепанный комок. Ворона! Никогда мне не приходилось видеть, чтобы какая-то ворона так нагло нападала на коршуна.

– Тю-тю! А-га-га! – закричали ребята, чтобы спугнуть черного пирата.

Куда там! Ворона, как говорится, и усом не повела.

Уля явно растерялся. Он бросился в сторону, к лесу, ворона – за ним, Уля ввысь, ворона – под него. Не успели мы очнуться от неожиданности, как селедка была в клюве вороны.

– Отняла!

Уля оторопело задрыгал ногами, затормозил распущенным хвостом и, сильно ударив крыльями по воздуху, погнался за воровкой. Но она нырнула в лес, замелькала между деревьями: вниз-вверх, влево-вправо, попробуй – догони ее! Коршуну непривычно метаться воровски среди ветвей. Он взмыл в небо и снова круг за кругом стал парить над рекой.

– Эх, растяпа! – с досадой сказал Шурка.

И снова тихо шелестел лес. Снова нас овевали прохладные воздушные струи. Я следил, следил за Улей, кружившимся над рекой, и незаметно уснул.

Красная рыба

Проснулся я от жары. Тень подобралась, солнце нависло прямо над головой. Я осмотрелся и не увидел ни ребят, ни спиннинга, ни сумки. Но мешки с мятой лежали рядом. «Ага, – подумал я, – ребята где-то испытывают мой спиннинг».

Не поднимаясь с земли, я, словно крокодил, сполз по крутой тропинке вниз и опустился в воду. Течением понесло меня к огромному дереву. Я взобрался на него и увидел ребят.

И что это была за картина! Потеха! Семен стоял по пояс в воде и, покраснев от натуги, тянул леску, которая, как видно, крепко зацепилась за что-то на дне ерика. Натянутая леска звенела. А Шурка, пыхтя, как рассерженный еж, распутывал длинную «бороду», образовавшуюся на катушке из ослабленных витков лески.

«Эх, пропала моя последняя блесна!» – подумал я, но тут же рассмеялся: очень уж смешны были ребята.

Они оглянулись, замерли, видимо, раздумывали, бежать или оставаться на месте – нашкодили ведь.

Я сказал, поняв их настроение:

– Не беспокойтесь: распутаем леску в два счета.

– Намучился, – сказал Шурка, хихикнув на всякий случай, и передал мне спиннинг.

Я снял катушку с удилища и, ослабив на леске узлы и петли, распутал «бороду». Это была, по крайней мере, двадцатая «борода» за сегодняшнюю рыбалку. А что делать с блесной? Оборвать? Последнюю? Пять блесен и так я уже пожертвовал всяким речным чудищам…

– Давайте я поплыву и подергаю леску там, где зацепилась блесна, – предложил Шурка.

Это была толковая мысль.

– Валяй, Шура.

Он поплыл, сильно, по-лягушечьи, дрыгая ногами. Леску он пропускал в руке. Заплыв на середину ерика, Шура крикнул:

– Дергаю! – И вдруг нырнул, задрав ноги, захлебнулся, закашлялся и повернул обратно. – Эх, – сказал он, выбираясь на сушу, – не пошла. Шла, шла, а потом меня ка-ак дерганет! Я под воду – бульк! – даже перепугался.

– Ты это серьезно? – спросил я, зная о склонности мальчишек, вроде Шурки, приврать. – Дергануло тебя за ногу или за руку?

Семка иронически хмыкнул, скосив на «братана» узкие глаза.

Шурка понял нас.

– Дергануло, – сказал он убежденно. – Сильно даже. И не за ногу, и не за руку, а за леску. Я же ее намотал на руку, а оно ка-ак дерг…

Шурка обидчиво поморгал и оборвал себя на полуслове.

– Не верите? Вот честное пионерское!

– Верим. Не сердись, – сказал я, соображая, в чем тут дело. Леска не идет ни на метр – значит, зацеп жесткий. Почему же тогда Шурку дергало? Может быть, рыба, попав на блесну, закрутила леску за какую-нибудь корягу? Непонятно. Эту загадку стоило разгадать.

Шурка полез в воду.

– Ты за чем? – спросил я.

– Сейчас, сейчас, – он таинственно помахал рукой, всматриваясь в чистую воду ерика. И вдруг нырнул, показав нам пятки в трещинах.

Семен, который спокойно стоял рядом со мной, вдруг завопил:

– Крючки! Браконьерские крючки! Блесна зацепилась за перемет!

Фыркая и отплевываясь, Шурка показал нам кол, который он вынул со дна. К колу был привязан какой-то шнур.

– Видите? Браконьерский перемет! Семка, держи, я поплыву на ту сторону, выну второй кол.

Шурка поплыл, а мы с Семеном схватились за шнур.

– Слышите? – сказал Семен. – Дергает. Красная рыба. Это точно.

– Откуда ты знаешь, что красная?

– Браконьер знает, где ставить крючки, – авторитетно сказал Семен. – И хитро ж поставил! Колья под водой забил, чтоб никто не заметил.

На той стороне ерика нырял Шурка. Наконец он махнул рукой:

– Тяните!

Потянули. Шнур резко заходил под водой. Значит, перемет не был пустым. Вот из глубины показалась диковинная рыба с рыльцем и костяными наростами на спине. Севрюжка! Она была мертва. Зацепившись боком за крючок, севрюжка изошла кровью и захолонула в придонной родниковой воде.

Мы ахнули, когда вместе с подоспевшим Шуркой вытащили перемет на берег. Густо навешенные на шнуре остро отточенные крючки блестели, как серебряные. На многих трепыхались нанизавшиеся за что попало – за бока, животы, спины – еще молодые, килограмма по три-четыре, севрюги, осетры. Их было двенадцать штук. Попался и большой, килограммов на пятнадцать, осетр. Он искромсал себе полспины, но так и не освободился от страшного, с заусеницами, браконьерского крючка.

Еще бы расти да расти этим севрюжкам и осетрам, но они нашли свой конец на перемете речного бандита. А сколько рыб, попав на крючки, сорвалось! Они все равно погибнут от потери крови и речных паразитов, которые заберутся в их раны.

– Что делать с этой рыбой? – спросил я.

– В лагерь отнесем, – предложил Шурка. – Тут недалеко, километра три. Пусть городские попробуют красной рыбки.

– А осетра давай домой оттащим, – предложил Семен. – Дедушка балычок сделает. Ох, и вкусный же балычок из осетра!

– Эх ты, балычок… – сердито оборвал Шурка брата. – Тебе бы только брюхо набить. А совести у тебя, как у того браконьера, – ни грамма. Она твоя, эта рыба, да?

Удивительное дело: Семен выслушал выговор младшего брата виновато, с почтительным вниманием.

– Да я так, Шур… – сказал он заискивающе. – Я нарочно.

– Знаю тебя, – оборвал Шурка. – Давай рыбу снимать с крючков!

Не скажу, чтоб это была легкая работа. Рыбы извивались, били хвостами. Попадало и по лицу. Мы исцарапали руки об их костяные шипы.

Наконец рыба собрана в мешки, мята уложена под вербой, спиннинг, сумка и перемет спрятаны в кустах. По забытым тропинкам, через балки и ручьи пришли мы к пионерскому лагерю. Там в это время был «мертвый час». Никого не встретив во дворе, мы зашли прямо на кухню. Нас остановил худой, высокий, с огромным носом дядя в белом колпаке и халате.

– Вам чего? – спросил он неприветливо. – Вы, я думаю, не туда попали.

– Как раз туда, – недовольно сказал Шурка. – Принимайте рыбу.

Мы сбросили мешки с плеч.

Повар высыпал рыбу на пол.

– Чудо-рыбка! – вкусно причмокнул он, а потом спросил недоверчиво: – Это нам?

– Вам, вам, – успокоил Шурка. – Ну, будьте здоровы!

Мы повернулись и пошли.

– Товарищи граждане! – крикнул повар, выскакивая вслед за нами. – Одну минуточку! Прошу квитанцию.

Шурка ошеломленно уставился на него.

– Какую такую квитанцию?

– Ту самую, где «принято-сдано». Отметить требуется.

Шурка беспомощно посмотрел на меня, развел руками. Я молчал: мне было интересно, как ребята выпутаются из этого положения.

– Такой квитанции нет.

– Рыбу не принимаю, – отчеканил повар. – Никаких махинаций не потерплю. Я честный человек. – Он загородил нам дорогу. – Или давайте квитанцию, или забирайте обратно рыбу!

– На эту рыбу квитанции нету, – солидно изрек Семен. – Это подарок детям от браконьера.

– От бра-конь-ера-а?!

В это время из соседнего домика вышла молодая полная женщина, по-видимому, заведующая лагерем.

– В чем дело? Что за шум? Почему дети не спят? – спросила она строго.

– Давай, Шурка, – вмешался я, – рассказывай о рыбе с самого начала.

Шурка рассказал все, как было. Заведующая выслушала внимательно, улыбнулась каждому из нас и крикнула в соседний домик:

– Ниночка, принеси три шоколадки «В цирке».

Ниночка, полная, очень похожая на заведующую девочка с пионерским галстуком, принесла шоколадки. Заведующая дала Шурке, Семену и мне протянула. Я сначала отказывался, но меня толкнул под бок Шурка и прошептал:

– Берите, не стесняйтесь, потом нам отдадите.

Все услышали и рассмеялись. Шоколадку я взял и тут же отдал Шурке.

А повару заведующая сказала:

– Андрей Лукьянович, вы взвесьте рыбу и отметьте в приходной книге: «получено столько-то красной рыбы от браконьера через представителей Шуру и Сему».

Повар тотчас успокоился.

– Ребятки, золотые, приходите вечером, я вас роскошным блюдом из красной рыбки угощу, – зачастил он. – Только космонавты кушают такое.

– Видал? – ехидно сказал Шурка. – Угостите, а потом скажете: «Товарищи граждане, прошу квитанцию». Не придем.

Все засмеялись. Особенно весело смеялся сам Шурка.

Встреча в старом лесу

Мы вернулись на берег ерика за мятой и моими рыболовецкими принадлежностями. Семен укладывал мяту в мешки, а Шурка подошел ко мне.

– В чем дело, Шурка? – спросил я.

– Мы с Семкой решили поймать браконьера, – сказал он.

– Вот как! Смело. Но каким образом?

– Поставим перемет на место, а ночью сделаем засаду. Он придет за добычей, а мы его тут и накроем.

– Ты ему крикнешь: «Дядя, руки вверх!», а он задрожит и заплачет, так, что ли?

– Да нет, мы дядю Васю, дружинника, попросим. И вы с нами пойдете, ладно?

– Но я должен вернуться к ночи в станицу, – ответил я. – Если не вернусь, друзья переполошатся.

Но тут вмешался Семен:

– Дядя Вася отвезет вас.

Деваться было некуда. Я согласился участвовать в операции «Б-1», что значит: «Поимка браконьера номер первый». А вдруг нам действительно удастся поймать речного бандита?

Мы поставили перемет на то самое место, где он стоял, и пошли в хутор Желтый ближайшим путем, через лес.

Лес за Желтым ериком стар и сумрачен. Тихо в нем, прохладно. Приятно пахнет разогретой на солнце дубовой корой. Еле приметная тропинка, ныряющая то в балку, заросшую густым орешником, то под ветки дубов, оплетенных диким хмелем, уводит нас в чащу. Вершины деревьев, освещенные ярким солнцем, полыхают желто-зеленым огнем, а внизу, под нашими ногами, на кустах бересклета и папоротника играют золотые блики. Мы идем, словно по дну неведомого океана. Все кажется зеленым в этом лесу, даже воздух. Шурка и Семен мелькают впереди меня зелеными лесными тенями.

Но вот ребята замерли, вытянув шеи: по тропке навстречу нам шел какой-то человек. Мы притаились, украдкой выглядывая из-под веток.

– Смотрите, – шепнул Шурка, – Буркун. Как бы не он перемет поставил…

Рослый небритый дядя лет сорока прошел мимо, не заметив нас. На нем была гимнастерка и брюки-галифе защитного цвета, стоптанные черевики.

Лицо у Буркуна длинное, нос – большой. Плечи широкие, костистые. Ходит Буркун неслышно, как лесной зверь. С таким не очень приятно встретиться в лесу.

Браконьер стреляет пулями

Яркие голубые и зеленые звезды усеяли Желтый ерик. Звезды качаются и мигают почти беспрерывно, потому что теплой ночью рыба играет.

Шурка вздыхает у моего уха:

– Ох, даже в голове закружилось, звезды мельтешат.

За ним сидит дядя Вася, дружинник, с ружьем в руках. От него пахнет бензином, полынком, теплой сырой землей, вывернутой плугом. Дядя Вася – тракторист. Он сюда приехал прямо с поля. Когда мы рассказали ему о своем замысле, он тотчас согласился принять участие в операции «Б-1».

Дяде Васе лет тридцать пять. Он худощав, но руки у него очень сильные, цепкие. Я почувствовал это, когда здоровался с ним.

Дядя Вася, похлопывая по ложе ружья, негромко басит:

– Будьте настороже, ребята, не суйтесь поперед батьки в пекло. Ясно?

Мы сидим на берегу, за кустами, недалеко от упавшего в воду дерева. Наша лодка спрятана за ним. Под деревьями темно, мы едва различаем лица друг друга, но на реке светлее – от звезд. Мы напряженно смотрим туда, где ерик заворачивает: оттуда должен появиться браконьер.

Но его все нет. Уже третий час мы в засаде.

Семен вздохнул:

– Он, наверное, проверяет другие переметы.

– Возможно, – согласился дядя Вася и снова стал толковать, как мы должны вести себя во время схватки. – Значит, ты, Шурка, и ты, Семен, сидите здесь. Мы с вами, – говорит он мне, – садимся в лодку и, как только он повернет к берегу, чтобы вынуть кол, выгребаем из-за дерева…

– Грёбет, гребет! – прошептал Семен.

Лодка, крадучись вдоль крутого берега, шла в нашу сторону.

Шурка уцепился за руку дяди Васи, шепнул взволнованно:

– И я с вами.

– Сиди, – отрезал дядя Вася. – Смотри за ним, поможешь в случае чего.

Мы с дядей Васей спустились к своей лодке. Он положил ружья рядом с собой, взялся за весла. Я сел на корме.

Прислушались. Всплески весел раздались совсем рядом, за поваленным деревом. Глухо стукнуло – это браконьер сложил весла. Хрустнул мокрый песок – лодка ткнулась в берег. Вот негромко заплескалась вода – это он шарит по дну в поисках перемета. Дядя Вася короткими сильными рывками весел вывел лодку из-за дерева и схватился за ружье.

– Ни с места! Руки вверх!

Темная высокая фигура в мгновение ока оттолкнула лодку от берега, вскочила в нее и яростным хриплым голосом ответила:

– Кто там шебаршит?! Инспекторы? Только суньтесь – получите в лоб!

Наша лодка по инерции двигалась к нему.

– Табаньте, гады, или стреляю! – бешено крикнул браконьер.

– Пригнитесь! – быстро сказал дядя Вася и вскинул ружье.

В тот же миг из лодки раздался выстрел, полыхнуло желто-красным пламенем. И вдруг случилось необъяснимое: легкая кайка браконьера резко качнулась, и снова прицелившийся в нас бандит плюхнулся в воду.

– Держите его! – отчаянно закричал Шурка.

Браконьер выбрался на берег и бросился к крутой тропинке у вербы. Но из-за дерева ему под ноги упал Семен, и оба они покатились кубарем с обрыва прямо к нашим ногам.

Мы навалились на бандита. Он не сдавался. Успел больно ударить меня ногой в живот и расцарапать лицо до крови.

– Сема, веревку! – крикнул дядя Вася и крепко стукнул браконьера ребром ладони по затылку. Тот сразу успокоился.

Все шумно и тяжело дышали, будто пробежали километров десять без роздыху. Только сейчас мы смогли рассмотреть пойманного. Это был Буркун.

– Здоровый паразит! – сказал дядя Вася. – Отъелся.

Шура поймал лодку Буркуна. В ней билась тяжелая рыба, осетровая. Сколько же переметов ставил в ерике этот бандит!

Дядя Вася посветил, и мы увидели в борту нашей лодки большую дыру, пробитую ружейной пулей Буркуна.

Дружинник покачал головой:

– Чуть-чуть влево – и поминай как звали. – Он ощупал плечо. На рукаве темной сорочки его глянцевито блестела кровь. – Во второй раз не промахнулся бы, если бы не упал в воду.

Дядя Вася направил луч фонарика на мокрого Шурку. Тот, ощерив в улыбке редкие зубы, помигивал узенькими глазками.

– Ты качнул кайку?

Шурка кивнул.

– Как же ты оказался в воде?

– Когда вы крикнули ему: «Ни с места», я пополз к воде. Потом нырнул за кайку. Когда он хотел еще стрелять, я и качнул.

Дружинник обнял ребят, сказал душевно:

– Отчаянные пацаны!

Связанного браконьера мы положили в лодку и поплыли. Я неторопливо помахивал веслами и думал о моих знакомых с хутора Желтого. Славные мальчишки! Если бы не они, не схватить нам Буркуна. И домой, может, не все вернулись бы. У Буркуна не дрожала рука, когда он стрелял в нас.

Ночь все темнела. Снова стало тихо на сонных берегах Желтого ерика. Дремал старый лес. И ничто здесь не говорило о недавней схватке с речным бандитом.

Ласка

На просторном выгоне растут сочные сизые будяки. Трава между ними давно уже сгорела под белым солнцем, но они буйно цветут и не гнутся на горячем ветру. А ниже, за плотиной широкого пруда, вдоль которого вытянулся выбеленный хутор, поднимаются, словно голубая роща, высокие заросли болиголова.

В июне, когда распускаются мелкие белые цветы болиголова, ветер приносит в крайнюю хату, где живет бабушка Явдоха, медовый аромат. Но только отцветут они – душно становится на выгоне. Голые пустые стебли болиголова, из которых мальчишки делают насосы, покрываются бурыми пятнами и начинают источать дурманящий мышиный запах.

На выгоне, среди будяков, и по обочинам дороги, уходящей за высокий курган, с утра до полудня голубеют цветы цикория. Каждый год весной и к концу лета бабушка Явдоха выкапывает длинные мясистые корни цикория. Она режет их на мелкие кусочки, поджаривает на сковородке и толчет в звонкой медной ступке. Потом варит вкусный кофе. Он пахнет румяной хлебной коркой. Бабушка Явдоха пьет его каждый день – лечится.

На этот раз бабушка Явдоха выкапывает корни цикория не одна. Ей помогает внук Ваня. Он приехал с матерью. Та погостила денек и вернулась в город, а Ваня остался у бабушки на весь месяц.

И вот сидит Ваня среди будяков в одних трусиках, тоненький, беленький, и раскладывает корни: большой – к большому, маленький – к маленькому.

– Сегодня мы с тобой хорошо поработали, – довольно говорит бабушка Явдоха. – Еще выкопаем немного и пойдем обедать.

Солнце сильно припекает. Рыжая, в глубоких трещинах, земля пышет жаром, как перегретая печка. Кукуруза в бабушкином огороде свернула листья дудками, утомленно опустила их.

Разложив корни по кучкам, Ваня следит за бабушкой глазами, синими, как цветы цикория. Такие глаза у его отца, Антона Павловича, бабушкиного сына.

Задумчиво кивая, бабушка перебирает корни, осторожно очищает с них землю. Голова ее укутана дымчатым пуховым платком. Большая темная родинка на верхней губе окружена капельками пота.

– Тебе жарко, бабушка? – ласково спрашивает Ваня.

– Жарко, деточка.

– Ну сними платок.

– Нельзя, Антонович, голова болит.

«Это от болиголова у нее», – думает Ваня.

– И вчера болела? – интересуется он.

– И вчера, и позавчера. И зимой, и летом.

– Почему, бабушка? – Ваня не может этого понять. Когда однажды у него заболела голова, он выпил лекарство и в тот же день выздоровел.

– Застудила я ее, Ванятко. Давно уже. Еще в войну.

– А кофе из цикория помогает тебе?

– Помогает, а как же. Немножко помогает.

Ване хочется обнять бабушку, потрогать большую родинку на ее губе, но он удерживает себя от этого и говорит решительно:

– Я скажу папе, чтобы он отвез тебя в санаторий. Ладно, бабушка? Там тебя вылечат.

– Э-э, Антонович, – ответила бабушка, – старой лечиться – зря деньги тратить. Спасибо тебе, внучек, за ласку, да не годится мне в санаторий… Не будет проку.

Обняла бабушка Явдоха внука, поцеловала, подтолкнула в сторону пруда.

– Иди погуляй, я сама управлюсь.

Ваня вскочил и побежал по дорожке вниз, к пруду. Около старой вербы он остановился, нахмурился. Опять эта лошадь! Она медленно бредет среди колючих будяков, ищет корм. Уже целую неделю на Ваниных глазах она пасется здесь и ночует, и все ест и ест, а никак не может насытиться. Очень некрасивая лошадь и такая худая, что можно пересчитать все ребра. Цвет ее шерсти трудно определить. Она у нее разная: черная, белая и коричневая. А ходит странно – словно хромает на все ноги.

Лошадь подошла к леваде. На меже росла сочная трава. Ваня отломил хворостину от вербы.

– Но! Пошла вон! Но! – громко закричал он.

Ване хотелось, чтобы бабушка Явдоха услышала и похвалила его. Ведь лошадь могла забрести в кукурузу или в грядки помидоров. Ваня стегнул ее хворостиной. Она понуро повернулась и, прихрамывая, медленно пошла прочь.

– Шагай, шагай! – кричит Ваня и гонит ее подальше, в колючие кусты чертополоха.

Но лошадь вдруг остановилась. Ваня крепко бьет ее свистящей хворостиной. Следы ударов остаются на худых пыльных боках.

Лошадь неожиданно поворачивает голову и долго смотрит на Ваню. Он бьет, а она смотрит. Ему показалось, будто из ее огромных темно-синих глаз выкатились крупные слезы, скользнули по морде и упали на горячую бурую землю.

Ваня замер. Хворостина выпала из руки. Он попятился, не в силах оторвать взгляда от лошадиных глаз.

– Бабушка! – закричал Ваня и побежал, не разбирая дороги.

– Ты чего, Ванятко? – спросила бабка Явдоха встревоженно. – Задки ударила лошадь?

– Нет, бабушка. Я бил ее, а она молчала и… плакала, – ответил Ваня. Голос его дрожал.

Бабушка поднялась, разогнулась тяжело, полная и головастая, посмотрела, прищурившись, на лошадь и, вздохнув, проговорила:

– Старая она, больная…

– Она все ест и ест и никак не наестся…

Бабушка покачала головой, задумчиво сказала:

– Сытая лошадь меньше ест, Ванятко, а эта всегда голодная. Никто не смотрет за ней. Пустили ее на все четыре стороны, вот она и ходит – сама кормится. А какая на выгоне трава – выгорела вся. Одни будяки растут… А ведь она добрым конем была, Ванятко. Под седлом ходила. Казака в войну убило на ней снарядом около нашего хутора, а ее ранило. Вылечил Павло Гаврилович, ветеринар наш. С тяглом трудно было у нас после войны. Здорово тогда помогла нам эта лошадь. Пахала и сеяла… Постарела – клячей стала, воду возила. Теперь вот на выгоне блукает. Отработала свое… Лаской ее зовут. Покличь ее, она придет.

Ване стало очень грустно.

– Бабушка, я хлеба принесу ей, ладно? Потом позову, – сказал он.

Шершавой рукой бабушка пригладила растрепанные волосы Вани и кивнула:

– Принеси, деточка, принеси.

Ваня юркнул в кукурузу и скоро, запыхавшись, вернулся с большим куском белого хлеба. Лошадь все еще стояла среди будяков.

– Гукни, она явится сюда, – сказала бабушка.

– Ласка, Ласка! – закричал Ваня. – Иди, я хлеба принес. Ласка, Ласка!

Забыв обиду на мальчика, лошадь вскинула голову и пошла напрямик через колючие кусты.

– Соскучилась, горемычная, по ласковому слову, идет, не выбирая дороги, – сказала бабушка Явдоха. – Ласковое слово иной раз лучше мягкого пирога.

Лошадь подошла и дружелюбно замотала головой. Ваня увидел свое отражение в огромных умных глазах, и ему стало стыдно. Он погладил ее вздрагивающие теплые ноздри и сказал:

– Я не буду бить тебя. Ты не сердишься?

Затем протянул хлеб. Лошадь шумно дохнула на Ванины пальцы, охватила подвижными губами ломоть и стала есть.

– Понимает животное, все понимает, – сказала бабушка. – Недаром ее прозвали Лаской… В сорок пятом везли мы с ней семенное зерно из станицы. Дождь пошел, завечерело как раз. Заехала я в балку, а оттуда никак не выберусь. Грязь, вода забурлила. До хутора далеко, подводу нельзя оставить, но и в балке страшно: волки могут накинуться. Ласка рвет-рвет, а никак не сдвинет с места. Я подпираю плечом ходок, кричу: «Ласочка, родная, потихоньку, потихоньку трогай». Она послушалась: понатужилась-понатужилась да и вытащила ходок из балки.

Лошадь, жуя хлеб, мотала головой, точно подтверждала: «Да, это так, а не иначе. Трудно мне было тогда. Но мы, лошади, свое дело хорошо знаем, нас только жалей и корми досыта».

Думала так лошадь или не думала – трудно сказать, но Ваня вообразил именно такой разговор. Он по-новому посмотрел на Ласку. Она повеселела и бодро помахивала хвостом, отгоняя назойливых мух и слепней.

Бабушка позвала тихо:

– Ласка, Ласочка…

Лошадь перестала жевать, подошла к бабушке и положила голову ей на плечо.

– Не забыла ведь, касатка, – тихо сказала бабушка и похлопала Ласку по шее.

Ваня смотрел то на бабушку, то на Ласку, потом сказал:

– Бабушка, я буду кормить и поить ее. А сено буду резаком косить. Ладно?

Бабушка Явдоха согласно кивнула. Ваня позвал лошадь:

– Ласка, Ласка, пойдем, я тебе воды дам из колодца.

Он пошел, оглядываясь, через выгон к дому. А Ласка шла за ним, не отставая ни на шаг.

Спал Ваня в ту ночь неспокойно. Снились ему огромные грустные лошадиные глаза.