Текст книги "Maxximum Exxtremum"

Автор книги: Алексей Шепелев

– Ну, Эль, не надо… – Хотя погоди: какой «положь»? – я робко прошу, просто спросил – а нет, так и не надо…

– Может у меня самой последний кусок колбасы в холодильнике (так, объект распознан и локализован…) остался!.. Я, между прочим, сама не так богато живу… – тон её сделался приторно жалобным, – нет что б принести… – вот-вот заплачет, маленькая, бедненькая, – ты должен с апельсинами, с конфетами, с шампанским в гости к девушке приходить!..

– «В гости», значит? Глодать кости?.. К кому, к кому?! – «к девушке»?! Значит, «реланиум»? Релятивизм разумеете? – выговаривал я, едва разжимая напрягшиеся челюсти, подготовляя взрыв ярости.

– Что ты бормочешь?! Надоел твой бред! И Санич твой тоже такой простой-деловой: есть, мол, шмаль?! А хрен тебе не…

– Ладно, – сказал я, разобиженный, отчаявшийся даже иметь право на правую (когда ты прав) бытовую злобу, решительно направляясь в коридор, – ты всё равно ничего не понимаешь… Я пойду, Эльмира.

Как не странно, она остановила меня и тут же вытащила из холодильника колбасу, сочинила два бутера и сунула их мне: дескать, вот вам, нате! – я дивился и давился – не то от отсутствия икры, не то от смеха.

46.

Вернулся из деревни в в берлагу – на двери другой замок! Положил вещи в угол, прикрыв их поганым тазом и отправился к Саничу звонить хозяюшке, а если честно – всё равно не дозвонишься – за молотком, ломиком или болгаркой.

Саша встретил меня весело, не удивившись, а пообещав удивить сам. Звонит, говорит, мне Зельцер – голос охрипший, вся какая-то хреновая: где, мол, О. Шепелёв? Я её посылал, отговаривался, а она всё плакалась, просила показать, где ты живёшь. Мы встретились с ней и повёл я её к тебе – думаю: вот сынок-то удивится! Подходим: у берлаги толпа народу, у двери суетятся, в форточку лезут, тут же мент, пристав знакомый – ну как знакомый – он два дня назад, когда нас залили соседи, ко мне приходил… У меня так сердце и ёкнуло. «Что? Что, Саша?!» – затеребилась эта. Поздно, говорю, повесился наверно сынок-то… Пристав сразу ко мне: «А ты тут что делаешь?». Я сразу: – «А ты?» – «Да вот, говорит, квартира тут, её вроде сдаёт какая-то чувиха, мало того, что нелегально, она ещё и не её, соседи накапали, что тут бордель, вот приехали её родственники, дальние, ну, типа настоящие хозяева, наследники, хотят теперь продать. Честно говоря, говорит, это сарай какой-то или сортир, а не квартира». Хе-хе! Позавчера это было…

Я, конечно, удивился. Сказал, что хочу к Зельцеру. Он сказал: не вздумай. Мы взяли инструменты, пива и пошли ко мне. Отогнули гвозди, на которых держался штырь, на котором держался замок, вошли. Всё перелопачено, на столе записка от хозяюшки – начиналась она словами «Что за блядство!», а заканчивалась требованием срочно выплатить ей семьсот рублей (вместо пятисот). Все эти лиценции мне уже ближайшим образом знакомы: непонять по каким логарифмам исчисленные суммы задолженности, намёки на выдворение, разборки чья собственность, и конечно, под конец припрётся какой-нибудь чмырок и будет жить с тобой, пока ты не свалишь сам…

Было опять знойно, и Эльмира встретила нас в шортиках, в маечке, вся потная и томная. Прошли на кухню, пришла собака… Было скучно, поскольку пить никто не собирался… Ну хотя бы пивка… Когда Санич вышёл в ларёк, она фальшивым детским тоном произнесла: «Я плакала… А потом тебя иска-ала…» Я сказал, что я как собака – стоит только позвать…

Когда вернулся наш друг, гений филфака и всего мира уже заволдыривал на мясорубке так называемую маковую соломку – был целый мешок жёстких стеблей, и всё-это надо было перемолоть – ручка вращается невообразимо туго – «Провернёшь пучок и рука отваливается – а на разок надо во-от столько!» – благо им был изобретён новый способ – два оборота туда и два обратно – таким образом дело медленно, но продвигается…

Саша поразился, сказал, жаль нет фотоаппарата – все узнают, чем на досуге занимается ГФ/ВМ, суперстарфакен ВРП! За этим занятием я провёл ближайшие два часа (Саша не выдержал – «Я не могу на это смотреть! Брось, сыночек, не позорься! Кому ты потакаешь! А тебе я щас бошку отгрызу! Не вздумай тоже эту систему попробовать – узнаю – убью обоих!» – плюнул в сердцах и уехал), а также следующие четыре дня…

Вечером пришли гости, клиенты, товарищи по несчастью, короче два торчка варить зелье. Я не стал их встречать, они проскользнули на кухню, я, запереживав, уединился в зале, стал бессмысленно смотреть телевизор, курить на балконе… По своему незнанью я представлял, что вот они сейчас «вмажутся» и тут же «отъедут» – то есть два здоровых (то есть, извините, нездоровых) мужика будут валяться в квартире – какая уж тут, пардоньте, любовь!.. Даже ревность во мне вскипала…

А у них вскипало кое-что получше – жар и смрад шёл нестерпимый – даже в зале, даже на балконе невыносимо! Вскоре ко мне на балкон сунулся чувак – он поставил сюда тару от того, чем и воняло – растворитель. Подал мне руку, сказал, как его зовут. Я тоже.

– Не любишь наркоманов?

– Почему же? Может, наоборот… Не довелось близко знавать.

Тон его был приличен, не развязен. Прошёл к раскрытому окну, встал рядом, спросил закурить. Он был без майки – приземист, мускулист и… горбат… Мне почему-то вспомнился бывший недавно у нас поросёнок – так называемый коржавый – в нём вот тоже был какой-то изъян, какая-то горбинка, целый год его кормили – всё как положено, вровень со всеми (а потом, жалеючи, и отдельно!), а он знай себе не рос, росла только щетина…

– Скучно? – угадал он.

– Да, тоскливо… Я вот алкоголик, то есть пьяница…

– Эльвира сказала: ты писатель.

Я усмехнулся. Появился второй, здоровый, как боров. «Вовка», – и я даже дрогнул (внутренне), а оказалось, тоже приличный человече – все торчи явно душевные люди, отче… Пришла Элька и промурчала что-то типа: ребята, извините, но у меня планы. Они так вежливо закивали: «Да, да конечно…», быстро оделись и удалились, крикнув с порога: «Ну завтра в восемь зайдём, да?» «В такую рань?!» – подумал я.

Она устроилась на втором, «моём» диванчике, включила погашенный мной ящичек. Я вышел с балкона и задел антенну – надо сказать, что маленькая комнатная антенна лежала всегда на стуле у балконной двери или в ногах на упомянутом диванчике, и её всегда кто-нибудь сшибал, из-за чего изображение сбивалось, а Элька орала; кроме того, при переключении с канала на канал её (антенку) необходимо шевелить и поворачивать, пока не понравится хозяюшке – как вы уже догадались, функции этого дополнительного пульта выполнял ваш непокорный – а её покорный – служка… (Саша Большой, прости!)

Я, скрепив все свои нервы, поправил антенну, закрыл по её приказу дверь (хотя ещё страх как пасло кислятиной), неторопливо подошёл к ней, плавно опустился на диван рядом, схватил за шею… Душить не смог – как можно!

– Для чего ты меня призвала, негодная? – Руки мои уже гладили её горячую шею, её гладкое лицо – нежные губы, холодный нос, дрожащие веки, щекочущие ресницы, потный горяче-холодный лоб… – Я думаю, я должен тебя покинуть.

«А что же ты не ушёл раньше – томился до вечера?! Я-то знаю, чего ты ждал!..» – во мне началось «разложение на голоса».

– Ну Лёшь, – произнесла она и я затрясся, понимая, что всё, сопротивление бесполезно – да и какое сопротивление?!

Похоже, доченька, ты придумала заклинание из двух слов!.. Звук нашего собственного имени, говорят учёные, самый ласковый звук для любого человеческого уха! – притянув её к себе, я целовал её лицо – потный горяче-холодный лоб, щекочущие ресницы, дрожащие веки, холодный нос, нежные губы…

Она вдруг выскользнула и влажно влепилась языком и губами мне в ухо, приятно чавкая и щекоча, а потом произнесла шёпотом: «Лёшечка…». Ну тут уж совсем: я втянул её к себе на колени, запуская руки ей под одежду… По телевизору зачиналась «Земля Любви», новый латино-сериал, который она, вмазанная пустышка, намылилась смотреть, но не вышло – даже звук весь куда-то исчез! Только первые титры – Антонио, кажись, Барбоза и ещё кто-то Барбоза… короче «Лакримоза»… А может, это только реклама была (?) – короче, в следующий раз была уже другая серия…

В девятом часу явились – «Обегали все магазины, блин!» и три пузыря растворителя, на кухню, варить, делать. Ушли, я хочу есть, опять кручу ручку. В пять приходят опять – с новой партией, на кухню, закрывают дверь, зажигают конфорку, начинают варить… Я присутствую при процессе, внимательно наблюдая и изредка спрашивая что непонятно. «Кислым» (наподобие как уксусом, только более мерзко) воняет невыносимо, от жары и долго горящего газа как в аду. Выбирают, отбивают – я с замиранием сердца думаю: сейчас наверно предложат мне, и что я скажу, что отвечу?.. пресловутый первый раз… – впервые вижу, как она делает это – подсовывает руку под ляжку, втыкает инсулиновую иголочку в бугорок на кулачке, вся скорчившись, сгорбившись, давит клапан, плюётся, матерится, нервозно работает кулачком, небрежно вытирает кровь об майку, втыкает в другой бугорок, опять морщится, матерится, отсасывает кровь, растирая по губам, меняет руку, осторожно-сосредоточенно вводит иглу, морщась, давит клапан… откидывается назад, облегчённо улыбаясь, требуя прикуренную сигарету, шумно, с наслаждением затягивается, втыкает… У тех ребят, похоже, ещё большие проблемы – в вены палево, да к тому же они уже сгорели – горбун стоит с голым торсом перед зеркалом, тыкая то в вену на шее, то куда-то в грудь, второй, расстегнув ремень, идёт в сортир колоть в пах… Мне, естественно, не предложили. Себе она оставила в шприце в холодильнике «полтора кубика на утро».

Они ушли, она устроилась на диванчике смотреть какой-то непонятный немецкий фильмец. Я увивался рядом, теребя её за ноги и за руки, потом опустился на колени, продолжая теребить, но она не хотела, потребовала чипсов. Поев чипсов, настоятельно просила не мешать просмотру – фильм был абсолютно неостросюжетный, блёклый, бессодержательный и вредный как чипсы на пустой желудок, но она смотрела его, лёжа, впрочем, пока я не принимался за неё, с закрытыми глазами… Я уже отчаялся добиваться ласки (даже на диван к себе не пускает) и еды («Да пошёл ты – только и знаешь, что жрать!»), стал теребить пойти хоть на улицу – невозможно целый день сидеть в четырёх стенах, голова уже раскалывается от жары, духоты, от неискоренимого смердящего запаха. Пользуясь рекламной паузой, она раздражённо заметила, что «ничего уже не пахнет», и пообещала, что «щас погоди, всё равно надо идти с Дуней», а сама всё валялась, игнорируя мои порывы и позывы, мольбы и угрозы, то пялясь в экран, то довольно улыбаясь в сладком полусне… Конечно, она так никуда и не пошла, я купил себе бутылку пива, а собака нагадила на ковёр. Не знал я тогда, златые-милые, что могут быть у человека и иные удовольствия, полюбезнее ваших любви и секса – «Ты втыкаешь – а он лезет, ыъ!»

– Зачем тебе я? Знаю – ты покалываешься, тебе просто скучно или страшно одной – а кто ещё будет с тобой сидеть? Нашла…

Опять «Ну Лёшь» и снова, но уже холодно. Жарко, холодно и одиноко…

47.

Всё повторялось. У меня уже не хватало никаких нервов. За процессом я бросил наблюдать, даже враз позабыл все его этапы. А последний, кульминационный, и вовсе вызывал у меня отвращение. Нестерпимое отягощение и отвращение вызывал запах – едкий, горячий, сладковато-приторный – я каждые десять минут выходил на балкон, жадно-нервно курил, но и тут было невыносимо. Вдобавок в атмосфере образовалась страшная духота – казалось, солнце пекло сквозь ровный полупрозрачный слой облаков-туч, земля только поглощала лучи, но их тепло уже не могло от неё подняться – как через тёмное стекло, зеркальное изнутри… Покурив таким манером раз пяток, я испускал громкий стон, плевался, срывался, врывался в кухню, заявляя Зельцеру, что больше не могу, я ухожу… Она, конечно, говорила «Ну Лёшь» и чтобы я «немножечко» подождал, посмотрел ТВ…

«Не хочешь – не смотри!» – так вроде говорят. Это бред – не смотреть нельзя. Повседневная жизнь большинства людей поразительно неразнообразна (неспроста краеугольным камнем любого телерейтинга является жирная прослойка домохозяек), а тут тебе прям на дому, не отходя от кассы, и машина времени, и пространства, и всего прочего! Я сам подвержен искушению познавать мир, сидя дома, глядя на него со стороны, с безопасного расстояния!.. Это раз; во-вторых, я полагаю, что телевидение – самое лучшее и кардинальное изобретенье человечества, поскольку ничто более не даёт нам вторую реальность, опосредованно представляя первую – наглядно представляя, непосредственно (непосредственность мы, забываясь, ощущаем как данность, по большей части подсознательно, а медиаторскую функцию понимаем рационально, ещё и в меру своей испорченности сортируя: «правду» или «неправду» «нам показывают»).

С подлинной реальностью его сближают три момента: естественно, сам механизм вещания – как и в реальной действительности явления текут своим чередом, безостановочно, и большинство из них редко повторяются (вернее, повторяются их аналоги); далее, его распостранение тотально – в каждом доме есть один и тот же предмет, делающий одну и ту же реальность – представьте, например, как было бы здорово, если б вы и все ваши друзья (а то и незнакомые люди) читали одновременно одну и ту же книгу! И наконец, в отличие от всех прочих источников информации ТВ абсолютно бесплатно – надо только приобрести приёмник и настроить его – как сам мозг каждого индивида – нас тоже должны купить родители (потратившись в основном на пелёнки, пустышки-погремушки и «растишки» (как говорит Саша, гланды вырвать тому, кто придумал это название!)), подключить-загрузить и вперёд.

Однако нашлись такие (как всегда), которые всё лучшее превращают в худшее… Как вы знаете, затевать разговорчики на эту тему стало уже не только общим местом, но и моветоном; непонятно в сложившейся ситуации лишь одно – куда смотрят и зачем вообще существуют правительство и РПЦ – ведь антиобщественная и антихристианская сущность «виртуальной помойки» очевидны. Ну, скажете вы, не всё так просто… кроме того, есть и более насущные проблемы… Да куда ж, ёбаный, ещё насущней и проще – если речь идёт о ежедневном, ежеминутном деле жизни?! Более-менее человеческая культура с тяжёлыми боями отходит на второй план. Молодое поколение – массы людей, которым и так бы не суждено стать выдающимися в моральном и интеллектуальном плане, но которые могли бы стать нормальными простыми людьми, они же теперь аки бесовские свинии влекутся с обрыва в пучину грязных вод, достигая единственно-спасительных островков манеймейкинга, бодибилдинга, фастфудинга и фистфакинга!.. Ну и хуй бы с вами – как говорится, «изыди!», но что делать тем, кто не хочет барахтаться в этой блевотворной окрошке – курить на балконе?!

Я сидел как в клетке – в зарешеченной арматуринами стеклянной клетке балкона, высунув голову в окошко наружу – последнее не спасало, поскольку именно тут меня встречал ласковый поток из кухонной форточки – единственная вытяжка оттудова!

Наконец, они ушли, она пришла, и пошёл дождь – прямо при солнце – и не какой-нибудь там грибной, а дай боже! Я нашёл какой-то листок, ручку и начал писать, хотя ощущение-состояние было такое, что со стихами отныне покончено раз и навсегда…

На листке была нарисована рожица, явно женского полу, рядом с ней солнышко и цветочек – я подрисовал капли, чтоб получился дождик, а у девушки (весьма похожей на Эльмиру, конечно) получились слёзы… Ещё – прямо от цветочка шприц – тоже с капельками…

– Ты, что это, Лёшечка, никак что-то кропаешь там? – с небрежной иронией поинтересовалась «современница», «муза, блять» и «героиня».

– Да вот, приходится… – вздохнул я, поспешно складывая и убирая листок в карман.

Она начала канючить, чтобы ей показали. Ей было показано – она пробежалась непонимающим взглядом, фыркнула.

– Рисуночек хороший? – спросила девочка (по нему и видно, что ей не боле пяти годиков), – это я нарисовала, а ты испортил!..

– Хаоший, хаоший, – засюсюкал я, – ути-пути, блять, дочка, на хуй… Дай-ка я тебя как-нибудь…

Она неодобрительно взмыкнула.

– …поцелую, поцелую, доченька.

– Мммю! принеси лучше ещё яблочка.

Вот тебе и точка:

 
о том как мак
даёт тебе жизнь я думаю
я думаю а дождь идёт в жару
и ты лежишь одна
потный лоб и верхняя губа
и рядом я лежу в жару
на кухне растворитель варится заражать друг друга
ты можешь просто жить не думая
а дома я никак уже не буду о’кей
а яблоки меняют кожуру на мякоть
я режу яблоки ножом но жру кожуру
а ты пихаешь ножкой меня как кошку
к окошку я иду и думаю про дождь
а ты отравленная можешь только еле-еле есть
мороженое которое я ненавижу в твоей коже
я не увижу твоей кожи с твоей кошкой больше
ты ведь очищена ото всего вокруг
 

Собачку я для ассонансности заменил на кощечку, только и всего. Потом мне этот текст стал нравиться – именно своей «правдивой простотой».

48.

На следующий вечер повторилось то же самое. Гуляли с Вованом, выслушивая теперь его исповедь. Она совсем заигнорировала меня. Я просился домой (чтобы побольше успеть…), а она затягивала посиделки допоздна. Наконец Вован ушёл, и мы тоже поплелись обратно – втроём. Я даже боялся в душе: а не к нам ли он?

Оказалось, впрочем, что ему просто было по пути, а «не к нам». Не успел я зайти и приготовиться к принятию пищи и эротическим игрищам, как она стала намекать, что по сути-то дела меня сюда никто не приглашал. Я оторопел. Потом посмотрел сколько времени – было без четверти час – сказал жалобным тоном, что теперь уж мне не уехать, можно, мол, я как-нибудь где-нибудь на коврике…

Что и говорить, мне сделалось отвратительно плохо и обидно и хотелось удавить её, но сначала – всю её… Когда она постелив себе и бросив мне подушку и одеяльце, стала раздеваться и укладываться, я не выдержал: попытался всё же заключить её в свои трепетные объятия. Она с силой и с криком: «Всем вам от меня чего-то надо!», оттолкнула меня.

– Кому это всем?! – тут не выдержала и моя тугонакрученная (есть такое выражение: кишки на пальцы наматывать) пружина гнева.

– Всем, блять!! остоебало уже! совсем! всё, блять! все, блять! Все вы так и хотите от меня что-нибудь получить – кому переночевать, пожрать, кому поебаться, кому… – она выкрикнула, осеклась, превратившись в свою-мою любимую маленькую девочку, и осела у дивана, заплакав.

Сердце моё сжалось и я потянулся ладонями её, как маленькую, «пожалеть».

– Ну, что, дочка моя, случилось?

– Случилось! – пока братва не подключилась! – Она отмахнулась, я как-то увернулся, на мгновение застыл в замешательстве… и вновь осторожно потянул к ней руки…

– На хуй! в пизду! – взвизгнула она, – не трожь меня! – Я рефлекторно отдёрнулся, меня всего скрутило и затрясло, и я не знал, что делать.

Она ещё несколько минут проговорила словно в бреду, что все чего-то хотят от неё – чего-то урвать, что все суть блю пэссив гомосэкшуалз и что всех аз олл, май хани диарз, он и ин – на питужочка и в кощечку! Постепенно замолкла и улеглась, закутавшись в одеяло и посматривая как ни в чём ни бывало ящичек.

Ещё одно свойство телевидения. Понятие «отдыхать» теперь значит не только лежать на диване, а обязательно смотреть его – речь идёт о постепенном замещении функции сна, сновидения – ведь многие уже предпочитают бессонницу у голубого экрана традиционному релаксу…

Где-то около часа я покряхтывал, ворочался, вздыхал и постанывал, то и дело взбивая неудобную подушку. Ноль внимания.

– Эля, – наконец не выдержал я.

– Ну? – отозвалась она, – что?!

– …Можно к тебе?.. – голос мой звучал обречённо, но всё же не сдержался от полуулыбочки.

Она тоже почти улыбнулась и молча сдвинула свою подушку вбок.

Я сразу облапил её, вошёл в ее горячее равнодушное нутро и несколько раз рыпнувшись, кончил, едва успев выскочить.

– Что это было? – она с раздражением меня отпихнула, вытираясь трусиками, – какая-то животная выходка!

– Ну, Элечка, дочечка, давай попробуем ещё разочек!

– Нет! – заголосила она с детским притворством и взрослым злорадством. – Марш отсюда – на свой диван!

– Ну ладно уж, – буркнул я, отворачиваясь и взбивая свою подушку, – я уж пожалуй тут останусь…

– Нет! – запротестовала она снова, – ты будешь ко мне приставать!

– Приставать! – подскочил я, отбрасывая одеяло, – что за термины! Приставать к тебе будут на улице, а я твой любовник, сиречь ёбырь, ты меня сама сюда пригласила!

– Как пригласила, так сейчас и пойдёшь – в свою берлогу или как там её!..

– Ладно, но сначала я тебя придушу, – заявил я подчёркнуто спокойно, стащил (как бы не заметив её сильного сопротивления, болезненными приёмами разжав ей пальцы) с неё одеяло и обхватив руками ее горло. – По другому нельзя, сама понимаешь.

– Ну?!

– Что, блять, «ну»?!

– Душить?

– Души, блять, только попробуй!

Я начал. Душить я, дорогие, не умею, конечно, но сил у меня хватит даже на то, чтобы оторвать эту дурную буйную головушку!

– А-а!! – она нестерпимо громко взвизгнула, вся затрепыхавшись.

– Тише, соседи, – бросил я тем же тоном – словно кому-то постороннему, кто мешал – и сдавил ещё раз.

Следующее «а-а» было уже хриплым, глаза её увлажнились, в них был обычный неподдельный страх.

Я тут же отпустил её, поцеловал в лоб. Она, откашливаясь, отстранилась рывком, и в следующий миг из глаз моих уже осыпались звёздочки – я получил два сильных её удара, а потом ещё пару пяткой в живот. Тогда я опять навалился на неё, зафиксировав руки и прижав ноги.

– Beat me till I cry, beat me till I die! / Beat me till I black, beat me till I blue – I will always love you! – гнусаво-хрипло пропел я, подражая профану Мартину Жаку.

Она тяжело дышала, воинственно раздувая ноздри.

– Я вот недавно прочёл в книжке Лимонова… Когда его жёнушка стала приходить поздненько и он коим-то образом стал замечать на ее чулках пятна чужой спермы, ему стало очень плохо… и он решил сделать петлю на длинной верёвке, привязанной за что-то… Саму петлю замаскировал вот – под ковриком у их дивана – чтобы засыпать спокойно, с уверенностью, что в любой момент, если ему что-то не понравится, он может задушить её.

Её взгляд изменился, она чуть ли не улыбалась. Я отпустил её. Она встала, незаметно щупая стопами пол, перекинула мои постельные принадлежности.

– У нас никакой петли не будет, – категорически заявила она, – если хоть пикнешь – выкину.

Я про себя заметил, что если уж такие методы не помогают, то не помогут никакие, и стал медленно-мелочно укрепляться в своём решении поутру покинуть её навсегда.

49.

Утром повторилось всё то же. Сначала я сразу не мог уйти не попив чаю, потом пришли наши наркоманские друзья и было как-то неловко разрушать сложившуюся в их больном мозгу идиллюзорность «насчёт нас с Элей»…

После вмазки и ухода гостей она заявила, что ей надо пойти в ветлечебницу, узнать как и чем (а главное, за сколько) можно усыпить Дуню.

Собака, как будто услышав, что говорят о ней, бодро прихромала на кухню. Я, уже ни в чём не стесняясь и ничего не боясь, истеребил за лапы и шкуру это мощное старое животное, чем-то так напоминающее хозяйку… приговаривая:

– Скоро, дуэнья, тебя того, суки… И слово-то какое выдумали – «усыпить» – это, блять, убийство называется, а не «усыпить»…

– Хватит! Ты думаешь, мне её не жалко! Старая она уже. И кормить чем – ты хоть раз ей хоть кусок чего-нибудь принёс?!

– По-моему, она не голодает. А я, знаешь ли, дорогая, не работаю.

Да, дорогие друзья, она уже была совсем слепая, эта нелепая собачатина… А может, животные совсем не видят нас? Они, может, абстрактно чувствуют ласку, или кто-то даёт пинка… или еды?.. И мы для них невидимые неведомые боги – такие же, как есть у нас! И вот я, такое сознательное могущественное сверхсущество (занятое своими сверхпроблемами, конечно), смотрю на эту вот кощечку и решаю, будет ли она сегодня есть, жить, будут ли живы её дети и где они будут жить…

На какую-то мою ухватку Дуня рыкнула, и я в испуге отскочил от неё. «А есть ли такие люди, которых боги боятся?» – подумал я, кинув собаке кусок хлеба. Впрочем, тогда я, дорогие, всё время был материалистом…

Тема работы была продолжена при пешей прогулке к лечебнице и аптеке.

– Я гениален, – оправдывался я, – я не такой как все, поэтому мои занятия, мой образ жизни немного разнятся от других. Но я тоже иду на компромисс – вот допишу, пошлю на конкурс, скажем, в «Дебют», уже осенью получу две тыщи баксов! Куплю мотоцикол…

– Почему мотоцикл?!

– А что же ещё?! На него как раз хватит, и с ним-то я и стану радикальным насосом – буду везде успевать, катать девочек, гонять так, чтобы все чувствовали мой брутальный характер, а я свою остроту бытия!..

– Круто!

– Круто, конечно. Только сколько ещё надо сделать всего, да такие как ты мне не помогают, только мозги колебут всячески…

– Не будет этого, – вдруг просто заявила она.

– Давай поспорим. Ну год, ну два, три… «Дебют»-то уж точно мой!

– Пашёл ты! – она повернулась и пошла прочь.

Я остался стоять на перекрёстке, на солнцепёке, не зная, что делать; подумал о берлаге, и мне в нос ударил едкий запах, потом едкий запах этой кислятины, потом просто запах её квартиры (многое, в нём, конечно, от собаки), и наконец – как бы на более ближнем фокусе – едва уловимый, неописуемый аромат её потного летнего тела. Как вы уже догадались, последняя обонятельная галлюсинация была совсем невыносима – я побежал за ней.

Мы ехали в автобусе, сидя рядом. За окном мелькнул купол приезжего цирка, и я брякнул, а не сходить ли нам… «Приглашаешь?» – встрепенулась она как десять маленьких девочек – но почему-то тупых и жирных… Я язвительно пояснил, что это была шутка: неужто непонятно, что сие есть не что иное, как издевательство над физической (силачи и акробаты) и психической (кловуны, иллюзионисты, дрессировщики и пидоры) природой человека, и уж не говоря о бедных животных… Она мгновенно разобиделась, отвернулась, а я принялся теребить её, целовать в шею, уговаривая пойти лучше в кино или в галерею, где «имеется чем-то похожая на вас с Дуней картина «Леда» или «Царевна Лебедь»…

В этот момент в салон вошла Инна.

Я отдёрнул руку с плеча Зельцера, весь как-то отстранился от неё…

– Привет, – сказала она, улыбнувшись.

– Привет, – приветливо ответил я, понимая, что ноги мои находятся в соприкосновении с ногами сидящей рядом, а ее загорелые обнажённые – из-под коротенького коричневого платьица – ляжки не закрыть уже ничем.

– Как дела? – О, она просто прелесть, просто свэжесть, пэрсик, вах!

– Нормально…

Прошла мимо нас – коротенькое салатовое платьице, хорошо обозначающее хорошие молодые вещи – в самый хвост автобуса и присела там. Я ёрзал, оборачивался. «Кто така-ая?!» – громко-нервозно вопила Зельцер.

Через две остановки Инна, не удостоив меня и взглядом, вышла, выпрыгнула, упав в объятия Ксюши. Что-то сказала ей, показав на меня в окошко. Маленькая Ксюша заулыбалась и помахала мне ручкой. Я кивнул ей, а Зельцер со словами: «Ах ты блядина» ущипнула меня. Неплохо, дчнки мои.

«У меня сегодня планы», – повторила она эту странную фразу из какого-то параллельного мира. Когда другз ушли, она приказала мне собираться. Она хотела видеть Санича, Федю или «кого там» из моей никчёмной компании – я ей уже пересказывал, что в последнее времечко мы собирались пить сэм не на Кольце, в другом месте – довольно странном… Но сначала нам нужно было заглянуть в одну хорошую квартирку – купить димедрола по полтора рубля колесо…

Вечером мы пили чай, о еде не было и речи; она растолкла димедрол и подлечилась припасённым зельем.

Она легла, включив ТВ, не придавая никакого значения моему гениальному присутствию. Я разделся, переложил подушку с одеялом к ней и лёг рядом с ней, тоже с таким же независимым видом уставившись примерно в то, про что Лермонтов писал: «Я вижу полное гумно». Однако долго я не выдержал – через несколько минут после выключения генератора 2-й реальности я осторожно возложил руку ей на бедро – она стерпела и вскоре я воспроизвёл лёгкое движение поглаживания… потом попытался придвинутся сам…

– Хватит ёрзать! – заголосила она, вскочив, включив светильник. – Или чтоб спал как труп или на диван, заеба-ал! – В конце фразы голос её переходил в странные неестественные модуляции, картинные, по неприятному эффекту схожие с гнусавостью, но гортанные. Она хорошенько завернулась в своё одеяло. Я тоже отвернулся.

В недалёком будущем, друзья мои, наш быт украсит фантомно-протеиновая копия женщины, которая будет использоваться как постельные принадлежности: положил парочку «изделий» с собою, сплёлся с горячей тёплой плотью, насовал им во все многочисленные уютные щёлочки, улёгся на одну, побольше-потолще, укрылся, как одеялом, второй, поменьше-потоньше, и спи себе. И это не фантастика, а побочный продукт клонирования и нанотехнологии – мягкие и тёплые куклы, безличные, растительные как органические клетки, без детальной проработки внутренних органов – от тех, живых, отличаются лишь тем, что не беременеют, не писклявые, не капризные, не могут вас пилить – у них даже нет зубов! Немного мерзкие, правда, как слизни или черви, но дизайнеры над этим работают не покладая рук, и самые новые и дорогие модели уже…

Я проснулся пораньше, сразу поднялся – пока есть решимость… есть… Пошёл на кухню (собака за мной), поставил чайник… «Всё, – твердил я сам себе, – конец», и всё происшедшее, как мозаический рисунок или калейдоскоп, складывалось в единое целое. Первый день, второй… Какая всё-таки тварь! Вспомнилось, как приехав, я упал на колени и сказал ей, (единственный человек, кому я это сказал!): «Эля, позавчера умерла моя бабушка, моя бабаня – единственный человек, которого я любил. Последний раз я видел её два года назад. И всё это время мне часто снился сон о том, что она умерла – я очень боялся этого известия. Я засыпал с мольбами о том, чтобы этого не случилось, и просыпался от того, что это произошло – во сне, вставал – со страхом, что это случилось и наяву. Я почему-то решил в самом детстве: когда у меня будет девушка, она сразу умрёт… Несколько раз были уже такие моменты… Но вот появилась ты, прошло всего…» – всё-таки она пожалела меня!.. Она сказала, что она больше всего на свете любит Аннет, свою маленькую сестрёнку, которая живёт в Германии. Она меня развеселила: «Такая плутовка ваще, ещё хуже меня! Подходит ко мне, тянет в нос кулачок: «Э-ля, поню-хай мо-ю ру-ку!..» (чью манеру она имитирует: её или свою?) – намяла у себя между ног, бесстыдница. Я говорю: «Иди, папе дай понюхать». Я, признаться, по своей неискоренимой профанской природе обутьутькал её трогательный рассказик, и она разозлилась, назвав меня дураком и извращенцем… Да, она права: я мега-изврат и «дурак глупой» – потому что неравнодушен к ней, великовозрастному прибруталенному Алко-Зельцеру!..