Текст книги "Maxximum Exxtremum"

Автор книги: Алексей Шепелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Весь на нервах я отправился на Кольцо – а куда ещё?! Пойти звонить к Саше, к Репе – нет – рано, да и непристойно уже! Жара была нестерпимая, никого из знакомых не появится до вечера… Сейчас пойду, рассуждал я, последний раз позвоню (хоть и неприлично, а куда, как говорит Коробковец, поденешься?!), вернусь сюда, возьму пару пива, выпью, зайду в сортир, напишу записку: «Во всём винить Зельцера – она меня, гения, не любит. А Федя, подлец, должен мне бабки – пусть отдаст Саничу. Ну вот и всё, золотые, рукописи передайте ОФ»…

Её по-прежнему не было – всё-таки я безумно надеялся на то, что она возникнет, заслонив от небытия! – извини, Олёша, меня! Время уже пять часов – «…и что надо кончать!». Взял две банки своего «оригинального», примостился опять на лавочке на Кольце (той самой, откуда было начало) и начал их выпивать – с тяжёлым сердцем выпивать, жалея себя выпивать… но с жаждой – ведь жарко! Голова моя склонилась на грудь – приятно пахло потом (я был без майки), маслом, порохом и металлом – «just a fucken little», just a fucken metal, он приятно холодил кожу и отяжелял-укреплял плечо… Но для меня это всё равно нехорошо – я совсем буйну голову повесил и даже не заметил, как кто-то подошёл ко мне вплотную. Он пнул меня в ботинок.

– О, привет, ты что здесь один загораешь? – это была она, Зельцер, её коронная ухмылочка, в своей алой рубашке, с баттлом пива в лапках и немного поддатая.

Я подумал, что у меня глюки – солнечный удар хватил, или может так всегда бывает перед смертью, а может… я уже выстрелил?!

– Что сидишь-то, говорю?! – она снова легонько пнула мою ногу.

– Тебя… – давясь комком в горле, вымолвил я, – тебя жду… Я тебе звонил…

– Да я тут с чуваками бухаю. Хочешь, пойдём с нами. – Я наконец поднял голову, уставившись на неё мутным взором. – Ну, я сейчас, Лёшь, – попысаю в сортире – хочешь, пошли со мной.

Я покачал головой – окончательно потерял дар речи. Она ушла, я расковырял, чуть ли не разорвал вторую банку и чуть ли не залпом выпил.

Там же! Ну давай, Ган, комон!

Но вот она, нелепая дочка, уже вышла из-за угла и приближалась – своей походочкой, в своей рубашечке, со своей дебёлой улыбочкой…

Сказала, что надо взять в «Легенде» пива и чипсов. Мы и взяли. Шли по Кольцу – и тут уж меня увидели все (то не было, не было, а то как специально собрались!) – пьяный ОШ, с какой-то бабой, с горой бутылок в руках…

Чуть в стороне от Кольца, в детских сказочных домиках сидели два чувака и пили портвейн. Познакомила нас – это были Сеня и Макс, тоже бывшие музыканты. Они были уже в неплохом состоянии. Я жахнул порту, заел чипсами, и распивая пиво, принялся рассказывать, как я, Санич и Репа залезли вот на эти скульптуры Медведя и Мащеньки – они довольно высокие – причём с баттлами залезли и пили портвейн прям на них, чокаясь друг с другом с них!..

– Это вы вот эти черти безбашенные – «ОЗ» что ли?! – в один голос удивились они. Я тоже удивился. Оказывается, Зельцер рассказывала им, и многие рассказывали им, а я просто не очень внятно назвал фамилию, да они уже «сам понимаешь»… Они повторно довольно радикально поприветствовали меня (не то, что в первый раз!), я даже немного смутился. Очень просили, чтоб я что-нибудь прочёл. Я сказал, что сегодня не могу и вообще редко читаю, особенно на память. Я вспомнил про свою тетрадочку в рюкзачке и дал её им – они читали, дохли и всячески одобряли. Зельцер – вот уж кто явно такого не ожидал!

Мы с ней пошли в туалет – теперь уже за угол какого-то околоцерковного здания.

– Да ты насос, – говорила она, щипая меня за задницу, оборачиваясь – не видят ли они, – я-то думала, ты фуфло пишешь!

– Я же тебе говорил, пьянь, – опять чувствовалось напряжение, притяжение.

Сеня был уже в полный дуплет и неожиданно обругал нас и стремительно пустился «домой» – по замечанию Макса и Зельцера, совсем в противоположную сторону той, где он живёт. Я взволнованным– взвинченным сердцем надеялся, что Макс последует за ним, а я как-нибудь последую с Элькой к ней. Но Макс, как выяснилось после, надеялся примерно на то же. Зельцер, видимо, это смекнула, и сделала ручкой – типа «ну пока, мальчики!» – не опять, а снова! – и пьяно-размашисто зашагала прочь. Мне было неудобно, но я подумал, что мне-то в принципе и всё равно и всё равно ведь я пьян, резко подорвался, сказал: «Ну ладно, Макс, пока», отделился от него и побежал за Зельцером. Догнав её, я взял её под ручку, потом обнял за талию. Она не противилась (ведь она этого не любит), но благо меня не обнимала…

Дома мы поели бутеров, потом гуляли с престарелой-перепрелой Дуней, сидя на лавочке и выпивая пиво. На меня вновь накатила сентиментальность, я заговорил о том, что вдвоём с ней чувствую себя удивительно полноценно. Она, видно, мало понимала, о чём речь.

Как тут не вспомнить эту дурацкую легенду о том, как боги за какую-то провинность взяли и разделили человека – человека-андрогина, счастливого, безмятежно полёживающего себе на полянке и опушке, – пополам, всё-это смешали, разметали по белу свету, и вот каждый теперь ищет свою половинку…

– А, ну да, – равнодушно зевнула она.

Я решил зайти сзади – от противного.

– Особенно когда я сижу один, или, там, иду и вижу людей, которые обнимаются, целуются на улице…

Тут уж она встрепенулась!

– Бли-ин, так раздражает, вообще! – Далее последовал длинный экспрессивный, сочащийся ненавистью монолог, а я только вяло поддакивал.

Лязгнула дверь, кто-то вышел из подъезда, и она примолкла. Подошла какая-то деваха – вся такая длинная и спортивная, словно Курникова только с корта. – «Эльвир, ты что ль?» – соседка, подруга детства или вроде того. Туда-сюда, сколько зим, как дела. Я поразился, как она сразу сменила интонацию и пластинку – чуть ли не комплиментами сыпала. Я, конечно, молчал; я сидел на лавке верхом, впритык к Эльмире, засунув пальцы руки сзади ей под майку, а пальцы ноги снизу ей под трико и не успел убрать. Девушка пригляделась в темноте, хихикнула: «Да у вас, я вижу, всё в порядке! У меня вот тоже – мы вот с Костей…» – подошёл чувак и тоже с нами поздоровался и поговорил за жизнь.

Как только они ушли, она возобновила прежнюю тему:

– Блять, как же вы все заебали – во двор даже, блять, ночью нельзя выйти! А днём эти скрёбные бабки тут сидят – за каждым шагом твоим выглядывают: куда ты пошла, когда и с кем! Блять, взять пистолет – нет, лучше автомат! – расстрелять всех!

Я удох, вспомнив какую-то фразу из газеты: «Наркоман становится злобным тупым животным». Не выдержал и сказал её ей. Она обиделась, отталкивала меня, играла с собакой, игнорируя меня. Я попросил прощения, сказав, что это «пропагандистская чушь», насильно укоренил её рядом с собой на скамеечке и напористо засунул пальцы рук и ног ей в штаны. Я сказал, что и сам так считаю – что это всё отвратительно (бабки и соседи), но может не надо так радикально…

А потом мы хорошенько потрахались – можно даже сказать, с душой – после разлуки появляется свежесть чувств…

Да какая, на хуй, «свэжесть», когда я чуть…

Ладно, я кое-что пропустил – простите, дорогие мои, больше не буду!

Когда мы, идя к ней, проходили по территории рынка, я совсем расслюнявился – остановился и говорю ей: что же мне с тобой идти или нет…

– Конечно идти! Лёшь, ты что?

– Я всё же купил пистолет и сегодня хотел застрелиться.

– Ты что, Лёшь? почему? – удивление её было невинно-детским.

– Я никому не нужен, – сказал я и чуть не расплакался.

Она сама поймала мои ладони, сама обнимала меня, гладила по щекам, сама едва сдерживала слёзы (– или мне так показалось?)…

– Мне нужен, Лёша-а, мне, – она сказала это.

– Правда?

– Ну, Лёшь, ну что ты, ну хватит!

– Тогда купи колбасы – я все деньги потратил на ствол.

Она просила показать пистолет, но я сказал, что его здесь нет. Мы купили немного хорошей ветчины, и я уговорил её пройти немного пешком – хотя бы по мосту – надо ведь проветриться, да и вообще ещё рано. Она немного поныла, что надо кормить собаку, гулять с ней, но всё же пошла; руку не вырывала, было горячо-приятно, но неудобно, так как она ниже меня ростом, а когда вышли на мост, стала вырывать.

Нет, не будет у нас с тобою щастья и гармонии, умно подумал я.

В конце моста, где начиналась тень, я внезапно отпрыгнул от неё в сторону и выхватил пистолет, взведя и направив ей между глаз, блестящих и непонятных. Она испуганно улыбалась. Я, любитель театра, провернул оружие на пальце и эффектным жестом выкинул с моста – в идеале там, внизу, должна быть вода, но там заросли клёнов, свалки и гаражи – но это-то даже и неплохо: была ведь и задняя мысль, что не придёт ли буквально назавтра времечко собирать раскиданное – и только пресловутая «эффектность» не дала точно сначала рассмотреть, куда я его заштулил… «Кожуру» я негласно выкинул по пути.

Я взял её за ручку – теперь её пожатие чувствовалось – холодное, горячее, нежное, потное. Всё было очень мелодраматично и мне очень нравилось – «Мы идём в тишине по убитой весне»…

Через день мы, как говорят в народе, разжопились («А Макс?» – сонно произнесла она поутру. – «Что Макс?» – «Он был? Куда он делся?» – «Домой, куда ж ещё? А что?» – «Ну, он ведь экс…» – «Экс-ББ»! Блядская…» – Я ещё мог шутить, и поссорились мы, кажется, не из-за этого), и в одиннадцать утра я уж лазил в зарослях между гаражами, по их крышам, по всяким извилистым тропам и импровизированным отхожим местам и свалкам – но, конечно же, ничего не нашёл.

43.

Я сделался совсем плохим: дома я сидеть не мог, по улицам ходил совсем потерянный – я потерялся, я потерял её – на каждом углу, в каждой широкой женской фигурке мне мерещилась она! Пути мои были исповедимы – так как я не мог поехать к ней, я приходил на Кольцо в странной надежде встретить её. Её не было, ежедневно я встречал там Фёдора, вокалиста группы «Нервный борщ», и мы с ним выпивали самогон, бутылку за бутылкой, засиживаясь иной раз часов до четырёх – для Феди, я так понял, любая собачья полночь – «время детское», главное, чтобы был «дринк». Даже я стал вхож в знаменитый шинок «У тёти Тани», где иной раз брал «вдолбок» (то есть, на алкожаргоне, в долг). Много явлений чудных (и не очень) мы познали и показали нашим молодым девушкам, но Федя видел, что «Лёха еле живой».

– Ты что любишь её?

– Да нет, так…

– А что ж у вас?

– Она не хочет.

– Ну, поехай к ней, скажи.

– Уж ездил.

– Ну пошли её.

– Уже.

– Она вроде с Саничем была?

– Ну да.

– А теперь с тобой?

– Уже нет.

– Насыпай.

Я пожалился Феде, что у меня уже второй месяц болит в левом боку – с гепатитом он, в отличие от приличного Саши, знаком не понаслышке. Мы обсудили симптоматику, а потом доктор Фёдор посоветовал больше выпивать. «А может я просто перетрудился над ней…» – это была вторая моя гипотеза. «Ведь стоит только мне до неё дорваться, как не щажу животов совершенно, особенно своего… А уж когда её под рукой нет, то и подавно!» Федя легко и с юмором распознал мою метафорику и поспешил обнародовать, что он (в отличие от Саши!) предпочитает «настоящий сээкс, опасный, с порывами и стонами, и на десерт – анальный, даже пидора». Йа, йоу, вива ля революцьён!

Мы допили зелье и пошли в ларёк у «Легенды» за пивом. Было уже темно, и в компании на последней лавочке мне вновь померещилась она. Потом я услышал её смех – совсем рядом – мы как раз шли мимо. Это была она, она посмотрела на меня. Я остановился как вкопанный, пошатываясь. – «Привет», – сказал я. – «Привет, – ответила она, как-то засмущавшись, и я заметил, что окружавшие её пять фигур были мужскими, причём весьма крепкими – не то что мы, – чем занимаешься?» – «Вино пью» – «Я тоже». Я поспешил прочь, притягиваемый взглядом Фёдора и товаром ларька, – а может кем-то отталкиваемый?..

Завидев, что мы возвращаемся, они стали сваливать – показалось, она теребила их уйти. Показалось также, что одного она обняла за талию, а он её.

– Кто такие? – спросил Федя.

– Не имею знать.

– Может ёбнем их?

– Как?

– Легко, – вместо «х» он произнёс что-то вроде двух слепленных «к» и причмокнул языком. Я удох.

– Хули смешного – смотри сам… – безумный взгляд исподлобья, и брутальный глоток.

– Когда-нибудь, Федя, я на что-нибудь решусь – ты правда пойдёшь со мной?

– Выпить, – легко сказал Федя и опять причмокнул.

Я понял.

На другой день Феди не было, зато был Санич. Я ему всё пересказал про Зельцер, кое-как выпустив намёки на свои личные отношения с ней.

– Поди заторчала опять, сучка, – равнодушно резюмировал он.

– Не может бысть, – я едва сдержался.

– А ты чего ожидал?! – риторически усмехнулся он, – наркоманка она и проблядь – полгорода об этом знает!

Я начал понимать. Он разлил последнюю порцию – из пластика в пластик – скоро будут пластиковые желудки и проводки в пластиковых репах – как, согласно Лимонову, у первого искусственного человека искусства Энди Ворхола – ashes to ashes, plastic to plastic, stick to stick, ash’s to ash’s, caesar’s…

– Съездить бы к ней, разузнать… – начал я.

– Да нахрена это надо, ещё менты запасут, – урезонил Саша.

– У неё ведь остался ещё план, – зашёл я с другой стороны, – когда мы с ней курили, было стакана два.

Саша мгновенно заинтересовался: он искал, где бы взять планцу, а его-то и не было в городе – тем более в долг.

Мы решили немедленно «отправиться на полуостров» – уже темнело. Я был доволен, но сердце моё замирало. Выпить ещё решили у неё или… после.

Дверь нам открыли не совсем сразу. Дебильная улыбочка, вваливаемся в коридор. Чего хотели? Да вот, план можно у тебя взять? Выходит чувак – бритый, приземистый, в рубахе с голой грудью, в трико и шлёпанцах на босу ногу: «Вам чё тут – притон?! Роспосылторг? Кто такие?»

Она: Это мои друзья.

ОШ: Мы к ней пришли, вообще-то.

Чувак: А дело будете иметь со мной. Что дальше?

Санич: Ни хуя.

Чувак: Всё, выходим? Или вместе?

Санич: Ну, давай, только дай сначала побазарить с…

Чувак: Всё, выходим, ребята…

Санич: Да ебать в рот! – я кому голо…

Собака: Р-р-гав!

ОШ: Саша, Саша, пойдём. Всё, мы уходим, извиняйте.

Выходят.

ОШ: Блять, ёбаный насосорот! Бляцкий компот! (кричит, прыгает, разбивает об асфальт кассету, топчет её ногой) В рот мне накопать и пизды всем пораздать! Как же так быть?!

Санич: Ты что, сынок?! (удыхает).

ОШ: Блять, ну как так?! (подпрыгивает, бьётся головой об стену ларька).

Санич (уже серьёзно): Э, бади, ты чё, родной?! Тебе-то что?

– Нельзя так делать. Блять, и месяца не прошло – от ворот поворот!

– Согласен. Бабы, они такие. Как там у Шнура?..

– Ты думаешь?!!

– А ты что думал – в тапочках уже, интимный свет, всё такое…

– Давай щас выпьем бутылочку и пойдём их…

– Да, легко, сыно-чек! Вот это я поощряю! Только я это… Зельцера бить не смогу.

– Я смогу! Она моя! Дрянь! Дайте мне её!

– Ну что ж, выпиваем и идём мочим. Только сразу, без предисловий – гасим и уходим.

Мы выпивали у ларька, всё думая, с чего б начать. Постепенно появлялось опьянение, но злоба проходила. Я пошёл на попятную – стал уговаривать Сашу не делать этого. Саша вскоре поддался, поскольку мы стали поддавать вторую бутылочку, и, как в том анекдоте, жизнь уже налаживалась… К тому же, завтра ему на работу, а он уже не раз приходил с фишерами и ссадинами, с будунища, к полудню вместо восьми – даже не заходил внутрь, а сидел снаружи на лавочке, дожидаясь начальника, а когда тот подходил, то ему-то и свидетельствовал, что я, мол, вот он, типа того, пришёл, но я сегодня не могу…

И только за вторым стаканчиком дома я, безумно волнуясь, изрёк:

– …вот Элька, Эльмира – я с ней спал, – получилось почти как тост.

– Я так и думал, – спокойно сказал он, опрокидывая стопку. – Я давно подозревал. Ещё на второй день, когда мы пришли с концерта, я обратил внимание на рюкзачок. Думаю: ага, всё понятно, неужели?..

– Ты, Саша, извини, если что…

– У меня, ты знаешь, насчёт неё никаких претензий нет… Нахуя она тебе-то?!

– Ну я вот так сказать…

– Э, ты что, влюбился что ли? – я, признаться, не ожидал, что наш Саша владеет подобной лексикой. Он потеребил меня за лицо – чтобы я посмотрел ему в глаза? – Ты чё, бари!

Я на мгновенье замялся – словно сам заглянул себе в глаза – словно ScanDisc проверял мой интеллект и чувства на наличие ошибки. Люди занимаются сексом из-за любви или из-за любопытства – может быть, не вполне корректная оппозиция, но если не копать вглубь, не лезть в бесконечные дебри – или лучше вообще не предполагать их наличия! – вполне сойдёт.

– Нет, – сказал я.

– Нравится её тягать, что ли? – он слегка ухмыльнулся.

– Бревно, – равнодушно бросил я, ухмыльнувшись в ответ, – трёхлитровая банка!

– Минет грудями не пробывал – к этому она пригодна – ого-го!

– Уж спасибо, бог миловал.

Мне всё-таки удалось растеребить Сашу, чтобы влить в него две последних порции змия и тем неожиданно извлечь из него некий наставительный монолог.

– Понимаешь, она наркоманка и шлюха. Не хочу оскорблять ваших высоких чувств, но это так. Она будет колоться в любом случае – от этого не излечишься. Если так будешь с ней вожжаться, то и тебя втянет. У неё гепатит – я был вынужден на каждую репетицию с гондоном являться! Это…

Тут я не выдержал.

– Извините, – говорю, – мать, но так сказать. Во-первых, гепатитом можно заразиться и через слюну – достаточно поцелуя, почистить зубы её щёткой или того меньше; а во-вторых, обвинения ваши насчёт возврата к наркомании и склонности к блядству несколько голословны…

– Под тебя она легла – так? И что, это единичный факт? Вот, допустим, Михей – наш половой гигант, – Саша решил взять наглядностью, – если его с ней оставить в её квартире часа на два, он её, как говорит ОФ, отсегрегатит.

– Да нет, Михе она не даст, – усмехнулся я. – Она не такая – она всё-таки брутал.

– Можем прям завтра найти Михея и поспорить. Проверить, как вы говорите, на мод’елях. Олимпийскый Миха секси джаэнт своё дело знает!

Меня это ушибло. Неужели, неужели это действительно так?! Я даже бросил собеседника, который благополучно ушёл в сон. Весьма красочно и подробно представлялся мне этот остроумный несчастный эксперимент – и меня мутило, во мне вскипало бешенство. Да неужто так этот мир устроен – и то, из-за чего гений О. Шепелёв боялся, мучился и плакал, что считал по праву своим и только своим, какой-то Михей, нахальный профессионал, профессиональный нахал, может взять легко, из одного любопытства?!! И она ему от-даст! Dust! Пыль стряхнёт и дальше как новенькая, как новенький пойдёт! Нет!!!

Наконец мы допили и легли на мой полуразвалившийся диванчик. Я не мог спать – всё порывался туда!

– Она дура и сука, забудь её, – резюмировал Саша нетрезвым, сонным вокалом и тут же со свойственной ему гипербыстротой перехода границы сна (что, как вы знаете, для меня, одна из базовых проблем существования), снова засопел.

– Если она позовёт, на коленях поползу на П-***ское! – заорал я.

Саша приоткрыл свой недобрый глаз.

– Я так не могу, Саша! Блять, не могу! О-а-а-а!

– Пиздячек им надо навалять… – сквозь сон отозвался Саша.

– Пойдём! Сейчас! Блять, убью! – не могу больше!! – я вскакивал, сжав кулаки, теребил Сашу.

– Пойдём! – заорал он, вскочив, хаотично размахивая своими длинными конечностями. – Нау! Мне по хую! Всех расшибу!! – брутально голосил он – даже соседи проснулись, сонно-боязливо сказав: «Что это?».

Мы ползали по дивану, по комнате, пытаясь встать или хотя бы определить сколько времени. Потом озябали кто где, потом опять – и так раза три.

44.

Лишь к полудню Саша, тяжко вздыхая и причитая, что «что-то одно – работу или пить – надо срочно бросать», поковылял к своему офису на складе, откуда по магазинам развозят кефир и ряженку – поковылял в нахальной надежде отведать их же, чем и засвидетельствовать своё почтение, а потом уйти домой. Через неделю он уволился…

Естественно, что мы на этом не успокоились. Вечером, сидя на Кольце, дойдя до нужной кондиции, мы решили всё же осуществить свой марш-бросок. Для этого был разработан некий сценарий, показывающий всю степень моего тогдашнего лав-кретинизма (не помню, но подозреваю, что Саша был вовлечён в данную затею обманом или посулами выпивки): мы должны были под предлогом конопли проникнуть в дом к Зельцеру, затем Саша должен заявить, что ему открылась – причём якобы из писем О’Фролова! – «страшная тайна» нашей с ней преступной связи, на что я должен в порыве ревности и ярости вскочить, а Саша тут же двинуть мне в лицо (не сильно, понарошку) и выбросить на улицу… Смысл, видимо, предполагался в катарсисе сострадания к бедному, невинно избиенному ОШ, равно как и в праведном гневе Саши, опять же вызывающем её, подлую, на откровенность… В общем, хотя по сцене и не ходят носороги (разве что неучтённые слепые собаки?..), драматург я, конечно, авангардный, но не забывающий классическую козлинопесенную традицию.

Что интересно, так всё и случилось. Эльмира открыла нам (она была одна), мы зашли, уселись на кухне. Саша довольно долго и пьяно обмусоливал тему конопли, а потом резко перескочил – как иголка проигрывателя на бугорке – в другую тему.

– Откуда же ты узнал?! – её интонация была откровенно наигранной, как будто я только что в коридоре, потаясь от Саши, сунул ей в кулачок клочок с этим текстом.

– О’Фролов из армии написал! – Саша тоже переигрывал – как трижды пропившийся провинциальный актёр, в который раз вышедший исполнять свой долг под явно видимым шофе, но в то же время всем свои видом выражающий, что он есть претендующий на высокое искусство, никак не свойственное его пошлому окружению.

– Чё правда? – О, други златые, как она удивилась, а! Меня покоробило от фальши, я вскочил, воскликнув что-то вроде: «Я так не могу!», и Саша сильно зарядил мне в зубы – со всей дури! – и следом ещё раз.

– Пошёл на хуй! – сказал он натурально-свирепо – даже забыл прибавить поставленного мною в конец реплики щенка!

Я, подымаясь, шатаясь, утираясь и сплёвывая, едва слышно назвал его пидаром, и обидевшись, вылетел на улицу, не дожидаясь, пока он меня также по-дурачему швырнёт на бетон и арматуру лестничной клетки.

Я сел на лавочке, чувствуя себя щенком, тоже неприлично глубоко вошедши в роль, чуть не плача от уже небутафорских боли и обиды, время от времени вскакивая, вихляясь, изображая игру на электрогитаре, и напевая из Skinny Puppy: «Good and evil does not exist» и «Progress, we have progress!». Потом пошли почти стихи: жить надо ради процесса, не ради позесса – а мы ждём принца, хоть сами не принцесса! И много всяческих идей толпилось у его дверей, а также множество людей: зверей, скотов, блядей, чмырей…

Припомнились все мои «походы в неведомое», все их сидения здесь – когда я, как в лунатизме, являлся к ней, а её не было… и я сидел – час, два, три, четыре, до темна, до ночи – и она являлась… или не являлась… В первый раз я ещё был дерзок и целеустремлён – то и дело ходил звонить в дверь, бросать копейки и камешки в окно, пошёл к баптистам – через дорожку их шаражка, домик с крестиком на курьих американских ножках – она, видите ли, не так давно с ними дружбу водила, даже играла у них на барабанах (!) в их группе! – спросил, нет ли её, спросил, не знают ли её сотовый, попросил звякнуть, доложить, что «Лёша пришёл»… Но скоро я стал полной тряпкой – не сказать, что терпеливой – наоборот – ежесекундно нетерпеливой! – отсчитывающей в ознобе от холода, злости и ревности тысячи этих мучительных секунд – дай бог пива! – но осознающей, что выбора нет – только берлага, только я сам…

Я всё ждал, когда они выйдут – думал, что она сразу выбежит за мной, но сильно ошибся. Мне надоело, и я пошёл под окно кухни и стал слушать.

Кое-что долетало:

– Ты видишь, чувак (может он даже сказал «пацан») в тебя влюбился, а ты что мозги ему колебёшь?

– Я ему не колебу, он сам.

– С ним, так с ним, нет, так пошёл на хуй – нечего хуйню разводить. Вот выходи щас и сама скажи ему.

– Не буду я ничего никому говорить.

– У него, понимаешь, психика нестабильная.

– Оно и видно. Он сам весь нестабильный. На хрена мне это надо: посреди ночи является, удолбленный колёсами!.. Мне это не надо. «Я повешусь, застрелюсь» – блять, кому это надо?! Мне это не надо.

– Не надо – так делать! Ты вроде уже с ним, а сама со мной тогда, вся фигня…

– Мне, короче, по хрену, Саш, делай сам с ним, что хочешь. Мне это не надо.

Меня их диалог поразил несказанно – я тут же залетел к ним на кухню, не зная, что предпринять, сжимая зубы и кулаки, готовый на всё, пытаясь обратить на себя внимание – всё-таки я вроде как предмет и конечная цель спора, а кроме того, автор сценария… Дискуссия их проходила уже на повышенных тонах, и они меня проигнорировали – даже Саша, который был вроде на моей стороне, когда я стал ныть и тянуть его за руку домой, только невежливо бросил: «Иди на хуй, щас уебу. Это не твоё дело, надо с ней разобраться!» и стал продолжать «из роли, из роли».

Я сильно хлобыстнул дверью квартиры, а потом дверью подъезда. Сел на своё место и снова предался напряжённому ожиданию – изредка вскакивая, громко, на весь двор произнося проклятья-заклинания: «Хуеложство! гондонофилия! блядомассовка! кодлоономастика!» и ударяя кулаками себе по коленям или в ствол берёзы.

Минут через двадцать вышел Саша. Он был, как вы поняли, один.

– Всё, сынок, – лаконически осведомил он и предложил взять вина.

Я было начал упрекать его за слишком буквальное следование букве роли, выпытывать подробности, ныть о том, что «к Зельцеру я на коленях поползу»… На что он заявил:

– Плюнь на неё. Я тебе давно всё сказал про неё. Если я ещё раз услышу рассказы об этой… или узнаю, что ты опять с ней путаешься – пеняй на себя. Я с тобой больше не буду… пить.

Мы взяли червивки и отправились, распивая её на ходу, вчерашним маршрутом. Понятное дело, что мне очень хотелось просмаковать определённые вещи, но так как было нельзя, пришлось сублимировать, что тоже в общем-то иногда пользительно.

– Это фигня, – говорил я, отглотнув из бутыли, запрокинув при этом голову в торчащее из-под моста звёздное небо, – меня вот сейчас интересует, было ли вообще такое: человек слетал в космос, увидал, что никакого бога там нету, за час обернулся, вернулся и идёт по городу, широко улыбаясь как ни в чём не был?!

– Да п-при ч-чём тут это?! – Саша выплюнул только что заглоченное, удыхая – наверняка недоумение и увеселение его вызывал сам факт возникновения подобного вопроса.

– Почему я, я – из 78 миллиардов человеков?.. – Он опять удыхал: «Причём тут ты?!» – …должен осознавать всё как в первый и последний раз – да даже ведь не осознавать – чувствовать! И в этом у меня, дорогие, нет никакого хейтазольства – ясно, допустим, что существует лишь вид, а не индивид, но есть, так сказать, несущие конструкции, шурупы – «шурумберы» – как говорил в детстве мой братец…

Саша схватился руками за какую-то «несущую конструкцию» моста и удыхал навзрыд, трепыхаясь, как от эл. разряда, всем своим несообразным телом.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды мы шли с ней ночью, и она обратила моё внимание на небо – она! – стала показывать, где какие созвездия, где Полярная звезда… А я и не знал, что она вообще имеет понятие о существовании неба…

45.

Приехал в берлагу днём и, конечно, не нашёл себе места. Я отправился прямиком к ней, хотя как пить дать придётся, как и в другие разы, «куковать» на скамеечке и, собственно говоря, путь к ней вообще заказан. Запыхавшись, я притормозил у её двери, прислонившись лбом к холодной краске стены, осеняя себя несуразными миниатюрными крестными знамениями… – казалось, что витальная энергия моя, кипящая и бурлящая, вот-вот пойдёт через край… Я лихорадочно жал кнопку звонка, ожидая увидеть физиономию «нашего нового друга» (на языке вращалось мерзкое на вкус, какое-то холодцеватое выражение «интимный свет»)…

Она открыла, улыбась, как бы удивляясь. Отступила, приглашая меня. Я вошёл, ожидая худшего. Она отступила в зал, я сунулся за ней – вытянув шею и самоё туловище – чтобы не натоптать и посмотреть, есть ли кто в комнате.

– Я заторчала, – сказала она, с жалобно-детским «ча», с запредельно детской блядоватенькой улыбочкой, хлопая ресницами, сложив на поясе ручки и поводя туда-сюда корпусом – как будто это был какой-то водевильчик «Стрекоза и Муравей» или «Заячья избушка», и она «невинно» просится пожить «немножечко», – немножечко.

– Как же так?.. – Я едва смог что-то выговорить, тоже дитятя, шокированный тем, что Cаничевы предсказания начинают сбываться – ведь его оценки и увещеванья я воспринимал лишь как грубые императивы-стереотипы трубящей свою вечную песню социальной нормы. Неужели это правда?

Однако прошла минута-другая, и трагедии я не почувствовал (это у меня всё трагедии, а Лолита, как я написал в экзаменационном листке, noughty – в смысле nаughty – хотя всё-таки иногда по ночам плачет…). В конце концов, даже по официальной статистике, каждый шестой житель Земли наркоман, и нечему тут удивляться… Она сказала и показала наглядно, что стереосистема и все диски “ушли”. Про этого чувака, кажется, Пашу, хотя я и не осмелился спрашивать, сказала «скотина» и что он её «окружил» и «развёл».

Она улеглась на диван, задрав колени, ноя и постанывая. У неё была несуразная просьба (с коей я, конечно, её корректно послал туда же), чтобы я у родственников достал жидкий реланиум – надо бросить, перекумариться… Я приблизился к ней, поглаживая её голые маленькие ступни, небритые колючие икры… Она забрыкалась и выразила вербально своё неодобрение моего ухаживания. Тогда я довольно грубо и прямолинейно (ох, уж извините!) спросил, нет ли у неё чего-нибудь съестного (например, бутеров и кабачковой икорки), чтобы я смог съесть оное в себя самого для поддержания жизненной функциональности: её интенсивности и интенциональности.

Она взбесилась.

– Я подыхаю, блять, а он жрать сюда пришёл!..

– Ну что тут такого-то? Я просто хочу есть – как всегда…

– Ты не дома – ты пришёл в гости – только зашёл и сразу: я жрать хочу, здравствуйте! Ты что, как только к кому приходишь, тебя сразу за стол сажают?!

– Ну извини, не знаю… – оправдывался я, сам раздражаясь. – Такой отповеди я никак не ожидал, но дело в том, что действительно меня все кормят – уж представь себе… (Спасибо вам, дорогие, – всем, кто делал это!) И вообще это древнейший, не нами заведённый алгоритм – как там в сказках? – напои, накорми, в баньке распарь и спать уложи! Раньше я, правда, не задумывался о второй коннотации слова «спать»…

– Какие тебе, блять, сказки! – вопила она, – жрать и ебаться – вот единственное, что тебя интересует! – Нечаянно-негаданно она произвела формулу, которая впоследствии у неё закрепилась. Я подумал, что возможно так оно всё и выглядит – домостроевский реликт: пришёл мужик домой, скинул сапоги, ударил кулаком по столу: вынь да положь!