Текст книги "Сибирь. Монголия. Китай. Тибет. Путешествия длиною в жизнь"

Автор книги: Александра Потанина

Соавторы: Григорий Потанин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

На другой день ламы упрашивали нас остаться еще на день, обещая кормить не только нас, но и наш скот (во время нашего пребывания в Ачун-нанцзуне ламы не позволили нам тратить свой горох; ослы получали его от лабрана), и я бы остался, но мне не хотелось также упустить случая видеть тангутскую свадьбу, почему отказался от предложения. При прощанье я поднес нюрве полтора лана серебра; он долго отказывался брать его, доказывая, что монастырь не дян, но мы сказали, что мы эти деньги отдаем не в лабран, а на украшение храма, против чего нюрва не мог сделать возражения.

Той же дорогой, по которой мы приехали, мы вернулись в Рчили. Было еще рано, около 12 часов, когда мы въехали в эту деревню. Хотя нас приглашали ехать прямо в тот дом, где была свадьба, но мы не решились на это и повернули на старую свою квартиру. Мы нашли нашего старого хозяина, вернувшегося домой еще накануне, перед домом; он стоял впереди ворот и веял в ночевке какое-то зерно. Он не захотел впускать нас к себе; не поворачивая головы и продолжая веять, он словами передал, как нам найти дом, где была свадьба. Дом этот был всего в 50 шагах отсюда, так что мы, завернув за угол, сейчас же узнали его по множеству людей, толпившихся у ворот. Нас впустили во двор, но заставили здесь подождать, вероятно, чтобы иметь время очистить для нас кан и переместить гостей. Пока я стоял среди двора, меня окружала толпа тангутов и тангуток; в этой толпе я заметил и невесту, одетую так же, как и накануне.

Когда мы вошли в дом, мне представилась следующая картина: на полу сидели гости с поджатыми по-турецки ногами в два ряда, лицом друг к другу, как садятся ламы во время хурала, или, еще проще сказать, как у нас садятся за обеденный стол. Стола, однако, перед гостями не было; вместо него между рядами были наставлены обрубки деревьев или пни, на верхние отрубы которых были наложены груды вареного мяса в кусках, фунтов по 5 каждый. Укладывая это мясо, очевидно, старались концы костей так направить в разные стороны, чтобы общее получило вид, соответствующий тангутским понятиям об изяществе очертаний; одна кость непременно торчала вертикально из груды. За этими двумя рядами гостей в том же порядке сидели два других ряда.

Нас посадили на кан, так что мы очутились против промежутка между двумя рядами и как бы заняли место ширетуй-ламы[98]98
  Ширетуй-лама – должность в дацанах, которую занимает «кафедральный» или «престольный» лама, председательствующий во время буддийских ритуалов и служб – хуралов. (Примеч. ред.)


[Закрыть], которое он занимает в хурале. Перед нами поставили столик, уставленный хлебами, и принесли чай. На том же кане удостоились чести сидеть один седой тангут, уважаемый, по-видимому, за старость, и китаец, местный торгаш, уважаемый или за богатство, или за национальность. Китаец этот живет постоянно в Рчили и имеет жену-тангутку. Он был одет в нагольную шубу внакидку, под которой была видна черная-пречерная рубаха, точно он занимался кузнечным мастерством, а не торговлей. У переднего края кана стояли задом к нам женщины, опершись на кан или полуприсев на него; в правой руке, по другую сторону очага, тоже стояла толпа женщин.

После чая перед каждым из нас, сидевших на кане, поставили по чашке и наполнили их горячей, по китайскому обыкновению, водкой. Вина не жалели; его разогревали в котле в ближайшем с нами соседстве, и повар, заведовавший очагами, то и дело появлялся с кувшином и дополнял отпитые чашки. Перед гостями, сидящими на полу, тоже перед каждым стояло по чашке с вином. Языки от вина развязались, и в сарае или, пожалуй, зале, в которой мы сидели, шли оживленные разговоры, но вполголоса. У нас на кане разговор шел на китайском языке между Сандан Джимбой, китайским торгашом и Талынтэром. Я молчал. Седой тангут тоже молчал и усиленно тянул водку. Сандан Джимба поглядывал на него и приговаривал: «Убюгун олон учжи байна!» («Старик здоров пить!»)

Прерванная нашим появлением свадебная процедура началась снова. Она состояла в раздаче подарков; дяди невесты со стороны отца одаривали ее дядей со стороны матери, так называемых аджанов. Один из гостей поднимался с места и начинал говорить длинную речь к аджанам; по окончании речи ассистент оратора с кусками материи на руке подходил к аджану, к которому речь относилась, и подавал ему подарок. К маловажным родственникам речь обращалась зараз к нескольким; по окончании речи ассистенты оратора расходились в толпе, выкликая получателей по именам. Мужчины, получив подарки, передавали их своим женам; женщины и сами получали подарки. Вскоре все женщины стояли с ношами в руках. Один из родственников невесты вступил и к нам на кан; одарив китайского торгаша и седого тангута, он обратился ко мне с речью и поднес мне хадак и фарфоровую чашку, а моим товарищам – по хадаку. В речи своей, как мне объяснили потом, он говорил, что дядья невесты и меня хотят чествовать, как бы приравнивая меня к аджанам. Получив подарок, само собою разумеется, мне хотелось сейчас же выказать свою благодарность, но меня остановили и сказали, что теперь еще не время, что я должен подождать, когда невеста будет петь песню аджанам и тогда аджаны начнут одаривать невесту.

Подарки раздавались за несколько приемов. После того как один гость отведет очередь, другой гость начинал раздавать свои подарки не прежде, как дав место продолжительной паузе.

В антрактах гостей угощали вином. Между рядами постоянно двигалась фигура разливателя водки, ловко лавировавшего между арматурами из бараньих ребер, ляжек и мослов. Иногда какой-нибудь гость вставал с своего места с чашей вина в руке, двигался между рядами, степенно поворачиваясь всем корпусом то направо, то налево, и, держа чашу над головами гостей, говорил протяжным голосом так называемую по-тангутски чжаши, т. е. присловье к чарке; обойдя чуть не всю залу, он неожиданно поворачивался к какому-нибудь гостю лицом и, протянув последнее слово речи, подносил ему вино. Заключение этой церемонии производило смех и вызывало шутки, если какой-нибудь старый балагур подносил чашу какой-нибудь молоденькой женщине. Та обращалась в бегство, шутник тоже пускался в погоню, расплескивая вино по дороге. Эту церемонию подношения вина проделывали не одни мужчины; с теми же жестами и с теми же приговорами подносили вино и женщины.

Кроме этого состязания в ораторском искусстве, в те же антракты происходило и состязание в пении и пляске. Преимущественно пели молодые женщины. Обыкновенно две женщины выходят на середину, причем толпа расступается и образует круг. Одна женщина становится направо, другая налево, в двух шагах одна от другой. Несколько секунд они стоят молча, лицом друг к другу, набираясь сил; потом начинают петь с высокой и длинной-предлинной ноты; с переходом к настоящей мелодии, они начинают танцевать, т. е. медленно двигаться и кружиться друг около друга, перегибая туловище то направо, то налево и, одновременно с тем, то поднимая вверх левую руку и опуская правую вниз, то поднимая вверх правую и опуская левую. Эта пляска напоминает скорее солдатскую гимнастику, чем нашу пляску.

Перед последней нотой певицы останавливаются, опустив правые руки к земле и подняв левые к небу, и остаются в этом положении, пока не дотянут ноты до конца. Кончив, они выпрямляются и отдыхают несколько секунд, подняв грудь и откинув назад голову с раскрасневшимся и улыбающимся лицом. Отдохнув, они опять проделывают ту же гимнастику под ту же самую арию, и так до трех раз. Пропев ее в третий раз, они теряют присутствие духа, внезапно конфузятся и быстро убегают в толпу. Иногда замечается в этой пляске усложнение, не делающее ее, однако, грациознее. Танцовщица оттягивает одну ногу и делает ею движение, как будто старается освободить ее из схватившей ее руки или пасти.

Я сказал, что эти пение и пляски совершались преимущественно женщинами. Но раза три выступали на середину и мужчины. Пляска и пение мужчин мне более понравились. Женщины старались перещеголять друг друга силой голоса; в поле, может быть, это было бы и очень хорошо. Мужчины пели вполголоса. Они выходили на сцену так же попарно, как и женщины, и фигуры пляски были те же, во они двигались гораздо быстрее, и эти их быстрые движения или перескакивания одного плясуна на место другого с размахиванием рук напомнили мне бойкую лезгинку. Песня иногда в середине заменялась очень приятными фразами вроде речитатива. Заканчивали свою пляску мужчины, также опустив правые руки к земле, подняв левые к небу и пригнув туловище и голову книзу.

Уставшие сидеть на полу гости время от времени выходили на вольный воздух, но не втихомолку, не по одному украдкой, а целой гурьбой, так что выход этот имел вид некоторой торжественной процессии. По временам распорядители пира и к нам, сидевшим на кане, иногда обращались с вопросом, не имеем ли и мы потребности принять участие в этой процессии.

Когда раздача подарков кончилась, одним из хоней была прочитана торжественная молитва. Прежде чем начать ее, распорядители пира водворили требуемую тишину. Общество к этому времени стало довольно шумно, и потому тишина водворилась не прежде, как приказание замолкнуть не было сказано тоном, каким ротные командиры говорят крепкие слова. Наконец, наступила гробовая тишина. За толпой я не видел читавшего жреца, но по голосу признал уже знакомого мне старосту. Чтение молитвы местами напоминало мне чтение молитв мусульманами. Чтец иногда прерывал свое чтение, по-видимому, вопросами, обращенными к публике, и гости тогда хором протягивали ему в ответ или: «Тему́!», или: «Ийе!»[99]99
  «Да!» или «Нет!» (Примеч. ред.)


[Закрыть].

После молитвы началась раздача мяса. Сначала была, по обыкновению, сказана длинная речь, потом какой-то мужчина встал на возвышение в дальнем конце залы и, поднимая мослы и куски мяса один за другим, стал выкликать имена гостей. Гости поочередно подходили и получали, кто ногу, кто лопатку, кто несколько позвонков.

Теперь остался последний акт свадебного обряда: песня, или, скорее, плач невесты перед ачжанами. Она пришла в сопровождении других женщин и стала около кана, лицом к сидевшим на полу ачжанам; ярких нарядов, которые мы видели на ней еще утром, на ней уже не было. На ней было затрапезное темное платье, и висевшая вдоль поясницы рава[100]100
  Рава – длинная лента, висящая вдоль спины и увешанная раковинами.


[Закрыть], с многочисленными нашитыми раковинами, осталась единственным украшением на ней. Она начала петь; это были, по-видимому, обращения к ачжанам, к каждому отдельно, по очереди. Прослушав обращение, ачжан вставал с места, подходил к невесте и, приподняв подарок над ее головой, начинал выкрикивать пожелания ей счастья, стараясь заглушить голос поющей племянницы и помогающих ей женщин. Мне намекнули, что вот теперь и до меня дойдет очередь дарить; я приготовил кусок бумажной материи аршин в 5 длиной, и деревянный гребень, так как у нас больше ничего не было.

Не видя во все время пира жениха, я спросил о причине этого старика Сандан Джимбу. Он усмехнулся, придвинулся ко мне поближе и в полголоса сказал: «Дурные обычаи у тангутов. Эта невеста выходит замуж без жениха. После этого обряда она будет рожать детей, а кто их отец, – неизвестно! Худой закон!».

Мне сказали, что такая безжениховая невеста называется ёхон, и прибавили, что она в своих обращениях к ачжанам жалуется на то, что ей выпала такая горькая доля, что у нее не будет мужа, который бы был ей защитником и надеждой под старость, и просит их сжалиться над ней. Вот потому-то, что она вступает в брачную жизнь без жениха, ачжаны и бросают ей большие и многочисленные подарки.

И действительно это был момент всеобщего увлечения. Невеста упала на колени и скорее плакала и причитала, чем пела, а ачжаны в это время один за другим рвались к ней и забрасывали ее подарками. Мужчина, стоявший подле невесты для приема подарков, в несколько минут с ног до головы покрылся кусками материй, платками и хадаками. Признаюсь, и я не без волнения ожидал минуты, когда дойдет очередь до меня. Общее увлечение, вызванное торжественностью обряда, передавалось и мне. Когда невеста запела в честь русского хомбу, Талынтэр раскинул материю во всю длину, чтоб обществу можно было судить о величине подарка, и, держа его над головой невесты, сказал маленькую речь, содержание которой он позаимствовал из тех речей, с которыми ко мне уже ранее обращались родственники невесты. Он сказал: «Русский хомбу прибыл из далекого своего отечества на твою свадьбу. Он сделал несколько тысяч ли, везя тебе счастье из далекого запада. Он дарит тебе эту материю и этот гребень!» Сандан Джимба тоже растаял; он не мог устоять против общего настроения, вынул из своего кошелька три сотни чохов и попросил Талынтэра тоже передать невесте.

Этим обряд закончился. Ачжаны долго уговаривали невесту перестать плакать и причитать, кричали ей: «Довольно! Довольно!», но девушка разрыдалась и не могла остановиться. Ее унесли на руках во двор и там поставили на ноги. Я выглянул на двор. Она стояла и тихо плакала. Какая-то старая женщина, обнаженная по пояс, с большим зобом на шее, положила ей руку на плечо и тоже заливалась слезами. Остальные женщины стояли поодаль подле стен, и они беспрестанно утирали слезы, которые у них текли по щекам.

После этого пир стал клониться к концу. Гости стали понемногу расходиться, или, сказать вернее, их стали уводить и уносить. Этим делом были заняты преимущественно женщины, которые во время пиршества играли роль некоторой полиции. Случалось иногда видеть, как мужчина саженного роста (в тангутском народе много людей высокого роста), крича и размахивая руками, против желания движется к дверям, увлекаемый вцепившимися в него женщинами, и исчезает в ночной темноте двора. Чуть кто выкажет наклонность побушевать, так сейчас же его окружают женщины и выдворяют. Когда уже многие гости ушли, выдвинулись два плясуна и запели песню. В это время около нас на кане сидели два пожилых тангута. Вдруг один из них начинает что-то кричать по направлению к плясунам; те продолжают петь, не обращая внимания на крик. Тогда сидевший подле нас тангут засучивает рукава и со сверкающими от злобы глазами и сжатыми кулаками соскакивает с кана. Мгновенно перед ним вырос фронт откуда-то взявшихся женщин, и он исчез за дверьми. Пение продолжалось. Тогда другой его товарищ тоже засучил рукава, но и он должен был последовать за своим предшественником. Когда пение кончилось и плясуны разошлись, оба воинственные субъекта возвратились к нам на кан. Объяснилось все это таким образом: плясуны выбрали для своего выхода на сцену какую-то неприличную песню, которая могла оскорбить хомбу; поэтому мои соседи хотели наказать нахалов.

Под конец вечера наше помещение почти совсем опустело. Оставалось не более тридцати человек. В это время героем вечера неожиданно сделался наш Талынтэр. Подвыпив и развеселившись, он вздумал запеть. Его песни не были похожи на рчилийские, и рчилийцы начали его поощрять к продолжению. В особенности увлекался его пением подпивший староста, подсевший к нему поближе.

– А ну, запой какую-нибудь еще! – беспрестанно настаивал староста.

Талынтэр вошел во вкус и распелся. Похвалы его опьяняли. Как только он запоет, староста начинает волноваться от удовольствия. Он то ударит Талынтэра в бок, как бы говоря: «Ах, злодей! Ей-богу, умру от восхищения!», то обращается ко мне и говорит: «Как жаль, что ты не знаешь языка! Ведь слова-то какие!» Женщины, стоявшие возле кана, тоже не могли удержаться, чтобы по временам не одобрять пения Талынтэра.

– Зёнге! Зёнге! (Отлично! Отлично!) – кричали они иногда во время пения.

Все мужья были уведены или унесены своими женами, наконец, пришел черед и для старосты. Пришли и за ним; сначала его хотели уговорить словами, что и ему пора домой. Но он не хотел и думать об этом, приглашая пришедших лучше послушать неслыханного певца. Впрочем, он был уже в таком состоянии, что если бы и захотел встать и пойти, то не мог бы. Женщины ухватились за него и поволокли с кана. Староста не сопротивлялся; он с покорною улыбкой на лице продолжал, пока его поднимали, расхваливать певца, и, когда его протаскивали мимо Талынтэра, он еще раз успел ткнуть его в знак благодарности.

Это было последнее похищение мужа. Так мирно закончилась наша свадьба.

Назавтра мы рано собрались уезжать из Рчили. Хонь в красной чалме, явившийся провожать нас, усердно упрашивал нас еще прожить в Рчили: «Сходили бы в мой дом, в дом старосты!» Но наши деньги подходили к концу, и потому надо было уезжать. Мы поехали, провожаемые сзади криками: «Тему́! Тему! Та тему!»

В Чуньчже нас старики встретили уже как старых знакомых; вся семья высыпала встретить нас с криками: «Тему́!».

Переночевав в Чуньчже, мы на следующий день порешили ехать, не останавливаясь до Гумбума.

А. B. Потанина. ИЗ ПУТЕШЕСТВИЙ ПО ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ, МОНГОЛИИ, ТИБЕТУ И КИТАЮ

Буряты. Этнографический очерк

В Восточной Сибири живут буряты[101]101
  Имея случай лично узнать бурят, я заинтересовалась этим народом и хотела пополнить мои сведения о нем чтением, но в литературе не нашлось ничего цельного; желая, по мере возможности, пополнить этот пробел, я решилась предложить читателям краткий очерк, по возможности охватывающий всю жизнь бурят. Материалами для этого служили мне: М. Н. Хангалов и Агапитов. Шаманство у бурят («Известия Восточно-Сибирского отдела Императорского Географического общества». T. XIV, № 1–2, 1883 г.); М. Н. Хангалов. Новые материалы о шаманстве у бурят («Записки Восточно-Сибирского отдела Императорского Географического общества по этнологии». T. II, вып. I, 1890); М. Xангалов. Зэгэгэ-аба («Известия Восточно-Сибирского отдела Императорского Географического общества». T. XIX, № 3); Вамбоцeренов. Аба-хайдык (Там же. Т. XXI, № 2). Шапов. О бурятской общине («Известия Восточно-Сибирского отдела Императорского Географического общества»); Раев. Буряты («Вестник Географического общества», 1859 г.). Маак. Путешествие на Амур.


[Закрыть], народ монгольского племени[102]102
  Они составляют одно из трех племен монгольского народа, два другие они называют монголами и олетами; к племени «олет» причисляют наших волжских калмыков.


[Закрыть]. Прежде вся страна, окружающая Байкал, принадлежала им вместе с бродячими тунгусами. С приходом русских буряты должны были им уступить часть своих земель; в настоящее время страна, занимаемая бурятами, простирается от запада к востоку на 1000 верст и лежит между 116° и 137° в. д. и между 45°50΄ и 55° с. ш.

Весь бурятский народ делится на 11 племен; каждое племя подразделяется на несколько родов или аймаков. Численность всего народа доходит до 200000 душ; половина этого числа (110740) живет в Иркутской губернии, другая – в Забайкалье.

Семь из 11-ти племен живут на северо-запад от Байкала и четыре племени на юго-восточной стороне; здесь, у северного конца Байкала, живут буряты племени баргу, состоящие из 5-ти аймаков; они кочуют по р. Баргузину. Несколько южнее их живут хоринцы из 14-ти аймаков, у южного конца Байкала – кударинцы из 4-х аймаков и селенгинцы по р. Селенге и ее притокам – из 18-ти аймаков. На северо-западной стороне или, что то же, в Иркутской губернии, на самом севере ее, живут ленские буряты и верхоленские, от истоков Лены до Верхоленского острога; они составляют 10 аймаков; балаганские – 14 аймаков и идинские – 12 аймаков – живут по Ангаре около города Балаганска; аларские – 9 аймаков – по течению р. Белой и ее притокам; кудинские – по р. Куде до Байкала, в числе 14-ти аймаков, и тункинские у юго-западной оконечности Байкала, между Байкальскими и Саянскими горами, по р. Иркуту; их считается также 14 аймаков. Остров Ольхон также населен бурятами-ольхонцами из 5-ти аймаков; на Ольхоне жителей считается около 6000.

Шесть аймаков селенгинских бурят и некоторая часть аларских пришли в Россию недавно, в конце XVII ст. (1668). С прошлого века из селенгинских бурят было сформировано четыре казачьих полка. На севере и на востоке очень трудно определить, где кончаются земли бурят и где начинаются кочевья якутов и тунгусов; на западной границе земли бурят в настоящее время являются смежными и смешанными с владениями русских. Буряты северные, баргузинские и ольхонские, по всей вероятности, самые древние обитатели этого края: по крайней мере, упоминания о бурятах, живущих около Байкала, встречаются в монгольской истории в XII веке нашей эры.

Русские познакомились с бурятами в XVII в. В 1631 г. был выстроен на земле их Братский острог, затем в 1640 г. был основан Канский острог; в 1641 г. – Верхоленский, в 1648 г. – Идинский, в 1654 г. – Балаганский, в 1661 г. основан Иркутский. Буряты сначала нападали на эти остроги, но к концу XVIII века смирились. В 1681 г. был основан на берегу Байкала Спасо-Преображенский, так называемый Посольский, монастырь; незадолго перед тем на этом месте был убит бурятами русский посол Заболоцкий, возвращавшийся из Монголии. Первая дань была взята в 1627–1628 г. Петром Бекетовым с бурят, живших по р. Оки.

До недавнего времени буряты управлялись наследственными князьями-тайшами и старшинами, называемыми шуленги. Русское правительство учредило между ними степные думы, где заседают старшины родов под председательством тайшей. В важных случаях тайша обязан созывать народное собрание. В Иркутской губ. в настоящее время буряты управляются инородческими управами; тайшей у них уже нет, да и там, где власть тайшей сохраняется еще, это уже не наследственное звание, а должность по избранию. Слово тайша – то же, что тайджи: так в Монголии называют всех лиц ханского или княжеского происхождения.

Инородческие управы – то же, что наши волости; они управляются головой; переписка как в них, так и в думах ведется по-русски. Думы так же, как наши городские думы, ведают народное хозяйство. Суд принадлежит тайшам и совершается по народным обычаям и особому уложению, собранному в книге «Кудучени-токмол». Буряты, сохранившие тайшей, по русским законам судятся только в случае уголовных преступлений.

Язык бурят – монгольский; в произношении он во многом различается от собственномонгольского и несколько ближе к западномонгольскому или олетскому; менее близок к монгольскому язык хоринских бурят, тункинских и удинских, ближе всего язык селенгинских; в языке северных бурят встречается много тюркских слов, заимствованных бурятами, по-видимому, от якутов и других инородцев-соседей тюркского происхождения; есть, вероятно, заимствования из тунгусского языка. В настоящее время, живя среди русских, буряты заимствовали много слов русских, а местами и совсем усвоили русский язык; в этих случаях бурятский язык дольше сохраняется между женщинами.

Буряты своей письменности не имеют, и потому в школах, устраиваемых русским правительством, вводится русская грамотность. В Забайкалье, где бурятское население живет почти сплошной массой и где оно примыкает на юге к своим соседям-монголам, имеющим письменность, буряты чаще изучают родственную им грамотность монгольскую. Несколько десятков лет назад, в некоторых городах в Забайкалье были открыты монголо-русские школы, где дети бурят могли изучать и русский, и монгольский языки; но в настоящее время все такие школы закрыты. К настоящему году (1891) в средних учебных заведениях Сибири бурят было 12; кроме того, было несколько девиц в гимназии и в институте. В народных училищах Иркутской губернии бурятских мальчиков училось 279, но это только в школах Министерства народного просвещения. Вообще же число учащихся должно быть значительно больше; есть также и женские школы среди бурятского населения.

В Забайкальской области к январю 1889 г. всего в школах было 3062 детей, из них 325 бурятских мальчиков, 163 православных и 132 некрещеных. Всего в Иркутской губернии и Забайкальской области обучалось 604 инородческих мальчика, в том числе было несколько тунгусов, но они не выделены в отчетах, и число их не должно быть значительно. По отзывам народных учителей, дети бурят по способностям не ниже русских детей и почти все выказывают способность к рисованию.

Настоящая древняя религия бурят – шаманство. Эта религия, по-видимому, возникла тут же, на месте, вместе с самим народом, а не заимствована у кого-либо другого. Та же религия существует и у других народов Сибири.

Шаманство – это вера в благодетельные и враждебные силы природы. Народ первобытный так сильно зависит от окружающей его природы и на первых порах своей истории так беззащитен против стихий, что невольно должен преувеличивать могущество физических явлений, среди которых проходит и от которых зависит его жизнь. Вначале, добывая себе пропитание исключительно охотой или рыболовством, человек чувствовал, что жизнь его вполне зависит от явлений природы, его окружающей. Если небо было туманно, если шел снег или дождь, если мороз заковывал реку непроницаемым для его слабых орудий льдом, – человек не только терпел от непогоды, он терпел также от голода, а нередко умирал.

Источником света, тепла и холода, дождя и снега первобытный человек, скорее всего, мог считать небо, – и действительно, у шаманистов небо пользуется прежде всего божескими почестями, оно считается подателем жизни, как бы всеобщим отцом. Атмосферические явления, зависящие, по представлению первобытного человека, от неба, были губительны или благодетельны для всей природы, как для животного, так и для растительного мира, от которых, в свою очередь, всецело зависела жизнь тогдашнего человека; и вот у первобытного бурята явилась мысль сильной зависимости от природы, но обобщать явления он не умел, он чувствовал свою зависимость именно от природы той местности, где жил, и, кроме обожания неба, у него явилось обожание той земли, той реки, озера, долины, горы, леса, среди которых он жил и где он добывал свое пропитание.

Живя вблизи гор, буряты научились наблюдать связь некоторых атмосферных явлений с ближайшими высокими вершинами этих гор, откуда текли к ним воды, где скоплялись облака, где гремел гром, тогда как долины не испытывали грозовых явлений. И вот у бурят явилась мысль выделить горы, как места особенно священные; у них явилось поклонение горам. С развитием скотоводческого быта, когда человек уже накопил много наблюдений над окружающей его природой, эта связь между окружающими его явлениями и его благосостоянием должна была сделаться ощутительнее, жизнь перестала быть рядом счастливых случайностей и стала больше зависеть от неизменно повторяющихся явлений одной и той же окружающей человека местности. Тогда у человека явилось чувство привязанности к месту и мысль, что природа относится не безучастно к тем, кто живет среди нее; свои собственные чувства к природе он придал ей, и затем явилась вера в существование духов данной местности.

В высокой горной вершине человек стал видеть не мертвый предмет, а существо чувствующее; он придал ей свои человеческие черты. То же самое понятие о духовности, о некоторых общих с человеком чертах было приложено первобытным человеком и ко всем другим физическим явлениям природы. Губительные бури на Байкале, наводнения рек, часто внезапные, сильные снежные бураны должны были казаться дикарю чисто произвольными явлениями, как будто это были действия живого существа. Таким образом, у первобытного человека явилась мысль, что силы природы – такие же личные существа, с такой же волей и с такими же страстями, как и человек, и что их так же, как и человека, можно устрашить, заклясть, умолить или умилостивить подарками. Вот происхождение в шаманской религии жертв.

Борьба с такими сильными противниками, каковы стихии, требовала от человека не физической силы, а чего-то другого, большого, и вот из среды народа выделились люди с особенно сильными умственными способностями, с сильным воображением и особенно с сильным нравственным мужеством; такие люди и брали на себя сношения с духами или с силами природы. Таково происхождение шаманов – так называют буряты посредников своих между духами и людьми. Эти выдающиеся своими способностями люди несомненно имели большое влияние на своих соплеменников, защиту которых от высших сил природы они брали на себя. Они и после смерти своей продолжали пользоваться уважением – и вот у шаманистов, вслед за появлением духов, олицетворявших различные явления природы, за духами-хозяевами (ижинами) гор, озер, рек и разных других урочищ, появились духи умерших шаманов, от которых они также стали ждать покровительства или вражды. Вслед за душами шаманов могли почитаться души и других, особенно почитаемых или особенно любимых людей.

Вместе с другими физическими явлениями первобытный человек, к тому же еще житель нашего северного климата, не мог не чтить огня – стихии, так важной и благодетельной в жизни. И действительно, почитание огня у бурят очень развито. Кроме того, огонь, горящий на очаге, постоянно поддерживаемый женщиной, сделался как бы символом семьи. До сих пор, вместо проклятия своему врагу, буряты говорят: «Да потухнет огонь твой!» – и это понимается, как желание прекращения рода.

Все, что мы сейчас говорили о бурятском шаманстве, можно сказать вообще о шаманской религии. Но, как и следовало ожидать, в шаманстве каждая отдельная местность, каждое племя, каждый род имеют своих духов-покровителей, и в каждой местности рассказывают свои истории о происхождении тех или других духов, звезды, ту или другую родословную, сообразно с местными условиями, и также благодаря вымыслу местных шаманов и поэтов. Есть, однако, некоторые религиозные представления, общие для всех бурят. Так, у всех бурят главным божеством считается Хан-Тюрмас-Тэнгери. Хан-Тюрмас-Тэнгери имеет трех сыновей, один из них – Гэсэр-Богдо – есть любимое лицо народных легенд. Это обобщенное представление, по-видимому, есть уже позднейшее представление; в речи, в молитвенных призываниях чаще упоминаются западные и восточные небеса, которых насчитывается очень много, иногда до 99-ти небес.

Наблюдая названия этих многочисленных тэнгри (небес), упоминаемые в шаманских гимнах можно заметить, что это обилие небес появилось вследствие тех разнообразных явлений небесных, которые наблюдались людьми. Так, есть Хуху-тэнгри – голубое небо, Окторитн-тэнгри – ночное небо, небо красной зари и т. д. Слово «тэнгри», обозначавшее вначале только видимое небо, впоследствии стало употребляться также в смысле духа. Современный бурят, говоря о различных тэнгри, уже не представляет себе их иначе, как существами личными, духовными.

Кроме тэнгриев, существ небесных, буряты представляют себе еще посредников между этими высшими существами и людьми и называют их хатами. Хаты – небесного происхождения, но они спускаются также и на землю. Представляя себе много небес, буряты деляг их на восточные и западные. Перенося человеческую жизнь на небо, буряты думают, что у хатов восточных небес и у хатов небес западных происходит или происходила в древности борьба. Иногда в их легендах рассказывается о том, что борьба эта происходила между отдельными богатырями, представителями того и другого неба; иногда – и это более распространенное представление – борьба происходит между двумя быками: черным и сивым. Победа, по их представлениям, остается за представителем западных небес, и их буряты считают благодетельными для себя, а восточные небеса – враждебными.

Главным божеством неба, по легендарным сказаниям и сказкам бурят, является Эсзиэ-Малан-Тэшри. Все эти небожители, по представлениям бурят, как они отразились в их сказаниях, ведут жизнь, во всем подобную людской жизни. Они также женятся, имеют детей, слуг, врагов и друзей; у них также есть стада, такие же жилища и одежды, как и у бурят, только все это богаче, чем у простых смертных. Жизнь небожителей рассказывается в священных легендах, передаваемых шаманами во время их богослужений, и, кроме того, служит предметом бесчисленных, иногда очень длинных, сказок светского характера. Самым лучшим руководством для ознакомления с шаманской мифологией, по словам бурят, является героическая поэма о Гэсэр-хане – сыне неба. Сказки, в которых упоминаются имена божеств, слушаются бурятами с почтением; сказочники, умеющие верно, не искажая, передавать сказку, пользуются почетом; сами божества награждают таких сказочников, как думают буряты.