Текст книги "Второй шанс для тирана (СИ)"

Автор книги: Александра Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Глава 5

Моя рука, сжимающая дверную ручку, дрожала. Я, Антон Павлович, человек, который в своей прошлой жизни без сомнений увольнял советы директоров и входил в кабинеты к самым опасным и влиятельным людям страны, сейчас стоял перед дверью и не мог заставить себя нажать на ручку. Там, за этой дверью, меня ждал не бизнес-конкурент. Меня ждали две искалеченные души, для которых я был абсолютным, непререкаемым злом.

Я втянул в легкие прокуренный воздух кабинета, задержал дыхание, словно перед прыжком в ледяную прорубь, и решился. Дверь приоткрылась с тихим, предательским скрипом петель. Я шагнул через порог в коридор.

Звуки снаружи мгновенно оборвались. Секунду назад там слышалось тихое шуршание ткани, приглушенное сопение ребенка и звяканье молнии на куртке. Теперь же повисла тишина. Я медленно повернул голову налево, в сторону входной двери.

Они стояли там. Анна и Соня. Моя жена и моя дочь. На улице стояла ранняя весна. Тот самый мерзкий, обманчивый март, когда снег уже превратился в черную, токсичную жижу, а ледяной ветер, пронизывающий до костей, гуляет по дворам, забираясь под любую одежду. В такую погоду нормальные люди носят непродуваемые куртки, теплые шарфы и высокие ботинки на толстой подошве.

Мой взгляд просканировал их одежду. На Анне была тонкая, стеганая курточка из дешевого нейлона неопределенного серо-синего цвета. Ткань на локтях лоснилась от старости, а в местах швов торчали тонкие нитки вылезшего синтепона. Эта куртка годилась для прохладного летнего вечера, но никак не для мартовской слякоти. Вместо теплой шапки на голове был намотан тонкий акриловый платок, из-под которого выбивались пряди тусклых, давно не видевших хорошего шампуня русых волос. На ногах – осенние ботинки из искусственной кожи, покрытые разводами от уличных реагентов.

Соня, маленькая, худенькая девочка пяти, была одета не лучше. Ее розовая курточка была явно куплена на вырост еще пару лет назад, а теперь, наоборот, стала мала. Рукава едва доходили до запястий, обнажая тонкие, покрасневшие от холода детские ручки в дешевых, скатавшихся шерстяных варежках. На ногах ребенка были надеты обычные резиновые сапоги. Нос и щеки пылали нездоровым румянцем. Она безостановочно дрожала, переминаясь с ноги на ногу.

Они обе окоченели. Промерзли, гуляя по этому чертовому холоду только ради того, чтобы не находиться в квартире, пока «хозяин» изволит отсыпаться после попойки.

Я стоял в пяти метрах от них, чувствуя, как пачки пятитысячных купюр жгут мне бедра сквозь ткань штанов. В сейфе за стеной лежали миллионы. А моя дочь носила резиновые сапоги в минус два, потому что ее отец-ублюдок копил на новые часы.

Но одежда была лишь фоном. Самым страшным была их реакция на мое появление. Мой выход из кабинета был для них внеплановым. По графику монстр должен был спать минимум до обеда.

Когда наши взгляды встретились, в коридоре развернулась настоящая, детализированная анатомия страха. Я, привыкший к тому, что люди смотрят на меня с уважением, заискиванием или деловой настороженностью, впервые в жизни увидел, как выглядит человек, ожидающий смерти.

Это не было похоже на испуг из кинофильмов, где героини кричат и театрально прижимают руки к груди. Настоящий, хронический, вбитый под корку страх выглядит иначе. Он тихий, парализующий.

Анна замерла в той самой позе, в которой ее застал скрип двери – наклонившись, чтобы расстегнуть молнию на сапоге дочери. Увидев меня, она не выпрямилась. Сработал инстинкт: стать меньше, незаметнее.

Ее плечи мгновенно взлетели вверх, спина сгорбилась. Пальцы, красные от холода, с силой впились в пластиковый пакет из дешевого супермаркета. Сквозь полупрозрачный пластик пакета я увидел сиротливую буханку серого хлеба и сетку с грязной, мелкой картошкой.

Но самое жуткое творилось с ее лицом. Глаза, огромные, неестественно расширенные, лихорадочно метнулись к моему лицу, на долю секунды встретились с моим взглядом, и тут же, словно обжегшись, уткнулись в пол. Смотреть в глаза тирану – значит бросать ему вызов. Она это усвоила. Перестала дышать. Я видел, как напряглись ее мышцы. Она ждала. Ждала криков, летящего в голову ботинка или удара наотмашь.

Соня отреагировала иначе, но от этого мне стало еще тошнее. Ребенок не заплакал. Дети, растущие в нормальных семьях, при испуге плачут, потому что знают: на плач придут взрослые и защитят. Соня знала другое: за плач в этом доме бывает плохо.

Девочка с поразительной, отработанной до автоматизма грацией маленького зверька, бесшумно скользнула за спину матери. Я увидел лишь мелькнувший розовый капюшон. Она вжалась в худые ноги Анны, превратившись в тень. Из-за края материнской куртки показались две крошечные ручки в серых варежках, которые мертвой хваткой вцепились в ткань.

Она пряталась от меня. От своего родного отца. Пряталась так, словно в коридор вышел людоед. Я стоял, пригвожденный к месту этим зрелищем. В моей голове бились сотни мыслей, планов и стратегий. Я хотел шагнуть к ним. Хотел сказать, чтобы они не боялись. Хотел снять с них эти жалкие, мокрые куртки, усадить на кухне, включить горячую воду, заварить чай. Хотел выпотрошить свои карманы прямо на этот грязный коврик, отдать им все.

Но я был Максимом. Был в его теле. На мне была его помятая черная рубаха. От меня за версту разило вчерашним перегаром. На руках краснели сбитые костяшки.

Любое мое движение в их сторону будет расценено не как помощь, а как атака. Если я сделаю шаг, Анна закроет собой ребенка и приготовится к боли. Если я протяну руку – она упадет на колени.

Это был тупик. Ловушка, из которой не было быстрого выхода. Психику, которую ломали годами, невозможно починить одной улыбкой и пачкой денег.

Тишина в коридоре становилась невыносимой. Анна начала дрожать от подступающего адреналина. Но даже так она продолжала закрывать собой дочь, готовая ко всему.

Мне нужно было разрядить обстановку. Нужно было дать им сигнал, что сейчас, в эту секунду, им ничего не угрожает. Я попытался включить свой самый мягкий, самый дипломатичный тон, которым обычно успокаивал запаниковавших акционеров. Приоткрыл рот, чтобы сказать простое, человеческое «Привет».

– При… – попытался произнести, но мое новое тело предало меня. Горло, пересушенное литрами алкоголя, выдало совершенно иной звук.

Вместо мягкого приветствия из моих уст вырвался низкий, хриплый рык. Грубый, гортанный звук, до боли похожий на то рычание, с которого Максим обычно начинал свои побои.

Эффект был катастрофическим. Анна вздрогнула, словно через нее пропустили разряд тока. Пластиковый пакет выпал из ее ослабевших пальцев. Он ударился о пол с глухим стуком, сетка порвалась, и мелкая, грязная картошка с мерзким стуком раскатилась по чистому паркету прихожей.

Этот звук падающей картошки прозвучал как выстрел. Анна тихо пискнула и инстинктивно вскинула руки, прикрывая голову, ожидая, что сейчас я брошусь на нее за испорченные продукты. Соня за ее спиной съежилась еще сильнее.

Они были сломлены. Окончательно и бесповоротно. Я замер. Мои пальцы, готовые потянуться к ним в успокаивающем жесте, медленно сжались в кулаки.

Слова сейчас абсолютно бесполезны. Любое слово, вылетевшее из этого рта, будет воспринято как угроза. Любое мое действие, даже самое невинное, будет считаться подготовкой к удару. Они не поверят мне. Не сегодня. Не завтра. Возможно, не через месяц. Я для них – бомба замедленного действия, таймер которой непредсказуем. И лучшее, что я могу сделать для них – просто исчезнуть. Дать им выдохнуть, снять эти мокрые куртки и передохнуть.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил глаза, демонстрируя отсутствие агрессии. Затем, так же плавно, развернулся на месте. Не сказал ни слова. Не посмотрел на рассыпанную картошку. Не цокнул языком. Просто взялся за ручку двери своего кабинета, шагнул обратно в прокуренный полумрак и потянул створку на себя.

Прежде чем замок защелкнулся, я сквозь сужающуюся щель успел увидеть, как напряженные плечи Анны медленно опустились. Она начала тяжело дышать. И дверь закрылась, отрезая меня от них.

Я остался один в кабинете. Прислонился спиной к гладкому дереву, закрыл глаза и медленно сполз по ней вниз, пока не оказался сидящим на корточках на паркете. Меня трясло.

Я руководил компаниями с многомиллиардными оборотами. Вытаскивал предприятия из банкротства, когда на них уже ставили крест. Просчитывал риски на годы вперед. Но сидя здесь, на полу чужого кабинета, я впервые в своей жизни – и в первой, и во второй – почувствовал себя беспомощным.

Эта женщина и этот ребенок были сломаны. И сломал их человек, чье лицо я теперь буду видеть в зеркале каждый день до конца своей жизни. Я поднял руки и посмотрел на свои ладони. Худые пальцы Максима.

– Ладно, – прошептал я в тишину комнаты. Голос все еще хрипел, но в нем уже не было растерянности. Только решимость.

Я уперся руками в колени и поднялся на ноги. Шоковая терапия отменяется. Начинается планомерная осада. Мне нужно было создать для них безопасную зону. Уничтожить следы Максима, прежде чем лезть к ним в душу.

Я подошел к столу, взял свой телефон. Экран зажегся, показывая время: одиннадцать сорок пять, суббота. Жена и дочь, скорее всего, сейчас запрутся в детской и будут сидеть там тише воды, ниже травы, ожидая моих действий. У меня было время. И был план.

Я смахнул блокировку экрана, нашел иконку банковского приложения, вспомнил пароль. На счету лежало чуть меньше миллиона. Мелочь по сравнению с сейфом, но достаточно для текущих операций. Затем открыл браузер. Мне нужны были грузчики. Служба вывоза старой мебели. Клининговая компания с гипоаллергенными средствами. Доставка фермерских продуктов и новой мебели.

Глава 6

Остаток дня и всю ночь я провел в кабинете, не выходя за дверь. Превратил прокуренное логово в оперативный штаб. Мой телефон, подключенный к зарядному устройству, раскалился от непрерывной работы. Я, привыкший оперировать цифрами с семью нулями на корпоративных счетах, сейчас с маниакальным упорством спускал сотни тысяч с банковской карты этого ублюдка, нажимая кнопки «Оформить заказ» и «Экспресс-доставка».

Я не спал. Мой мозг, все еще работающий на адреналине и шоке от перехода в новое тело, отказывался отключаться. Лишь пару раз я позволил себе откинуться в кожаном кресле и закрыть глаза минут на двадцать, но вместо отдыха перед внутренним взором мгновенно всплывали полные животного ужаса глаза Анны и Сони, вжимающейся в материнские ноги. Это работало лучше любого энергетика.

Всю ночь квартира за дверью кабинета была погружена в тишину. Ни звука шагов, ни скрипа половиц, ни шума спускаемой в туалете воды. Они боялись выйти, пока «хозяин» не спит. Это осознание каждый раз било меня под дых, заставляя с еще большей яростью вбивать данные карты в платежные формы.

Я заказал вывоз старой мебели. Нашел бригаду крепких парней, готовых приехать ранним утром в воскресенье и вынести из квартиры все до голого бетона за двойной тариф. Затем перешел на сайты мебельных гипермаркетов. Я не мог сделать здесь полноценный ремонт прямо сейчас – строительный шум, пыль и чужие люди в доме окончательно добили бы и без того разорванную психику Анны. Но я мог провести замену декораций.

Огромный диван с обивкой из мягкого, теплого велюра светлого оттенка. Два уютных кресла. Журнальный столик из светлого дерева. Просторная детская кровать. Огромный смарт-телевизор вместо того пузатого монстра, что стоял в гостиной. Ковры с высоким, пушистым ворсом, в которых утопает нога. Торшеры с мягким, теплым желтым светом, чтобы убить этот депрессивный полумрак.

Я закончил формировать заказы только к пяти утра. Цифры на банковском счету Максима заметно похудели, но в сейфе за картиной все еще лежали пачки наличных – мой страховой фонд.

Когда за плотными шторами кабинета начала светлеть, я встал из-за стола. Тело затекло, мышцы ныли, горло пересохло так, что каждый глоток отдавался болью.

Мне нужна была вода. Я тихо, стараясь не издать ни звука, повернул замок и приоткрыл дверь кабинета. В квартире было прохладно. Шесть утра. Я на цыпочках, ступая только на те участки паркета, которые визуально не казались скрипучими, двинулся по коридору в сторону кухни. И вдруг услышал голос. Тихий, невероятно нежный звук, который резко контрастировал с мрачной атмосферой этой квартиры. Я инстинктивно вжался в стену коридора, не доходя до кухонного проема, и замер.

– Смотри, Сонечка, самолетик летит. Открывай ротик сейчас будет посадка.

Голос Анны. Но в нем не было того надломленного, задушенного страха, который я слышал вчера в прихожей. Это был голос любящей матери. Я осторожно сдвинулся вперед, чтобы краем глаза заглянуть в дверной проем. На кухне горел тусклый свет от вытяжки. Анна сидела за обшарпанным столом, повернувшись ко мне спиной. На ней был все тот же бесформенный, застиранный халат. Напротив нее, на табуретке, подложив под попу старую диванную подушку, чтобы быть повыше, сидела Соня.

Перед девочкой стояла пластиковая тарелочка с какой-то серой, склизкой массой. Овсянка на воде. Без масла, без молока, без ягод. Самая дешевая, пустая крупа, сваренная на остатках водопроводной воды. Но то, что происходило между ними, заставило меня забыть о жажде.

Анна держала в худой, бледной руке алюминиевую ложку с кашей. Она слегка покачивала ею в воздухе, изображая самолет. На ее изможденном лице играла улыбка. Вымученная, натянутая через внутреннюю боль улыбка. Но она была светлой. Ее глаза, окруженные глубокими темными тенями от хронического недосыпа и стресса, смотрели на дочь с такой любовью, что этот взгляд, казалось, мог осветить всю эту проклятую кухню лучше любых ламп.

– Ну же, мышка, открывай ротик, а то пилот ругаться будет, топливо кончается, – шептала Анна. В ее голосе звенели игривые нотки.

Соня, моя маленькая, забитая девочка, которая вчера при виде меня превратилась в безмолвную тень, сейчас тихо, заливисто хихикнула. Этот звук ударил меня по ушам сильнее выстрела. Ребенок послушно открыл рот, принимая ложку пресной серой массы.

– М-м-м, как вкусно, правда? – ворковала Анна, аккуратно вытирая уголок рта дочери бумажной салфеткой. – Настоящая каша для принцесс. Съешь все, и вырастешь большой-пребольшой, красивой…

Анна делала невероятное. Она, живя в постоянном ужасе, каждую секунду ожидая побоев и унижений, находила в себе силы создавать для дочери крошечный, хрупкий защитный купол. Она улыбалась, пряча свою душевную агонию глубоко внутри, лишь бы девочка могла расслабиться хотя бы на то недолгое время, пока тиран спит.

В своей прошлой жизни я видел много сильных людей. Я видел бизнесменов, которые теряли миллиарды и не моргали. Видел кризис-менеджеров, которые увольняли тысячи людей. Считал их сильными. Но настоящая сила находилась сейчас здесь, на этой облезлой кухне. Она носила старый халат и кормила ребенка овсянкой с ложечки.

Анна была героиней. Она в одиночку держала оборону против того монстра, чье тело я теперь занимал, и не давала ему окончательно уничтожить психику ребенка.

Соня дожевала кашу, потянулась маленькими ручками через стол и обхватила мать за шею.

– Мамочка, я тебя люблю, – тихо, тепло прошептала девочка.

Анна закрыла глаза, зарывшись лицом в светлые волосы дочери. На секунду ее фальшивая улыбка спала, уступив место выражению такой пронзительной, отчаянной боли, что мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не выдать себя вздохом. Ее худые плечи задрожали. Она обнимала Соню так, словно цеплялась за спасательный круг в эпицентре шторма.

Я бесшумно сделал шаг назад. Отступил в спасительную тень коридора. Я не имел права нарушать этот момент. Мое появление разрушило бы этот хрупкий купол вдребезги. Улыбка Анны мгновенно сменилась бы маской ужаса, а Соня снова спряталась бы за ее ноги. Я тихо вернулся в кабинет. Закрыл за собой дверь и прислонился к ней лбом.

– Я вытащу вас, – прошептал я тихо, – Клянусь. Разобью эту стену, даже если обломаю об нее руки.

* * *

Следующие пару часов я провел, методично собирая вещи в кабинете. Переоделся в джинсы с футболкой, сбросил пустые бутылки в мусорный пакет, стер пепел со стола, рассортировал какие-то документы Максима.

Около десяти часов утра тишину квартиры разорвал пронзительный звук дверного звонка. В тихой квартире этот трезвон казался оглушительным.

Я мгновенно среагировал. Схватил со стола ключи, рывком распахнул дверь кабинета и выскочил в коридор. По пути к входной двери я краем глаза заметил движение в гостиной. Двери туда были открыты. Я на секунду затормозил, повернув голову. И то, что увидел, заставило меня замереть.

Анна стояла в самом углу комнаты, между громоздким креслом и окном. Она инстинктивно задвинула Соню себе за спину, закрыв ее полами своего старого домашнего кардигана. Ее лицо побелело. Глаза были широко распахнуты.

Наши взгляды встретились. Я остановился в проеме. В ее глазах я прочитал абсолютно все. Звонок в десять утра в воскресенье. Хозяин квартиры пьет элитный алкоголь. Кто может прийти к такому человеку в такое время? Правильно – его дружки.

Такие же агрессивные, пьяные, жестокие ублюдки, как и он сам. Компания, которая завалится в квартиру с грязными ботинками, потребует закуску, будет орать, бить посуду, а если жена посмеет сделать что-то не так – они с радостью помогут хозяину «проучить» ее. Для Анны этот звонок в дверь означал начало многочасового, непредсказуемого ада.

Она смотрела на меня, ожидая приказа. Ожидая, что я рявкну: «Накрывай на стол, тварь, гости пришли! И убери мелкую, чтоб не мешалась!»

Я стоял, чувствуя, как слова рвутся из груди. Хотел крикнуть ей: «Аня, не бойся! Это грузчики! Я просто хочу выбросить этот хлам!» Но промолчал. Вспомнил ее вчерашнюю реакцию на мой голос. Мой прокуренный тембр только усилит ее панику. Она не поверит ни единому слову. Если начну объяснять, она решит, что я издеваюсь над ней, играю.

Я тяжело вздохнул, отвел взгляд от ее бледного лица, чтобы не давить зрительным контактом, и быстрым, решительным шагом направился к входной двери. Лязгнули замки. Я распахнул дверь. На лестничной клетке стояли четверо крепких парней в фирменных комбинезонах. У старшего в руках был планшет.

– Доброе утро, – басом произнес бригадир, оценивающе оглядывая меня. – Вывоз мебели, заказ на имя Максима Сергеевича?

– Да, это я, – мой голос все еще звучал хрипло, но в нем уже прорезались властные, командные нотки, к которым я привык в прошлой жизни. – Проходите. Работы много.

Я отступил в сторону, впуская их в прихожую.

– Разуваться не надо, – добавил я, перехватив движение одного из парней, который потянулся к шнуркам. Анна потом сойдет с ума, отмывая этот пол, но сейчас динамика важнее чистоты. – Действуем быстро и кардинально.

Я провел их по коридору прямо в гостиную. Анна все так же стояла в углу. Увидев четверых огромных, незнакомых мужиков в рабочей одежде, ввалившихся в ее чистую квартиру в грязных ботинках, она тихо ахнула и вжалась спиной в стену, словно пыталась слиться с обоями. Соня за ее спиной, казалось, даже не дышала.

Я остановился посреди гостиной, не глядя на жену, и повернулся к бригадиру.

– Значит так, ребята, – я обвел рукой комнату. – Вот этот диван. Два кресла. Полированную стенку – прям с содержимым, мне плевать на хрусталь. Телевизор, тумбу под него, журнальный стол. Ковер скатайте и тоже на выброс. На кухне – стол, стулья. В спальне детская кровать, шкаф. Вещи из него вытащите.

Бригадир присвистнул, оценивая масштабы.

– Прямо все? На помойку?

– В машину и на утилизацию, – отрезал я. – Мне нужен голый периметр. Поторопитесь, у меня график. Время пошло.

Грузчикам два раза повторять не пришлось. Двойной тариф творит чудеса. Закипела работа. Двое парней мгновенно подхватили тяжелый, воняющий старым табаком журнальный столик и поволокли его в коридор. Бригадир подошел к телевизору, ловко отсоединил провода, взвалил ящик на плечо и понес к выходу.

Раздался оглушительный треск рвущегося дерева. Оставшийся рабочий начал демонтировать полированную стенку, не церемонясь с петлями. Полки с жалобным звоном посыпались вниз, дешевый хрусталь, который Анна, вероятно, натирала до блеска часами, со звоном разбивался о паркет.

Я краем глаза наблюдал за Анной. Она стояла, боясь шевелиться. Ее глаза метались от одного грузчика к другому, а потом останавливались на мне. Она была в состоянии глубочайшего шока. Ее картина мира трещала по швам сильнее, чем ломающаяся советская мебель.

В ее понимании, этот продавленный, вонючий диван был для Максима святыней. Его лежбище. Место, откуда он вершил суд. Кресло было его троном. А теперь он своими же руками привел чужих мужиков, которые выносят все это из квартиры на помойку.

Она не могла понять, что происходит. Я видел, как в ее глазах паника смешивается с полным недоумением. Она, наверняка, думала, что мы идем ко дну. Что я лишаю их последнего – крыши над головой и имущества.

Я тактично отступил к дверному проему, скрестил руки на груди и просто наблюдал за работой. Мне было больно смотреть на их ужас, забившихся в угол, вздрагивающих от каждого грохота ломаемой мебели. Мой внутренний голос кричал: «Подойди! Скажи ей! Успокой!» Но холодный рассудок держал меня на месте стальными тисками.

«Терпи, – приказал я себе. – Рана должна очиститься, прежде чем заживет. Пусть вынесут этот гной из квартиры».

Я смотрел, как двое грузчиков с натугой поднимают вонючий диван. Как они разворачивают его, цепляя косяки, и выносят в прихожую. Вместе с этим диваном из квартиры уходила целая эпоха боли. Эпоха Максима.

Я посмотрел на опустевшую часть комнаты. На полу остались клубы серой пыли и глубокие царапины на паркете. Воздух словно стал чище. Следом достал из кармана телефон. На экране светилось уведомление от курьерской службы.

«Ваш заказ укомплектован. Ожидаемое время доставки: 45 минут».

Я заблокировал экран и перевел взгляд на Анну. Она смотрела на меня, как на незнакомца. Как на непредсказуемое стихийное бедствие.

«Ничего, Аня, – подумал я, позволяя себе едва заметную, мягкую улыбку, которую она вряд ли смогла разобрать в суете и пыли. – Подожди немного».

Работа кипела. Старый мир рушился с треском и грохотом, освобождая место для новой жизни, которая должна была вот-вот постучаться в эту дверь. И я был готов встретить ее первым.