Текст книги "Второй шанс для тирана (СИ)"

Автор книги: Александра Белова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Глава 3

Надавив на бронзовую ручку кабинета, я попал из прокуренной комнаты в остальную часть квартиры. Переступил порог, и первое, что почувствовал – разница температур и запахов. Если в кабинете стоял тяжелый, спертый дух элитного алкоголя и мужского эгоизма, то коридор встретил меня стылым сквозняком и отчетливым, резким химическим запахом дешевого чистящего средства. Я прикрыл за собой дверь и осмотрелся, щурясь от бледного света, падавшего из окон соседних комнат.

Мой внутренний оценщик мгновенно просканировал пространство. Классическая сталинка. Монументальная постройка. Высоченные, под три с лишним метра потолки, широкие дверные проемы, толстые кирпичные стены, обеспечивающие звукоизоляцию. Площадь квартиры навскидку переваливала за сотню квадратных метров. В моей прошлой жизни, в центре Москвы, такие апартаменты, даже убитые, стоили бы целое состояние. Но то, во что этот Максим превратил роскошную жилплощадь, вызывало лишь раздражение.

Квартира умирала. Медленно, годами, без косметического ремонта и элементарного ухода. Паркет под моими ногами предательски скрипел, многие плашки рассохлись и шатались. Обои в коридоре – когда-то дорогие, с тиснением – выцвели.

Я сделал несколько шагов по длинному коридору, ведущему к кухне и комнатам. Мой взгляд, привыкший цепляться за детали, начал фиксировать странные, пугающие аномалии в интерьере. Дверь в ванную была приоткрыта. Я машинально потянулся к ручке, чтобы закрыть ее, и она просто осталась у меня в руке. Механизм был вырван. Дерево вокруг замка треснуло и расщепилось.

Я перевел взгляд на стену напротив ванной. На выцветших обоях зияла вмятина. Штукатурка под бумагой осыпалась, обнажив серый бетон. Чуть дальше, возле входа в гостиную, была еще одна. На высоте человеческого плеча.

Я медленно поднял правую руку. Инстинктивно, словно подчиняясь чужой, зловещей мышечной памяти, сжал пальцы в кулак и поднес его к ближайшей вмятине на стене. Кулак идеально вошел в углубление.

По спине пробежали мурашки. Каждая вмятина – промахнувшийся удар. Удар, который предназначался не стене. Я представил, как этот ублюдок, накачанный виски, загонял жену в угол коридора, замахивался и со всей дури бил в стену рядом с ее головой, упиваясь ее ужасом.

Меня передернуло. Я отдернул руку от стены, словно обжегшись. И тут заметил еще кое-что. При всей этой разрухе, при сломанных ручках и выбитой штукатурке, в квартире была одна парадоксальная, не укладывающаяся в голове деталь. Здесь было маниакально чисто. Ни одной пылинки на плинтусах. Никакой паутины в углах высоких потолков. Старый, рассохшийся паркет был натерт до блеска. Зеркало в прихожей сияло так, словно его только что распаковали.

Мой мозг, все еще работающий на стыке двух личностей, мгновенно подкинул ответ. И этот ответ заставил меня стиснуть зубы.

…Два часа ночи. Я возвращаюсь с корпоратива. Пьяный в хлам. Скидываю грязные ботинки. Анна выбегает из спальни в ночнушке. Она сонная, напуганная.

Я провожу пальцем по поверхности обувной тумбочки и подношу его к лицу жены. На подушечке пальца едва заметная, серая пылинка.

– Это что? – тихо, с угрозой спрашиваю я.

– Максим, я убиралась утром. Окно было открыто…

– Я спрашиваю, что это такое⁈ – мой голос срывается на крик. Я швыряю ключи ей в лицо. Металл больно бьет ее по щеке. – Я содержу тебя, чтобы ты хотя бы в доме порядок поддерживала! Вылижи здесь все! Чтобы через час все блестело, или я тебя прямо на этом ковре прибью!

Я ухожу в кабинет и падаю на кровать. А она… она берет ведро, тряпку и ползает на коленях до самого утра, стирая пальцы в кровь.

Она держала эту разрушающуюся квартиру в идеальной чистоте не из любви к уюту. Она делала это из-за парализующего, сводящего с ума страха перед любой ошибкой. Чистота была ее единственным, хрупким щитом от моей ярости.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Мне нужно было двигаться дальше. Нужно было увидеть все, чтобы понять масштаб катастрофы.

Следующая дверь по коридору. Приоткрытая на пару сантиметров створка, покрашенная когда-то белой, а теперь пожелтевшей краской. Детская.

Я толкнул дверь кончиками пальцев. Она открылась с противным, протяжным скрипом несмазанных петель. Я шагнул внутрь и замер на пороге. В моей прошлой жизни у меня не было детей. Мы с девушкой откладывали это на потом. Но я много раз видел детские комнаты у своих друзей и партнеров по бизнесу. Они всегда ассоциировались у меня с уютом и любовью: розовые или голубые обои, яркие плакаты, горы игрушек, мягкие пуфы, светящиеся гирлянды, огромные окна, пропускающие максимум солнца. Детская – это место, где зарождается личность. Место, где ребенок должен чувствовать себя в абсолютной безопасности.

Комната, в которой я стоял сейчас, убивала все человеческое. Она была самой маленькой в квартире. Окно здесь выходило во внутренний двор, поэтому даже днем здесь царил полумрак. На потолке висела единственная голая лампочка на дешевом пластиковом патроне. Обои были серыми, в тусклую, депрессивную полоску. Никаких плакатов. Никаких рисунков на стенах.

В углу стояла узкая деревянная кровать с продавленным матрасом, застеленная застиранным, выцветшим одеялом. Рядом – хлипкий письменный стол и обшарпанный стул.

Но самое страшное таилось в углу у окна. Игровая зона. Там стоял дешевый пластиковый ящик из строительного магазина. Я подошел ближе и заглянул внутрь. Сердце сжалось.

В ящике лежали игрушки. Десяток предметов. Старая, выгоревшая на солнце пластмассовая кукла без одной руки. Набор деревянных кубиков со стертыми буквами. И несколько мягких зверей.

Я протянул дрожащую руку и достал плюшевого зайца. Когда-то он был белым, но от бесчисленных стирок стал грязно-серым. У него был оторван один глаз. Вместо него чернела неровная впадина. А на животе виднелся грубый, кривой шов. Кто-то зашивал его толстыми черными нитками, судорожно, в спешке.

В голове снова возникла вспышка.

Я спотыкаюсь об этого зайца в коридоре. Соня забыла его убрать. В бешенстве хватаю игрушку, иду на кухню, беру нож для мяса и на глазах у рыдающей, бьющейся в истерике дочери вспарываю зайцу живот.

– Еще раз бросишь свое дерьмо у меня под ногами – я все твои игрушки в мусоропровод выкину! Поняла, дрянь мелкая⁈

Я отшвырнул зайца обратно в ящик, словно он был раскаленным углем. Попятился к двери, не в силах больше находиться в этом помещении. Это была не детская комната, а самый настоящий карцер. Тюрьма строгого режима для маленькой девочки, виновной лишь в том, что она родилась у монстра. Девочка жила здесь, как мышь под веником, стараясь не дышать, не шуметь, играя сломанными уродцами, потому что на новые у ее отца «не было денег».

Я выскочил в коридор, тяжело дыша. Одно дело – уволить человека. Другое дело – методично, каждый день уничтожать психику собственного ребенка.

Оставалось последнее место. Сердце любой квартиры. Место, где семья должна собираться вместе. Кухня.

Я прошел по коридору до конца и повернул направо. Кухня была просторной, но такой же запущенной. Дешевый, прожженный в нескольких местах линолеум, скрипучие шкафчики, покрытые несмываемым налетом жира и времени. В углу монотонно гудел старый холодильник.

Я подошел к нему. Моя рука легла на пластиковую ручку. Я знал, что должен открыть его. Дернул дверцу на себя. Тусклая желтая лампочка внутри моргнула.

Внутри не было нормальной еды. Вообще. Весь холодильник был заставлен пластиковыми контейнерами. Разными: от старых коробочек из-под мороженого до дешевых, помутневших от времени лотков с отломанными защелками.

Я достал первый. Открыл крышку. Внутри лежала порция переваренных макарон самой дешевой марки. Макароны слиплись в единый, неаппетитный ком. Никакого масла. Никакого мяса.

В следующем контейнере лежала половинка заветренной белокочанной капусты. В стеклянной банке – какой-то мутный, жидкий бульон, сваренный, судя по запаху, на самых дешевых суповых костях, где мяса не было по определению.

На дверце стоял пакет молока. Я машинально взял его в руки. Он был легким. Я заглянул внутрь – молоко было наполовину разбавлено водой. Чтобы хватило на дольше.

На самой нижней полке, стыдливо задвинутая в угол, лежала упаковка бумажных, розовых сосисок. Три штуки. Самых дешевых, из сои и костной муки.

Мой мозг мгновенно провел расчеты. Я прикинул стоимость всего содержимого этого холодильника. Копейки на целую неделю. И тут же перед моими глазами всплыла другая картина. Буквально двадцать минут назад. Мой кабинет. Пустая бутылка односолодового виски на столе.

Я вспомнил Анну из своих видений. Ее впалые щеки, прозрачную кожу, мешки под глазами. Она не просто уставала. Она голодала. Она кормила Соню этими разбавленными макаронами и соевыми сосисками, а сама, вероятно, доедала остатки. Она занималась отчаянной математикой, растягивая копейки, которые Макс швырял ей как собаке, чтобы дотянуть до следующей подачки.

И при этом она должна была улыбаться своей дочери. Должна была вымывать квартиру до блеска.

– Тварь… – прошептал я. Голос сорвался. – Какая же ты тварь, Макс…

Контейнер с макаронами выпал из моих ослабевших рук. Пластик с треском ударился о линолеум, серая масса вывалилась на пол.

Я не обратил на это внимания. Контраст между элитным алкоголем в кабинете и разбавленным молоком на дверце этого старого холодильника стал последней каплей. Яд чужой жизни, чужой жестокости и чужого безумия, который я впитывал последние полчаса, достиг критической отметки.

Мой желудок скрутило спазмом такой силы, что я согнулся пополам. В глазах потемнело. Я бросился к кухонной раковине, с грохотом отбросив ногой табуретку. Едва успел схватиться за грязные, покрытые известковым налетом края железной мойки, как меня вывернуло.

Меня рвало желчью, кислотой и остатками вчерашнего дорогого алкоголя, который этот ублюдок заливал в свое горло, пока его ребенок ел пустую кашу.

По лицу текли слезы, смешиваясь с холодным потом. Руки тряслись так, что я едва мог удержать собственный вес. Я смотрел на сливное отверстие раковины, и в этот момент все иллюзии окончательно рассеялись. Я больше не был бизнесменом Антоном, запертым в чужом сне.

Я был здесь. Был им. И вина за каждый синяк на теле Анны, за каждую разбавленную каплю молока теперь лежала на мне. Я медленно поднялся на ноги. Включил холодную воду и долго умывал лицо, смывая с себя остатки слабости.

Когда поднял голову и посмотрел на свое бледное, искаженное отражение в мутном кухонном окне, мой взгляд изменился. Больше не было шока. Не было паники. Остался только холодный расчет.

Осмотр завершен. Масштаб катастрофы ясен. Значит, пора переходить к управлению. И для начала мне нужны были деньги. Те самые деньги, которые лежали сейфе ублюдка Максима, о чем услужливо подсказала его память.

Я вытер лицо рукавом рубахи и решительным шагом направился обратно в кабинет. Пора было начинать спасательную операцию.

Глава 4

Дорога от кухни до кабинета заняла у меня не больше двадцати секунд, но по ощущениям я словно прошел босиком по битому стеклу. Каждая половица в этом длинном, чистом коридоре скрипела под моими ногами, напоминая о том, на чьей территории нахожусь.

Я плотно закрыл за собой тяжелую дверь кабинета. Щелкнул замок, отсекая меня от того удушающего ужаса, которым была пропитана остальная квартира. Здесь, в этой прокуренной берлоге эгоиста, мне было проще дышать. Здесь я мог мыслить категориями своей прошлой жизни – цифрами, активами, ресурсами.

Я подошел к массивному столу, брезгливо смахнул на пол переполненную пепельницу – она с глухим стуком перевернулась, рассыпав серый пепел по паркету, – и тяжело опустился в кожаное кресло руководителя.

Кресло мягко, услужливо скрипнуло, принимая форму моего тела. Тела Максима. Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Мне нужен был код доступа.

В своей консалтинговой практике я часто сталкивался с необходимостью извлекать информацию из скрытных, враждебно настроенных людей. Я умел читать между строк, анализировать, взламывать психологические защиты. Но сейчас мне предстояло взломать не чужой компьютер, а чужой мозг. Мой собственный биологический жесткий диск, на котором были записаны пароли мерзавца.

«Чертоги разума» – так это называют в кино. На деле же это больше походило на погружение руки в ведро с грязной, ледяной водой в поисках упавшей монеты.

Я заставил себя расслабить мышцы шеи. Сосредоточился на пульсации в затылке, которая осталась после первого, неконтролируемого приступа воспоминаний. Я начал сознательно, шаг за шагом, прокручивать в голове образ Максима в этой комнате.

Я сижу в этом самом кресле. Поздняя ночь. В квартире абсолютная тишина – они боятся даже дышать. Я допиваю стакан виски. Мне нужно достать наличные. Я встаю.

Мои веки подрагивали, пока я смотрел это «кино» от первого лица. Я видел, как фантомный Максим подходит к правой стене кабинета. Я открыл глаза и посмотрел в ту же сторону.

Стена была оклеена темными, фактурными обоями. В самом центре висела большая, заключенная в черную раму репродукция какой-то абстрактной картины: хаотичные, агрессивные красно-черные мазки на сером фоне. Отражение внутреннего мира хозяина.

Я встал с кресла и подошел к картине. Провел кончиками пальцев по краю рамы. За ней не было пыли. Ее часто двигали. Взялся за нижний правый угол и потянул на себя. Рама бесшумно отошла в сторону на скрытых петлях, открывая вмонтированный в кирпичную кладку стальной сейф. Цифровая панель блеснула в полумраке кабинета. Сейф был надежным. Такой не вскроешь болгаркой за пять минут, не разбудив половину дома.

Нужен пароль. Я снова закрыл глаза, прижимаясь лбом к холодной стали дверцы.

…Палец зависает над клавиатурой. Я улыбаюсь. Самодовольно, криво. В голове бьется мысль о собственном превосходстве. Я считаю себя гением. Люблю только себя.

Какие цифры наберет человек, чье эго раздуто до таких размеров? Дату рождения жены? Нет, он ее презирает. Дату рождения дочери? Порой в пьяном бреду он даже имя ее забывал.

Дата своего триумфа.

В памяти высветился документ. Приказ о назначении Максима Сергеевича на должность руководителя регионального направления. Должность, которая дала ему доступ к откатам, левым схемам и большим, грязным деньгам. Должность, которая окончательно сорвала ему крышу.

Восьмое октября. Год его рождения – девяносто восьмой.

Восемь. Один. Ноль. Девять. Восемь.

Нет, слишком сложно. Эгоисты ленивы. Они любят простые комбинации, которые тешат самолюбие. Я посмотрел на клавиатуру. Красная кнопка сброса. Поднял руку и медленно, неуверенно нажал первую цифру.

Единица. Девять. Девять. Восемь. Год его рождения. Просто, банально, нарциссично.

Короткая, зловещая пауза. А затем внутри стальной коробки что-то тихо щелкнуло. Зеленый диод над клавиатурой мигнул, подтверждая догадку.

Я потянул за металлическую ручку, и массивная дверца плавно, без единого звука, отворилась настежь. Внутри сейфа автоматически зажегся мягкий светодиодный свет. Из нутра стального ящика на меня пахнуло специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом – запахом старой типографской краски, банковской бумаги, дорогой кожи и холодной стали. В моей прошлой жизни этот запах сопровождал меня постоянно. Запах больших денег.

Но то, что я увидел внутри, заставило меня замереть. Не от восхищения, а от удушливой ненависти. Сейф был забит. На средней полке аккуратными, ровными штабелями лежали пачки наличных. Банковские упаковки, стянутые бумажными лентами с печатями. Красные пятитысячные купюры. Десятки пачек. Рядом, отдельной стопкой – прессованные пачки стодолларовых банкнот, перетянутые резинками.

Я машинально пробежался взглядом по корешкам, прикидывая объем. Около трех миллионов наличными. И тысяч пятьдесят долларов.

Мой взгляд скользнул ниже. Полка была обита красным бархатом. На ней покоились три массивные шкатулки из полированного дерева. Я открыл первую. На черной шелковой подушечке, тускло поблескивая сапфировым стеклом и платиновым корпусом, лежали часы. Я знал толк в хронометрах. Вторая шкатулка скрывала драгоценное кольцо. Третья – золотой браслет в виде тяжелой якорной цепи. А в самом низу, в специальной выдвижной нише, лежали они. Две бутылки коньяка.

Я стоял перед открытым сейфом, опершись рукой о стену, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мое дыхание сбилось. Математика – упрямая, безжалостная наука. В этот самый момент, стоя в лучах тусклого света от сейфа, мой мозг проводил самую страшную аудиторскую проверку в моей жизни.

На одной чаше весов лежал этот сейф. Три миллиона наличными. Дорогущие часы. Коньяк, глоток которого стоит как месячная зарплата какого-нибудь инженера. Миллионы рублей, замороженные, превращенные в фетиш, в инструменты.

А на другой чаше весов лежал старый, гудящий холодильник, пластиковый лоток с серой, слипшейся массой дешевых макарон, пакет разбавленного водой молока. А еще – плюшевый заяц с вырванным глазом и зашитый черными нитками.

Контраст был настолько чудовищным, настолько извращенным, что мой разум отказывался его принимать. Этот ублюдок не был нищим. Он не был неудачником, который срывает злость от своей финансовой несостоятельности на семье. Нет. Это было нечто гораздо страшнее. Он морил их голодом намеренно. Он обладал ресурсами, чтобы превратить жизнь своей жены и дочери в сказку. Мог нанять лучших врачей, лучших репетиторов, сделать шикарный ремонт, одевать их в бренды, возить на море четыре раза в год. Но он выбрал финансовую удавку. Сознательно держал их в абсолютной, унизительной нищете, выдавая копейки на еду, чтобы они каждый день, каждую минуту чувствовали свою рабскую зависимость от него. Чтобы они смотрели на него снизу-вверх, как на жестокое божество, от чьего настроения зависит их выживание. Пока они давились соевыми сосисками, он надевал на руку часы, садился в кресло и пил коньяк, упиваясь своей властью.

Я ударил кулаком по стене рядом с сейфом. Ссадины на костяшках отозвались острой болью, тонкая струйка крови выступила на содранной коже, но мне было плевать. Эта боль отрезвляла. Она смывала остатки моей старой жизни.

Антон умер. Его контракты сгорели. Счет в банке заморожен. Но я жив. И у меня есть миссия. Проект, который я обязан довести до конца, даже если мне придется сдохнуть во второй раз. Я вытащу этих двоих из той выгребной ямы, в которую их загнал этот кусок дерьма. Я сломаю тот мир, который он построил, и возведу на его руинах новый. И для этого мне нужен стартовый капитал.

Я протянул руки к полке с деньгами. Движения стали четкими, автоматическими. Схватил две толстые банковские пачки пятитысячных купюр – ровно миллион. Разорвал бумажные ленты, перетянул деньги найденными тут же резинками и распихал по глубоким карманам своих штанов. Бедра мгновенно потяжелели от приятной, спасительной тяжести. Этих денег хватит на первый этап. На шоковую терапию.

Остальное я пока не трогал. Деньги в безопасности, и светить всей суммой сразу нельзя – это вызовет лишние вопросы и панику. Я захлопнул тяжелую дверцу сейфа. Механизм клацнул, намертво блокируя замки. Сдвинул абстрактную картину обратно, скрывая стальной квадрат в стене.

Я поправил рубаху, вытер вспотевшие ладони о штаны и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Так, первый шаг сделан. Ресурсы получены. Теперь нужно…

Мои мысли внезапно оборвались. Звук донесся из коридора. Резкий, отчетливый, металлический. Звук ключа, проворачивающегося в замочной скважине входной двери. Замки были старыми, и их открытие сопровождалось характерным лязгом.

Я замер, словно парализованный. Время вокруг меня мгновенно замедлилось. В тишине квартиры скрипнули дверные петли. Входная дверь открылась и тут же тихо закрылась. Послышался шорох снимаемой одежды. Тихий, прерывистый вздох. И едва уловимый, легкий топот детских ботиночек по паркету прихожей.

Они вернулись. Анна и Соня. Жена и дочь. Жертвы, которые вернулись в клетку к своему мучителю после короткой, жалкой утренней прогулки, пока он отсыпался. Пот мгновенно прошиб меня с головы до ног. Мое сердце забилось чаще.

Одно дело – испытывать гнев и строить планы возмездия, стоя в пустой комнате над кучей денег. Другое дело – посмотреть в глаза женщине, чью психику ты ломал годами.

Я опустил взгляд на свои руки. На сбитые костяшки. Для них эти руки – орудия пыток. Мое лицо, мой голос, мой запах – все это для них являлось триггером неконтролируемого ужаса.

– Тихо, Сонечка, тихонько… Папа еще спит… – донесся до меня сдавленный шепот Анны. В этом шепоте было столько обреченности, что мне захотелось выть.

Я стоял посреди кабинета и понимал, что прямо сейчас, через несколько секунд, мне придется выйти за эту дверь. Спектакль начинается. И у меня нет права на ошибку, потому что любая моя реплика может спровоцировать у них паническую атаку. Я должен убить Максима в их глазах.

Я сжал кулаки, глубоко вздохнул и направился к двери.