Текст книги "Волчья дорога (СИ)"

Автор книги: Александр Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Господи, помоги, – прошептала Анна

– Целься ниже, – ответило небо голосом Ганса Флайберга. Сегодняшнее утро, учения, хмурый стрелок, гоняющий новобранцев…

Она опустила ствол ниже, поймала серебрянную фигуру в прицел, помянула имя господне ещё раз и спустила курок.

Облако дыма, тяжелый ствол вывернулся из рук и улетел, ударив её по плечу. Дым – черный, пороховой дым заволок глаза и исчез, под ударом ветра. Анна сморгнула, вставая на ноги. Прошла пару шагов. Конрад Флашвольф лежал на земле. Навзничь, неподвижно, пятно крови расплывалось вокруг головы.

«Боже мой, ведь я его убила», – подумала было она, проходя мимо. Но тут раненный зверь захрипел и дурная мысль мигом вылетела из головы. Волк был жив, кровь струилась по ране, стекала по белой шерсти вниз. Он поднял голову, посмотрел на Анну – тихо, знакомым тёплым взглядом. «Милый ангел», – прошептала она вдруг. От башни вдали раздались крики, затопали сапоги. Анна вздрогнула, собралась и резко – до затмевающей сознание боли в спине и в руках подняла и потащила раненного зверя на себе прочь отсюда.

3-15

точка решения

"Спать. Как же сильно спать хочется", – мысли в голове капитана Якова Лесли плыли, продираясь сквозь вязкую одурь. Сам дурак, конечно. Накануне зачитался, ловкач из Шпессарда оказался чтивом на редкость завлекательным, особенно когда капитан догадался пролистнуть безбожно затянутые нравоучения в первой главе. А на рассвете забили не знающие таких тонкостей барабаны. На рассвете третьего дня. Анна как раз собиралась на рынок. И Яков, привычно выругавшись, вскочил и пошёл. Дел, как водится в роте, накопилось немало, и все сами решатся не хотели, капитанского внимания требовали. Порешал, спросонок озлился, объявил пару выговоров попавшим под горячую руку – здравия для. Потом поучаствовал в ставшей привычной для роты забаве – "найди, где носит этого разгильдяя", то есть Рейнеке-юнкера. И даже нашёл. Парень шёл в город, под руку со своей ненаглядной. И начальства в упор не видел, стервец. Немудрено, Анна шла с ним, рядом, ладонь в ладонь, шапка сбилась, ветер – огнём на снегу – играл льдинками в рыжих, огненных волосах. Яков проводил их взглядом от арки. Маленькая, точёная женская фигурка, под руку с высоким и непривычно – подтянутым юношей в парадном камзоле. Усмехнулся и решил, что внеочередной караул парня подождёт. И вообще, неприлично капитанам за юнкерами гоняться.

В обед Яков вновь забежал к себе, открыл книгу – там герой, как раз, хлебнувши по ошибке ведьминого зелья, перелетел на черте верхом от родного Шпессарда прямиком в Гаунау. И десяток страниц вешал лапшу на уши тамошнему губернатору. Яков того губернатора по жизни немного знал, сильно не любил и глотал страницы, гадая, чего же на него пополнение с неба не падает. И, на самом интересном месте, как водится, прервали опять. Сполошным криком из дальнего крыла. Яков помянул незлым тихим словом своих обалдуев, сорвался и пошёл чинить расправу, потом суд. Именно в такой последовательности. Но в коридоре нарвался на Магду Флайберг, шедшую к нему навстречу. С докладом, что можно было никуда не бежать, инцидент исчерпан.

– Да коза одна, из новоприбывших, – добродушно рассказывала ему солдатская жена, вытирая передником белые руки, – заорала вдруг ни с того ни с сего. Кричала, что ведьма и ей на шабаш, по делу, срочно. Потом метлу хвать и в окно.

Капитан вспомнил полёт ловкача из книжки и невольно усмехнулся:

– И как, полетела?

– Ага, в сугроб головой, – улыбнулась Магда в ответ, поправила сбившиеся волосы, – вот поверь мне, капитан, если ту бурду, какой местные девки глаза да зубы красят, взять да выпить – и не то увидишь.

Капитан поверил. Сложно не поверить человеку, который вытащил тебя когда-то с того света. И не только тебя. Теми самыми травами, о которых солдатская жена знала все. А та усмехнулась – белыми, не знавшими краски зубами, поправила волосы и продолжила:

– А уж если белладону на аквавите сбодяжить и приворотным зельем назвать... А потом по ошибке самой же и выпить – будет казаться, что летишь. Вокруг небо чёрное, высоко, звезды рядом сияют, шпили внизу, а падать не страшно. Хорошо, хоть мандрагоры дура эта не нашла, а то бы и черти ей померещились …

– Ну ладно, бог с ней. Пропиши ей, как водится, чтоб больше такого мне не было, да проспаться уложи.... И чтоб не болтали, услышат в городе не дай бог.

– Хорошо, – кивнула Магда, потирая руки. Покрасневшие от мороза и сбитые – видимо прописала уже… Капитан усмехнулся:

– Кстати, а зелье то кому предназначалось?

– Майеру, из третьего капральства

Фамилию Яков вспомнил без труда. И слегка обалдел – слишком уж часто приходилось слышать её в списках нарушителей дисциплины.

– Постой, он же урод? И вообще, и моральный, и на рожу ...

– Сама удивляюсь, – пожала широкими плечами солдатская жена.

– Ну, тогда "пропиши" отменяется. Передай обоим, что приворот сработал, пусть берет этого обалдуя и делает с ним, чего хочет. А то он у меня из наряда по выгребной яме не вылезет. Может, сделает девка из него что-то похожее на человека, раз у нас с сержантом не удалось.

Сказал, развернулся, довольный, что удалось сделать гадость ближнему своему. Не все же ему. И пошёл было назад, к оставленной книге. Однако, в этот раз, книгу не дали даже раскрыть. Рейнеке-юнкер вернулся из города. И обоих французов с собой притащил, обалдуй. Но делать нечего, пришлось капитану, вместо мягкой койки и интересной книги, гостями французскими заниматься. Радушного хозяина изображать. То есть размещать, кормить и слушать. Слушать вещи странные, чтобы не сказать больше.

Француз был умелым рассказчиком – умным, тонким. Слова так и лились, ровно, с переливами, в такт трещащему в очаге огню. Капитан предпочёл бы разговор кратко и по делу – про схватку в переулках, но француз начал издаля. О том, как маленький аббат добивался приёма у епископа славного города Мюльберга. О том, как слуги не хотели пускать, петляя, отговариваясь и неся гостю в глаза откровенную чушь. О том, как выглядел пастырь города Мюльберга, когда двери перед слишком настырным французом все-таки открылись. Монсеньор Епископ был стар, вежлив и тих. И напуган до ужаса. Развешанные на стенах иконы, кресты, над дверью и каждым из окон – потемневшие распятья, стаканы с водой – десятки, тут и там, на каждом из столов и полок.

– Кресты – понятно, а вода то зачем? – удивился Яков невольно.

– Говорил – первое средство. Ведьмы ломают своим колдовством законы божии. Вода вскипает и начинает течь снизу вверх – верный знак, что волшба поблизости. Чёрная. Злая.

"Надо бы спросить у Магды, не бывало ли такого, когда девки свой приворот бодяжили", – подумал капитан, а вслух спросил:

– И что, часто такое случается?

– Епископ говорил, что да. Пока Флашвольф не приехал – говорил, каждую ночь. Вскипала вода, растворялись окна, и сила нечистая утаскивала бедолагу.

– Сила?

– Чёрный конь или чёрный кот. Но огромный. Являлся, хватал, волок.

– Куда волок-то?

– Известно, куда. На Броккен, Ведьмину гору. К трону... – тут француз немного замялся, не желая поминать по имени врага рода человечьего, – понятно к чему... И там требовали отречения от господа нашего...Старику досталось, но он держался. Как мог.

– Однако же, когда вы с ним говорили – епископ был в своей постели, живой, и ничего с ним не сделалось.

– Да, – кивнул француз и приложился к бокалу, – и он не перестаёт хвалить бога за это. Бога и мастера Флашвольфа, когда он пришёл – ночные визиты стали реже. Куда реже.

– Но не прекратились?

– Нет.

– Флашвольф жжет людей пачками, весь город провонял и закоптился, как адская сковородка, а нечисть наносит визиты – всего лишь реже?

– Да, так говорит, – ответил аббат Эрбле, задумчиво прокатывая вино в бокале. На его тонких пальцах тяжёлые перстни – красным и жёлтым огнём в свете очага. Ветер взвыл за окном, качнулась поднятая сквозняком со стен паутина. Яков покосился на окно. Снаружи, за увитым изморозью стеклом – уже ночь, чёрная и беспросветная. "Беда...будет"... – завывало в щелях, сквозняк мазнул холодом по щеке и горлу. Хлопок вдали. Невнятный звук, резкий. Вроде, на пистолетный выстрел похоже. Но криков нет и тревоги не слышно. Посты молчат. " Сходить, что ли, проверить?" – подумал он. По – хорошему, надо, но... Выходить на мороз было жутко лениво.

– А вы верите в чудеса, капитан? – голос аббата прорвался, как сквозь пелену. Вязкую пелену текущих забот, полусна и дремоты. Ветер убаюкал-таки. А француз смотрел на него, сощурив глаза, молчал, ждал ответа.

– Ну, те отбросы, что на вас напали – они подонки не колдовские, а самые обычные, – ответил капитан, собирая в голове мысли, – скорее я поверю, что какая-то вертихвостка льёт нашему старцу приворотное зелье, или вроде того.

Аббат удивлённо приподнял бровь. Яков собрался и кратко рассказал сегодняшний эпизод. Магда, рядовой Майер, перепутанное шлюхино зелье. Капитан думал, что это смешно, но аббат Эрбле не улыбнулся. Сидел, задумчиво глядя, как пляшет огонь, отражаясь на гранях бокала.

– Может быть, – задумчиво проговорил он, наконец, после долгого раздумья, – может быть. Там, у епископа я взял один бокал со стола – у воды, действительно, был привкус... Странный. А потом на нас напали. Может вы и правы, но все таки... Все ли так просто, капитан?

Яков собрался ответить. И не успел. Глухо хлопнула дверь, сквозняк скользнул по волосам, противно захолодив горло.

– Капитан. Вам лучше взглянуть, – Яков обернулся – на пороге стоял стрелок Ганс, высокий, прямой, как всегда – холодный, как зимняя вьюга.

– Что случилось?

– Вам лучше взглянуть, капитан. Пойдёмте быстрее, – ответ был краток и холоден. Лицо стрелка не выражало ничего, но Яков вскочил и рука сама потянулась за плащом и шляпой.

Француз поднялся было тоже, но ему стрелок отрицательно качнул головой. И поднял ружъе, загородив проход гостю.

– Пойдёмте, капитан. Важно.

– Надеюсь, действительно важно, – сказал капитан, шагая из протопленной комнаты на мороз.

Ветер налетел, заполз под плащ холодной змеей, рванул с головы шляпу.

«Надеюсь, важно, но недолго. Спать охота, мочи нет», – угрюмо думал капитан, шагая по снегу и льду за своим угрюмым провожатым.

От двери – по плацу, потом под арку. Стук шагов отозвался гулким эхом от сводов. Ветер раскрутил фонарь за спиной, две тени – капитана и стрелка – длинные, изломанные метнулись по серым в лунном свете стенам, пятна тьмы качнулись в такт под их ногами. За аркой – серп месяца, ветер и тьма, полная гула и шелеста веток. Протяжный, сбитый ветром в сторону крик. Перекликались на постах часовые. Знакомый, привычный звук, означавший "порядок" для капитанского уха. Яков довольно кивнул, поправил шляпу на голове и развернулся к Гансу с немым вопросом – "куда?" Стрелок кивнул и показал рукой, молча. Вдоль казарменной глухой стены, налево. Тропка протоптана, снег хрустел и скрипел жалобно под коваными сапогами. Ганс кивнул ещё раз на низкую пристройку у стены впереди – разваленную, чёрную, с провалившейся крышей. Старая конюшня. В щелях стен колыхался жёлтый, неверный свет фонаря. И солдаты вокруг. Патруль. Странно. Кому эта развалюха понадобилась?

– Кто приказал? – бросил Яков – на ходу, ускоряя шаг. Морозный пар рванулся изо рта белым клубком и улетел прочь с ветром. Захрустела под сапогом тонкая льдинка. Глухим медным звоном отозвалась полка Гансова мушкета. Яков толкнул дверь. Доски затрещали и распахнулись с жалобным скрипом. Внутри – полутьма, тени и свет фонаря – жёлтый огонь гонял сумрак по стенам. Фигуры впереди, голоса:

– … Ну мать твою... – Яков узнал голос Магды. Пригляделся – и узнал в одной из фигур склонившейся над чем-то, пока невидимым, солдатскую жену.

– Ну НеЛис, ну мать твою, как же это тебя угораздило, – шептала Магда, склонившись над лежащей тенью

"НеЛис? Рейнеке? Во что он вляпался, обалдуй? – подумал капитан, шагая вперёд, – ох он у меня по караулам настоится".

– Что здесь ... – начал он и осёкся на полуфразе. Лежащий захрипел, поднял голову. Звук прокатился под кровлей и балками – глухой и хриплый, полный боли. Нечеловеческий. То, что лежало в углу – на пучке соломы под жёлтым пляшущим светом фонаря – человеком не было.

Яков шагнул вперёд, пригляделся – свалившаяся клоками серая шерсть, дрожащий хвост, пасть с жёлтыми кривыми клыками – то ли огромная собака, то ли волк.

– Какого черта? – прошептал он. Ганс за спиной кивнул. Не ему – жене, возившейся с раненным зверем. "Издеваются они, что – ли?"– но нет, хмурый стрелок не стал бы дёргать его ради шутки.

– Что здесь происходит? – прошипел он, шагая вперёд ещё раз. Вторая тень обернулась к нему. Анна, давний деревенский трофей, с которой юнкер гулял под руку утром. Платок слетел с головы, волосы – рыжая копна, смяты и перепутаны. Взгляд – в глазах безумный блеск и ярость. Словно кошка – или рысь над выводком. Капитан вздрогнул невольно, от дикого блеска. Такого, что майстер Флашвольф сходу схватился бы за меч, а простой горожанин убежал бы с криками "ведьма". Но Яков не был ни тем ни другим. Он просто шагнул вперёд, наклонился, присел над лежащим на соломе зверем. Огромный, серый, мощные лапы скребут и царапают землю. Рана – алый рваный разрез, кровь течёт, все не унимается, скатывая шерсть на боку в грязные ржавые космы. Магда над ухом шепчет ругательства. Яков оторвал от раны взгляд и встретился со зверем глазами. У раненного волка были человеческие глаза. Не звериные. Яков вздрогнул ещё раз. Не звериные, точно. Разумные, полные боли и сожаления. Яков взглянул ещё раз. Когти – кривые, иззубренные когти передней лапы царапали землю, будто писали что-то. Писали? Ладонь смахнула грязь и солому с земли. Магда, будто почувствовав, переставила фонарь ближе. Коготь цапнул землю раз, другой. Круг, будто домик, загогулина. Зверь подвывал, но лапу держал твёрдо. Ещё один знак на земле... Одеж..

– Одежда? – переспросил капитан, догадавшись на что похожи эти буквы.

Зверь кивнул косматой головой – сверху вниз, чётко, так, как мог бы кивнуть человек. Яков дёрнул полу плаща, накрыл лапу – ничего. Зверь мотнул головой – слева направо. Не то. Сзади раздался звонкий удар ладонью по лбу, яростный шёпот Анны под ухом: "Дура я, дура" и на косматую шерсть, поверх рваной раны, легла золотая полоса. Офицерский шарф. Косматое тело выгнулось дугой, пошла рябь. Черты зверя на глазах "поплыли", меняясь. Яков невольно зажмурился – не каждый день на глазах трещат и ломаются законы природы.

"Наверное, сейчас течёт вверх вся вода в округе", – подумал он, невольно вспомнив аббата.

– Ничего себе, – присвистнула Магда под ухом. Яков осторожно открыл глаза – перед ним на соломе, вместо раненного волка сидел, моргая глазами, его юнкер Рейнеке, по кличке НеЛис. "Да уж и впрямь Не Лис". Целый, раны не видно, и вид вполне человечий. Анна кинулась к нему, обняла. Бесцеремонно отодвинув Якова в сторону, будто он сундук какой, а не начальство.

Горячечный девичий шёпот:

– Ты живой? Правда?

И удивленный, но вполне человеческий, ответ:

– Да...

И впрямь парень на вид целый, живой, ни следа страшной раны. Только голый весь, не считая шарфа.

– Да уж подруга, повезло тебе, – присвистнула Магда, заценив опытным взглядом все это, – даже завидую.

Юнкер покраснел, что твой рак, и попытался прикрыться.

В углу тихо звякнул Гансов мушкет – предупредил словно. Капитан встал на ноги, собираясь сказать все, что он об этом думает. Если бы он ещё знал, что думать обо всем этом. И услышал тихий смех от двери – мастер-сержант. "Откуда он здесь?" – подумал капитан, глядя на заходящегося в смехе ветерана. А тот смахнул улыбку с лица, козырнул и ответил:

– Извините, герр капитан. Но я с наших парней помру когда-нибудь. Кого ни спросишь – ничего не видели, ничего не слышали, ни один человек мимо не проходил. А куры на кухне все появляются и появляются. Сами собой. И глаза у всех такие честные – честные.

– И ведь не врали, – заметил стрелок, – человек не проходил.

– Вы что, знали? – спросил капитан, вытаращив глаза и медленно закипая.

Ганс кивнул. Просто кивнул, как будто речь шла о чем-то совсем обычном.

– С Магдебурга ещё. Он вокруг нас крутился тогда, на поле.

– Я догадывался, – пожал плечами сержант.

– Отлично. Кто ещё знает? – осведомился Яков. Как можно суше, стараясь не сорватся на крик раньше времени.

– Хмм... – старый сержант почесал затылок, потом бороду, – возможно из стариков кто. Майер с компанией – наверное. Ещё парни, что сегодня в карауле.

– То есть все. Кроме меня. Не скажете, почему?

Сержант со стрелком переглянулись и промолчали. И хорошо, очевидное "на то ты тут и начальник" повисло, да так и осталось невысказанным.

Яков оглянулся – Рейнеке молчал, остальные – тоже. Трепетал огонёк фонаря, жёлтые блики бродили по замершим людям, небритым, усталым лицам, стали клинков, коже ремней и меди пуговиц.

Тяжёлое дыхание за спиной – Анна. Люди ждали. Его слова, Якова Лесли капитана пехотной роты.

Вот Яков его и высказал. Честно и откровенно, все, что вертелось на языке. О раздолбаях и олухах, посланных ему в подчинение. С хвостом и без оного. Слишком хитрых и слишком умных, или себя такими считающих. И что ему с ними всеми делать ввиду предстоящего явления kusma's Mather всем?

– Ну как, капитан, все ещё не верите в чудеса? – а это уже маленький француз. Патрули его не удержали.

Яков набрал воздуха и высказал ещё пару фраз – о чудесах и о том, где капитан желал бы их видеть.

Потом выдохнул, тряхнул головой и сказал уже спокойно. Почти:

– Ладно, господа. Через десять минут у меня. Подумаем. Как нам быть со всем этим.

Помолчал и добавил:

– Юнкер, постарайтесь явиться в подобающем виде. То есть одетым и без хвоста. Справитесь?

Парень невольно кивнул. И на том спасибо.

Ледяной воздух на улице ударил в лицо так, что голова у Якова на мгновение закружилась. Ветер налетел, взвыл, выдул из лёгких и головы духоту и терпкий запах конюшен, чуда и мокрой шерсти. Каменная глухая стена казармы – взгляд лениво пробежал по рядам кирпичей, серым в лунном свете. Чёткие, ровные ряды, слои извёстки белеют. Где-то кирпич лежит неровно, где-то осыпалась известь, но это неважно. Совсем. Обыденная, знакомая и приятная для глаз неизменность. Мозги капитана слегка собрались, бегущие мысли вернулись в привычное русло. Чудо осталось позади, и что им теперь с ним делать?

– Во что мы тут влипли? – сердито думал капитан, шагая прочь, вдоль стены от конюшни подальше, – дожили. Мало мне обалдуев так и этот ещё. Хвост да лапы отрастил, по лесу бегает, да на луну воет. Того и гляди, загрызёт кого. Хотя... Судя по ране и крови на клыках – таки загрыз уже. Слава богу, не нашего, а то бы доложили. Тогда кого? Ладно, сам расскажет через десять минут, никуда не денется. Не ставить же было его там, голого, да по стойке смирно. Не денется никуда. А если удерёт? Да нет, во-первых – там стрелок Ганс, а от него что на двух, что на четырёх, а бегать бесполезно – умрёшь уставшим. А во вторых – куда парень от своей рыжей денется? Ладно, скоро узнаем – что к чему и в какую беду опять вляпались..

Почему-то вспомнилось сегодняшнее утро, солнце и юнкер, идущий в город с Анной под руку. Улыбка, солнце и сверкающие на волосах льдинки.

Капитан поправил шляпу и, неожиданно для себя, улыбнулся:

– Эх, дожил на старости лет, сколько служу – а хвостатых обормотов под командой ещё не было. А как в генералы выйдет, да форму новую утвердит? Усы и хвост... Впрочем, мало ли там своих чудаков.

Под ухом тревожно заскрипели сапоги. Яков обернулся – мастер сержант шёл за ним, медленно, вопросительно поглядывая на капитана.

– Ну что, старина, дожили? – усмехнулся Яков ему в лицо, – в роте бардак, юнкера хвосты отращивают, обозные шабаш крутят прямо в расположении, вы шляетесь где-то, а я, как дурак, все последним узнаю.

– А ещё у рядового Майера с дьяволом договор, – подтвердил сержант, кивнув, больше собственным мыслям.

– Откуда знаешь? – оторопело спросил капитан.

– А он его потерял, – усмехнулся сардж в бороду, – теперь ходит, ищет. Парни уже ставки сделали – когда этот дурак гробанётся и как. Все, как всегда, кэп, как и раньше. Ничего нового.

– Раньше у нас Флашвольф на хвосте не висел. А теперь – скажите мне, сержант, почему в роте бардак, и где вас все это время носило?

– Да так. Ходил по городу, Спрашивал, – сержант усмехнулся в бороду ещё раз – криво, одними губами. Внезапно Яков увидел у ветерана сбитые в кровь кулаки и длинный, тонкий порез на лице – сверху вниз, через левую щеку. Поёжился и подумал, что совсем не хочет знать, кого и как спрашивал старый сержант. И что случилось с теми, кто медлил с ответом.

– О чем? – спросил он, медленно, ловя взглядом глаза сержанта – два усталых, злых огонька под кустистыми бровями.

– Тут такое дело капитан. Поспрашивал я тут людей в городе. Разных, – сержант усмехнулся, проведя ладонью по сжатому кулаку, – и вот, что получается. Городские с этого пала, не меньше ста тысяч сняли.

– Как?

– А вот так. У мамы Розы в тайнике двадцать тысяч лежало. Полновесных. Нашли, изъяли, опечатали, да в ратушу увезли. У остальных – у кого больше, у кого меньше, но в сумме сто тыщ выходит, по меньшей мере. И все – туда же, в ратушу. Официально и под печатями. А еще шмотки, посуда, дома. Сто, тыщ, как с куста, герр капитан, с Магдебургского штурма куда меньше добычи было.

– Флашвольф?

– Может да, а может нет. Не знаю, пока. Хорошо они тут в городе устроились, герр капитан, слишком. Ни тебе лопатой помахать, ни пороха понюхать...

Сержант ворчал. Капитан отвернулся, внимательно разглядывая тьму вокруг. "А Эрбле все чудеса ищет, чудак. Вот тебе и чудо на ровном месте. Пропахшее дымом, страхом и копотью колдовство. Сто тысяч талеров на ровном месте. И вода не вскипела и верх не потекла", – подумал капитан с неожиданной для себя злостью. Ветер взвыл, сдул облака – и в глаза капитану Якову Лесли с неба сверкнули, с холодной яростью, яркие зимние звезды.

***

– Итак, господа, – медленно, роняя слова, проговорил капитан, – у нас в роте чертов виревольф.

Совещание собрали в тесной, тёмной, заваленной хламом капитанской комнате под светом свечи. Не через десять минут, а через пол-часа. Яков на морозе остыл и решил вначале поговорить с юнкером с глазу на глаз. Разговор все – таки не для посторонних ушей, да и жалко позорить парня перед всем народом. Юнкер явился вовремя – в мундире, собранный, подтянутый и непривычно – серьёзный. Одетый, как на парад. Или на расстрел. Когда Яков выслушал его рассказ, краткий, чему-то парень в роте все – таки научился – оный расстрел захотелось организовать немедленно. Но, вместо этого, капитан просто открыл дверь и созвал остальных. То есть сержанта, Лоренцо и хмурого стрелка. Ну и француза заодно, раз уж он влез в это дело.

– Итак, господа, – подвёл итог рассказу капитан, – у нас в роте чертов виревольф. И этот чертов виревольф только что сожрал не менее чёртого мастера дознавателя.

Сержант сбил шляпу на затылок и длинно присвистнул – хорошо, мол, живём, господа.

– Главное, нескучно. И что?

– Не так, капитан, – бросил от двери хмурый стрелок, – Я прошёл по следам, посмотрел на месте. Убит помощник городского палача. Хорошо его порвали.

Тут Ганс чуть кивнул – юнкеру и, похоже, с одобрением.

– А дознаватель?

– Лужа крови и следы. Неровные, в крови. Идут в сторону города. Флашвольф ушёл.

– Но как? Я же ... – подала голос Анна. Как она сюда пробралась? Непонятно, но девушка сидела в углу поближе к своему милому. Яков даже улыбнулся, заметив ее. Сержант тоже, и пояснил:

– У того Флашвольфа мозгов нет, и вышибать сталбыть нечего. Бывает. Ну ушёл и ушёл. Помощник палача – это Фрайштик который?

Стрелок кивнул. Со двора раздались крики и визг, будто кошку за хвост тянули. Сержант оскалился в улыбке и пояснил:

– Прослышали местные, небось. Теперь празднуют. Волынку нашу жалко, единственная.

Яков кивнул. Фамилию порванного юнкером он тоже уже слышал и его ему жалко не было. В отличие от терзаемой на дворе волынки.

– Ладно, сожрали и бог с ним, – махнул рукой Яков, подводя итог грешной жизни майстера Фрайштика. Помошника городского палача. – Чёрт, если быть точным. Трактирщик в деревне – это тоже ты?

Рейнеке кивнул.

– на Анну лез?

Короткий кивок. Снова. Капитан удивился:

– Тогда чего недожрал?

– Человек же…

Треск и копоть свечи, в неярком, мерцающем свете – упрямые глаза и чёрные волосы ежиком. Рейнеке, по кличке неЛис, юнкер. Не человек. Оборотень. Зверь из сказки. Зверь? Стрелок Ганс однажды завалил генерала перед строем – просто и буднично, во время парадного салюта забил пулю в ствол, прицелился и спустил курок. Будто так и надо. По тому же поводу, что и юнкер сейчас. Только тогда у повода были светлые волосы, а не рыжие и звался он Магдой а не Анной, как сейчас. Но они с сержантом тогда пожали плечами и решили, что так и надо, и плевать, как бесятся принцы и герцоги. Значит, так надо и сейчас. Вон, и повод у юнкера за плечом сидит, глазами на Якова сверкает. Тоже мне, чудище адское нашлось, городские, вон, на пал все дрова извели, герцог шлёт им благодарности, а этот людей жалеет, будто не было войны...

Капитан посмотрел юнкеру в глаза, улыбнулся и махнул рукой:

– Ладно. С парнем ясно. Все. Рейнеке – юнкер, объявляю Вам строгий выговор. За гуманизм и не принятую в армии форму одежды. То есть лапы и хвост. Остальное обсудим потом. Сейчас…

Яков обвёл своих взглядом, вдохнул и сказал:

– И что нам теперь с городскими делать?

Все переглянулись. Откровенно веселящийся сержант посуровел и посмотрел на Якова – долгим, вопросительным взглядом. Вот так всегда, когда каша заваривается круто.

Стрелок качнул головой и бросил, коротко и буднично:

– Убитый юнкером был одет в солдатское.

– Зачем ему? – выдохнул капитан. И, одновременно – звонкий хлопок. Сержант ударил себя в лоб широкой ладонью и прошептал:

– Вот почему на построении счёт не сходился.

– То есть, этот хмырь шнырял у меня по казармам? – прошипел Яков. Мог бы убить голосом – мокрое бы место осталось. От всех.

Сержант сник. Капитан впервые видел его таким виноватым.

– Замечательно, господа. Значит, городские знают все. И про Флашвольфа, и про остолопа – Майера с его договором, и про все прочие дела.

– Ой, напишут бумагу, как есть напишут...

– Будем считать, что уже написали. Попали мы, сержант. Как ты на прошлом совете говорил – экономия герцогу будет сплошная. За наш счёт.

– И, что, ничего не сделать? Не может быть, сеньоры, – заговорил итальянец вдруг, горячась и размахивая руками. Капитан обвёл глазами помещение. Нет, в голову ничего толкового не приходило.

– Разве что французы опять объявят нам войну. Тогда я назначу сам себя военным комендантом, всех, кого надо, расстреляю и в плен сдамся. Господин аббат, поспособствуете?

Эрбле грустно улыбнулся в ответ:

– Я, конечно лицо духовное, но пока не кардинал. И фамилия у меня – к сожалению, не Ришелье и, к счастью, не Мазарини. Но всех расстрелять можно и сейчас. Гарантирую вам укрытие во Франции.

– Увы, не пойдёт. Не дойдем мы до Рейна в таком виде.

– Тогда ...

Яков обернулся к итальянцу и руками развел. Виновато.

– Извини, Лоренцо, тогда выходов не вижу. Придётся висеть. По мирному времени – все, что творят городские, законно.

– Да черта с два, капитан, клянусь святой Лючией и своим факультетом. Свидетелей, вообще-то, положено к присяге приводить и пытка не просто так назначается...

– Постой, Лоренцо, постой, – проговорил Яков быстро, пока смутная ещё идея не утонула в потоке итальянского красноречия.

– И в самом деле. Если Флашвольф что-то напутал в бумагах... Обосновать сможешь?

Теперь уже пылкий итальянец сморгнул и потерялся.

– А тут право какое в ходу? Римское или Саксонское? И магдебургское уложение – кто-нибудь знает, полное оно тут или нет?

Яков, из всех законов знавший только армейский устав, смог только вытаращить на итальянца глаза. Все таки. Идея бродила где-то рядом, на языке. Смутная, то-ли есть, то ли нет, мерцает в голове как светляк над болотом.

Законно... В самом деле, законов никто из здесь присутствующих не читал. Кроме сбежавшего из Падуи итальянца.

– Что посоветуешь? – спросил его Яков. – Не как мой прапорщик, а как бывший юрист.

Итальянец сморгнул. Лицо у него сделалось детское-детское...

– Не знаю. Я же курс не закончил...

– Представь, что закончил и подумай, – итальянец честно попытался, было видно по лицу.

– Тогда... ну, по жизни если, то бежать до ближайшего инквизитора.

– А где у нас ближайший инквизитор?

– Боюсь, что в Неаполе.

– Не добежим. Думай дальше.

– А дальше, сеньор капитан, думать не надо, надо законы читать. Внимательно. И не выжимку, а полный свод со всеми прецедентами, решениями и апелляциями. Если что найдём, то там.

– И где этот свод взять?

– В ратуше он, капитан, в ратуше, – вставил сержант, – помнишь, два ящика в большой зале?

Он. В одном он, в другом акты на дома, землю и вся нотариально заверенная дребедень.

Капитан вспомнил. Точно, три дня назад, ратуша, просторная зала, краснолицый, кричащий фогт, резное кресло за его спиной. И два сундука по бокам – тоже резных, огромных, потемневших от времени.

Мысль, болотным огнём мерцавшая в голове, вроде, стала ближе. Ярче. Но...

Ратуша. Вроде бы говорили про неё совсем недавно. Когда? Ах да, только что сержант говорил. Сто тысяч горожане с этого пала сняли на конфискациях. Законно. Законно ли? И мерцающий огонёк идеи в голове сложился. И вспыхнул огнем, развернул пёстрые крылья.

– Тихо. – рявкнул капитан, боясь, что вспышка окажется мороком или миражом. Все замолкли. Тишина. Вожделенная тишина, так нужная, чтобы сложить в слова случайное озарение.

– Сержант.

– Да, герр капитан? – осторожно спросил тот, смахнув с головы широкую шляпу.

– Говоришь, майстер Флашвольф в ходе процессов изъял у арестованных сто тысяч?

– Да, по меньшей мере, – кивнул ветеран.

– А сколько из них майстер Флашвольф положил в карман?

– Да не... – начал старый вояка и осекся. Задумался. Морщины на лбу и переносице сложились. И разгладились враз, а глаза сверкнули пониманием и веселой злобой.

– По меньшей мере тридцать, – ответил он. Хорошо, что понял, иные мысли не надо говорить вслух. При юнкере, пусть дальше думает, что Яков Лесли честный человек.

– Двадцать пять, будет вполне достаточно, сержант, – и начал распоряжаться, прежде чем кто-то успел опомниться и спросить у Якова – достаточно для чего?

– Ганс. Бери парней, тряхни ведьмину тюрьму как следует. Все, что Флашвольф со своими подручными на нас нашёл – должно лежать здесь, – Яков стукнул ладонью по столу. Ветхое дерево обиженно загудело, стрелок кивнул и спросил: