Текст книги "Из штрафников в разведку"

Автор книги: Александр Терентьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 13. Октябрь 1943 года. Смерть палачам!

– Товарищ лейтенант! – Ганевич тронул дремавшего Прохорова за плечо. – Там это… В общем, надо бы вам посмотреть.

– Ну, что там еще? – лейтенант слегка приоткрыл глаза и недовольно посмотрел на бойца, назначенного в дозор для наблюдения. – Гитлер на позиции пожаловал? Если ты, Ганевич, меня из-за ерунды разбудил, лучше сам сразу застрелись! Мне такой сон снился! Баба фигуристая и все такое, а ты, зараза…

– А вы посмотрите, а потом уже и решите – зря или не зря, – обиженно насупился разведчик. – Сами ведь велели докладывать обо всех происшествиях. Там, между прочим, тоже это самое… женщины.

– Да иду уже, иду, не зуди ты, – Прохоров подхватил автомат и, пригибаясь и отчаянно зевая, двинулся за Ганевичем.

Двое суток разведчики практически в прямом смысле ползали по немецким тылам и вели наблюдение, тщательно отмечая на карте расположение воинских частей, оборонительные сооружения, огневые точки и многое другое, включая подъездные пути-дороги и контрольно-пропускные пункты на них.

На дневку группа забралась в густой еловый подлесок, длинным зеленым пятном растянувшийся почти параллельно линиям немецких траншей, где вовсю шло строительство. Видимо, немцы здорово торопились, поскольку на сооружении заграждений работали не только свои солдаты и саперы из инженерных частей, но и мирные жители, силой пригнанные из уцелевших окрестных деревень, – преимущественно подростки и бабы. Лишь в одном месте разведчики увидели несколько мужчин в крепко потрепанной, но явно красноармейской форме. Под наблюдением конвойных пленные солдаты тягали бревна – скорее всего, для строительства блиндажей.

Прохоров подобрался к пригорку, на котором разведчики устроили наблюдательный пункт, и сварливо прошептал, поднося к глазам бинокль:

– Ну, где там что стряслось? Сейчас глянем… Стройка идет полным ходом, укрепляются фрицы – и что?

– Да вы левее посмотрите, товарищ лейтенант! Видите?

Прохоров чуть повернул голову – ветер доносил до НП лишь обрывки голосов и звуков стройки, но и так с первого взгляда было понятно, что там происходит что-то не очень хорошее. Немцы, постукивая топорами и молотками, заканчивали сколачивать виселицу, на перекладине которой уже покачивалась веревочная петля. Лейтенант покрутил колесико регулировки, настраивая резкость, хотя и так уже ясно видел и деловито копошившихся фашистов, и небольшую группу баб и подростков, сгрудившихся неподалеку от виселицы.

– И не лень было гадам виселицу ставить, – Прохоров сердито дернул головой и предположил, обращаясь к Ганевичу: – Там, похоже, кого-то вешать собираются. Небось, пацаны гранату стибрили или консервов банку. Психологи хреновы – это я о немцах! Нет чтобы просто расстрелять – не-ет, им надо пострашнее, чтоб человек ножками подрыгал! Жалко, конечно, но мы-то что сделать можем?

– Отсюда почти ничего не слышно, но, по-моему, фрицы и женщин собираются расстреливать, – жарко зашептал Ганевич и, с надеждой глядя на командира, спросил: – А если ударить неожиданно? В шесть стволов да гранатами, а, товарищ лейтенант?

– Солнца вроде нет, а головушку тебе, дорогой мой, похоже, напекло… – недобро покосился на бойца Прохоров. – Ударит он! И на сколько минут боя нас хватит? Молчишь? Так я тебе скажу: через пять минут от нас не то что рожек и ножек – мокрого пятна не останется! Так что лежи, сопи в две дырки и наблюдай! Приказ ясен? Через полчаса Ахатов тебя сменит.

Между тем на позициях немцев события развивались своим чередом. К виселице подтащили одну из женщин, загнали на шаткую подставку из нескольких ящиков и накинули на шею петлю. Офицер, руководивший явно показательной казнью, подошел к группе красноармейцев и, показывая рукой на виселицу, начал о чем-то говорить. Судя по мрачным лицам пленников, опустивших головы, немец втолковывал мужикам что-нибудь вроде: «С теми, кто будет плохо работать, мы сделаем то же самое!» А может быть, и предлагал желающим поработать палачом. Претендентов на роль палача, видимо, не нашлось, потому что в следующую минуту офицер отошел от пленников и, что-то коротко выкрикнув, взмахнул рукой. Двое немецких солдат тут же выбили из-под ног женщины ящики и отпрыгнули в сторону. Грузное тело несколько раз слабо дернулось и обвисло, слегка раскачиваясь.

Сразу же прозвучала другая команда, и несколько автоматчиков короткими очередями ударили по сгрудившимся в стороне женщинам и подросткам. До разведчиков донеслось несколько истошных криков, заглушенных сухим стрекотом автоматов, и тут же все стихло. Минутой позже немцы снова зашевелились, загалдели, разгоняя уцелевших по рабочим местам. Вскоре позиции снова превратились в почти обычную строительную площадку – лишь труп на виселице и неподвижные тела расстрелянных напоминали о недавней расправе…

О случившемся на немецких позициях Миронов вместе с остальными разведчиками узнал во время привала несколько часов спустя. Группа дождалась темноты и покинула место дневки, уходя все дальше и дальше в лес. До квадрата, определенного Прохоровым для сеанса радиосвязи со штабом полка, оставалось еще километра три, когда лейтенант решил провести с бойцами нечто вроде воспитательной беседы.

– Яровец, в боевое охранение! – устало распорядился Прохоров, после чего неторопливо достал специально для разведвыхода прихваченную пачку немецких сигарет «Юно». Со вкусом закурил и, бросив недобрый взгляд на угрюмо молчавшего Ганевича, сказал: – Товарищи красноармейцы, сейчас, как вы понимаете, не до собраний и бесед по душам. Но пару слов я все же скажу, дорогие мои. Напомню кое-кому, кто мы есть и зачем по немецким тылам носимся, как говорится, язык на плечо…

Лейтенант вкратце рассказал об увиденном и продолжил, помогая себе энергичными жестами:

– Мне, товарищи, даже странно повторять совершенно очевидные вещи. Все это давно, казалось бы, вам отлично известно! Фронтовая разведка на то и существует, чтобы скрытно, никак не обнаруживая себя, добыть сведения о вражеских частях и передать их командованию. Наши данные о противнике помогут нанести немцам серьезный урон – гораздо больший, чем если бы мы с вами прямо здесь вступили в бой с фашистами. А Ганевич – вы только полюбуйтесь на него! – сидит тут весь мрачный и горем убитый. Осуждает меня, вашего командира. За что осуждает? А за то, что я не позволил вступить в бой и не дал фашистам уничтожить нашу группу!

– Товарищ лейтенант, да что вы такое говорите?! – вскинулся Ганевич, темнея лицом. – Да разве я…

– Разговорчики, рядовой Ганевич! – умышленно грубо перебил бойца Прохоров. – Знаю я, что ты сказать хочешь, знаю! Но на будущее учти, что соплей и истерик я в своей группе не потерплю! И это всех касается! Мы здесь на боевом задании, а не в парке культуры и отдыха имени товарища Горького. Да, погибших людей жалко, но это, дорогие мои, война. Война, мать ее… Все, заканчиваем привал – нам еще до места выхода в эфир шлепать и шлепать. И это… Всем портянки перемотать – ноги беречь надо! Дукин, у тебя махорка еще осталась? Скрути ты мне цигарку нормальную, а то это тухлое сено фрицевское курить невозможно! И надо же такую дрянь придумать – какие сами, падлы, такое у них и курево…

Разведчики закончили перекур и двинулись дальше, тщательнейшим образом уничтожив все видимые следы привала. Немцы тоже свой паек недаром едят – следует им обнаружить на своей территории хотя бы чужой окурок, как тут же по следам чужаков пойдут специально обученные отряды охотников за разведчиками и диверсантами. Хотя и обычная облава, когда засветившуюся разведгруппу преследуют цепи автоматчиков с несколькими натасканными овчарками, не сулит красноармейцам ничего хорошего.

В лучшем случае плен, в худшем – смерть от пули в неравном бою. Хотя еще неизвестно, что в данном случае хуже…

Сеанс связи с полком следовало провести как можно быстрее. Приготовить радиостанцию к работе, выйти в эфир, с максимально возможной быстротой передать все собранные группой сведения, получить дальнейшие указания от командования, свернуть рацию. И так же быстро покинуть место выхода в эфир, поскольку спецы из службы радиоперехвата абвера тоже свое дело знают! Чаще всего реакция абверовцев на запеленгованную работу чужой радиостанции была на зависть быстрой: вблизи крупных городов прочесывание местности могло начаться уже через полчаса после удачной радиопеленгации.

– Миронов, быстренько антенну снял! – Прохоров отключил питание и начал паковать радиостанцию. Мельком глянул на часы, прикинул, сколько осталось до рассвета, и сокрушенно вздохнул: – Ни сна, ни отдыха измученной душе…

Лейтенант достал карту, разложил на коленях и, подсвечивая фонариком, сделал несколько пометок. После чего ткнул пальцем в один из квадратов и объявил:

– К утру мы должны быть вот здесь: что-то вроде небольшого хутора. От него по прямой километров пять до станции… как тут ее… Лыково.

– А до самого хутора сколько, товарищ лейтенант? – поинтересовался Яровец.

– Да ерунда, – устало усмехнулся Прохоров, – верст десять с гаком.

– Ну ничего себе, – присвистнул от удивления сержант. – Не успеем ведь до света.

– Да куда ты денешься, сержант… Успеем! В горочку бегом, под горку кувырком. Прыг да скок… И чтоб тихо мне! Иначе сами знаете: засвеченная разведгруппа – это что? Ганевич, ну-ка, подскажи!

– Мертвая группа, – нехотя отозвался разведчик.

– Во-от! А мы командованию нужны живые… Группа, вперед бегом марш!

Миронов бежал, привычно опустив взгляд к монотонно мелькавшим впереди сапогам Дукина, при всей своей огромности умудрявшегося двигаться почти бесшумно. О себе же Алексей так сказать, при всем желании, никак не мог – он был уверен, что и топает излишне неуклюже, и дышит чересчур шумно, и вообще скоро окончательно выдохнется и упадет. Кусты, лес, полянки, овраги, ручейки – все слилось в одну бесконечную лесную круговерть, которой, казалось, никогда не будет конца.

«Сука, когда ж эта заимка чертова покажется, а? – жадно хватая пересохшими губами прохладный ночной воздух, думал Миронов. – Сил моих больше нет! В глазах темно. Рубаха – хоть выкручивай, весь мокрый, как крыса… Ноги как ватой набиты, чужие совсем. Или свинцом… Ноги беречь, ноги! Вот что для разведчика самое главное, а голова – это уж потом. Не дай бог о какую корягу или о камень споткнуться и ногу повредить – куда меня тогда? Только пристрелить, чтоб под ногами не путался и ребятам не мешал… Вот сейчас просто упаду, и все – пусть стреляют! Не все равно, где и когда подыхать? Еще чуть-чуть потерплю и упаду…»

– Да тихо ты, лось! – сердито зашипел внезапно остановившийся Дукин, которому Лешка умудрился с разбега ткнуться в спину. – Спишь на ходу, что ли?

– Что там? – без особого интереса спросил Миронов, стараясь унять дыхание и вытирая грязным рукавом телогрейки пот с лица. – Не сплю я. Просто помру сейчас, и все.

– Поздно помирать, брат, – мы уже на месте! Вон он – хутор наш…

Серенький рассвет купал в белесом холодном тумане опушку леса, небольшой луг и несколько построек – таких же унылых, как и наступавшее осеннее утро. Огород с заросшими холмиками пустых грядок, сырая темная пашня с разбросанной засохшей картофельной ботвой, да и сами постройки странным образом не радовали встречей с человеческим жильем, а наоборот – наполняли душу ощущением запущенности и тяжкой нищеты, возможно – подумалось Миронову, – из-за того, что буквально на всем здесь лежала печать запустения и острой тоски по мастеровитым мужским рукам. Любой дом без хозяина – сирота, а на хуторе, судя по всему, хозяина не было давным-давно.

Прохоров несколько минут рассматривал дом и постройки в бинокль, потом негромко скомандовал:

– Яровец, проверь! Только осторожненько, не дури и не перепугай там никого. Пароль помнишь?

– Так точно, товарищ лейтенант, все помню, даже и не сомневайтесь, – всматриваясь в неясные очертания дома, сержант поправил на плече ремень автомата и направился к хутору. – Все будет аккуратненько, как в аптеке! А ежели чего такого, так не забудьте потом хорошенько помянуть геройского сержанта Яровца…

– Помянем, даже и не сомневайся, – беззлобно усмехнулся Прохоров. – Балабол. Всем боевая готовность номер один! Мало ли чего там.

Через десять минут разведчики облегченно выдохнули – Яровец появился на крылечке и приглашающе махнул рукой: мол, все чисто, добро пожаловать в апартаменты!

«Апартаменты» мало напоминали царские палаты: всего лишь небольшая комната и крохотная кухня. Большую часть дома традиционно занимала русская печка, давно мечтавшая о свежей побелке. Явно скучающие по метелке и влажной тряпке затоптанные полы, закопченные стены, небогатый набор деревенской мебели, состоявший из табуретов, дощатого стола и деревянных лавок – все убранство дома красноречиво говорило о том, что живут здесь точно не бояре или богатые купцы первой гильдии. Единственными украшениями дома были темная икона в красном углу с потухшим огарком церковной свечи перед образом и старые ходики на стене, монотонно отстукивающие тоскливые минуты и часы – а какими они могли быть еще в таком доме, да еще когда и война кругом…

– Здравствуй, хозяюшка! – Прохоров сначала оценивающе обвел взглядом внутреннее убранство жилища, сочувственно цыкнул зубом и уж потом извиняющимся тоном продолжил, обращаясь к полноватой женщине неопределенного возраста, настороженно и недружелюбно посматривавшей на незваных гостей: – Ты сильно-то не серчай, мы долго у тебя не пробудем. Подсказали нам добрые люди, что ты можешь с человечком со станции свести, так?

– Может быть, и так, – женщина вытерла натруженные темные руки застиранным фартуком, недоверчиво глянула исподлобья. – Этот… пароль вы правильный сказываете, на немчуру вроде не похожи. Мое дело маленькое – встретить, проводить, вопросов лишних не задавать. А с человеком сведу. Только пришли вы больно уж не вовремя – ко мне нынче полицаи местные обещались быть. Самогонку я для них делаю. Коли не побрезгаете, могу и вам баклажечку налить. Она у меня ядреная и что слеза – лучше любой казенки с сургучной головкой. Вот только на закуску нет ничего – сами одной картохой, считай, давимся. Да и той не вволю…

– Угостишь – не откажемся, – покладисто улыбнулся лейтенант, только сейчас заметивший на печке две изнывающих от любопытства детских рожицы, подглядывавших за разведчиками из-под старого, драного одеяла. Прохоров подмигнул ребятишкам и снова обратился к женщине: – Твои? Не бойся, мы вас объедать не станем – что ж мы, фашисты какие… Так что с человечком-то? Когда ты нас…

– Командир, – хлопая дверью, в дом вбежал оставленный в боевом охранении Ахатов, – там к хутору телега едет. И полицаи – трое! Что делать будем?

– Телегу лошадь тащит? – усмехнулся лейтенант, хотя в глазах его сейчас не было и тени улыбки.

– Так точно, лошадь! Так что с ними? Они ведь прямо сюда правят – шум поднять могут.

– А вот шума нам не надо, – Прохоров предупредительно поднял указательный палец и, твердея лицом, распорядился: – Одного – что постарше и посолиднее – сюда. Остальных… Дукин, давай с ним!

…Вислобрюхая лошаденка с давно не стриженными хвостом и гривой лениво шлепала копытами по грязной дороге и, то и дело подгоняемая вожжами и матерными возгласами возницы, с усилием тащила телегу, на которой расположились трое мужиков в разношерстной полувоенной одежде с белыми повязками вспомогательной полиции на рукавах. Лишь старший, щеголявший в черной тужурке и напяливший на голову кепи немецкого гренадера, мог с натяжкой сойти за военного, двое же остальных напоминали обычных колхозников, едущих с поля. «Колхозники» были вооружены немецкими винтовками, а у старшего на коленях покоился автомат.

– Ох, счас по стакану под огурчик, Надька картошечки чугунок сварит, – мечтательно сказал возница и хлестко ударил вожжами лошаденку по крупу: – Да шевелись ты, тварь рыжая! Спишь, падла!

– По стакану примете и в сарай на часок завалитесь, ясно? – глаза старшего маслено блеснули, и похабная улыбочка тронула узкие губы. – А еще лучше на два! Не один хрен, где вам дрыхнуть, дармоедам? А мы с Надюхой пару песен споем… про любовь. Увижу, что подсматриваете, – урою обоих и в болотине утоплю!

– А как начальство спросит, что скажешь-то?

– Скажу, что к партизанам, твари, убегли! И мамашку твою в тот же день на сук вздернут, понял, придурок? Так что, ребятки, шутить со мной не надо, не советую. И вот еще что…

Договорить старший так и не успел. К телеге метнулись две тени и уже через мгновение один из полицаев, получив от Дукина страшный удар прикладом автомата чуть ниже и сзади левого уха, затих навсегда. Второго Ахатов неуловимым движением схватил за волосы и резко дернул голову назад, после чего коротким махом клинка перехватил открывшееся горло от уха до уха. Старший за короткие секунды расправы с его подчиненными не сделал ни малейшей попытки воспользоваться своим автоматом – наоборот, он поспешно вскинул руки и скороговоркой заявил:

– Гитлер капут! Мужики, я свой! Свой! Я по заданию…

– Давай в избу, свой, – Дукин подтолкнул полицая в спину, – там разберемся! Автоматик-то отдай… И дурить не вздумай, гнида фашистская, а то враз головенку откручу! Пошел!

В дом полицай вошел уже со связанными за спиной руками. Опасливо осмотрел разведчиков, на всякий случай буркнул «Здрасти вам!» и тут же торопливо заговорил, обращаясь к хозяйке дома, нервно теребившей фартук:

– Надюха, ты это… Скажи товарищам, что свой я, свой! В плен я, раненый, без памяти, попал, а там они силой в полицию записали. За мной ничего нет, не убивал я никого! И Надьке вот с ее ребятами помогал чем мог! Ты скажи им, Надежда, Христом богом прошу! А знаю много, товарищ командир, я вам еще сильно пригодиться могу – и проведу, куда захотите, и все-все сделаю! Мужики, только не убивайте – я ведь свой, наш, советский!

– Советский, говоришь? – мрачно усмехнулся Прохоров, сидевший у стола. – Ну, давай, проверим! Карту понимаешь? Ну-ка, подскажи мне, где тут у фрицев посты на дорогах, где что. А там и посмотрим, наш ты или совсем даже наоборот.

– В картах этих я не очень, но попробую, – мужчина присмотрелся и уже через минуту уверенно ткнул пальцем в бумагу: – Мы сейчас вот здесь, правильно?

– Правильно, – в голосе лейтенанта мелькнула искра интереса. – Дальше что скажешь?

– Вот здесь, в деревне, гарнизон стоит – около батальона. Пушки, пулеметы – как положено по ихнему штату. Мотоциклы, шесть грузовиков, три бронетранспортера с крупнокалиберными пулеметами. Дальше… Вот здесь на дороге пост, потом вот тут и… да, здесь вот. В Осиновке наша рота, в смысле полицейская. Три пулемета, винтовки, у командиров отделений – автоматы. Так, что еще? А, на дороге к станции еще один пост контрольно-пропускной – там фельджандармерия немецкая всеми делами заправляет. Во-от.

– Я в ваших картах ничего не понимаю, но врет он, – неожиданно подала голос Надежда. – Полицаи наши ни в какой не в Осиновке, а в Родионовке – деревня такая, километров пять отсюда будет.

– Значит, врешь ты нам, дорогой мой, – Прохоров широко улыбнулся, но от этой улыбки повеяло таким нехорошим холодом, что полицай испуганно заморгал, сжался и втянул голову в плечи, на глазах становясь меньше ростом. – А врать своим не надо бы – нехорошо это.

– А ему не привыкать – врать, – Миронов все это время намеренно поворачивался к пленнику спиной, делая вид, что внимательно наблюдает за улицей. Сейчас Алексей повернулся к полицаю лицом и без тени улыбки сказал: – Ну, здравствуй, Серый! Теперь понятно, куда ты «без вести пропал». Что, у немцев хлеб вкуснее, а шнапс крепче? Командир, это Серый, уголовник, который меня еще в штрафной роте со своими корешами пришить хотел. Корешей его в бою фрицы поубивали. А эта сука как-то вывернулась! Все, пахан, думаю, отбегался ты…

Глава 14. Октябрь 1943 года. Чернорабочие войны

– Ну, что скажешь, советский ты наш? – тоном, не обещавшим Серому ничего хорошего, сухо поинтересовался Прохоров. – Как там тебя: белый? серый?

– Врет она все, братцы! – полицай в поисках сочувствия жадно всматривался в сумрачно-равнодушные лица разведчиков и, давясь словами, снова начал рассказывать, как попал в плен, как под угрозой расстрела надел полицейскую форму, как трогательно заботился о детишках вдовой Надежды. – Ну, скажи же ты им, Надюха, а? Разве я когда обидел тебя чем? Или ребятишек твоих? Товарищи, ведь любовь у нас с ней! Я на ней жениться хотел! Так неужели детушек безвинных осиротите?

– Любовь, говоришь? – бесцветным голосом вдруг спросила Надежда. – А ты у меня согласия хоть раз спросил, полюбовничек? А за консервы твои я с тобой в расчете – сколько ты поизмывался надо мной, да сколько той самогонки выжрал с дружками. Про любовь он заговорил… Да будь ты проклят с такой любовью! Кабы не ребятишки, я б тебя, козла вонючего, сама бы сожгла – и избу б не пожалела.

– Ах ты, подстилка старая! Вон, значит, как заговорила… – Лицо Серого вдруг перекосилось от злобы, а в глазах полыхнула лютая ненависть пополам с тоской. – Сука неблагодарная! Надо было тебя вместе с твоими ублюдками, как и других прочих, – в ров или в сарае живьем сжечь! Что смотрите, падлы?! Поймали Серого, довольны? Но погодите, еще не вечер – и вы свою пулю получите. Все получите, ни один не уйдет! А ты, сука, жди теперь и дрожи – за меня есть кому отомстить! И смерть твоя будет страшная: ползать будешь, как свинья, визжать будешь и о смерти умолять!

– Что ж ты с женщиной так невежливо? – Прохоров без замаха, неуловимо быстрым движением ударил полицая в лицо – жестко ударил, намеренно разбивая в кровь губы и нос. С равнодушной брезгливостью наблюдая, как уголовник, хлюпая кровью и подвывая, приплясывает от боли и страха, сказал: – Ну, вот так уже лучше. Ты сопли свои поганые подбери и молчи – чуть дольше проживешь. Дукин, тащи-ка его в сарай! Не надо ребятишкам такое кино видеть.

– Что вы со мной… делать хотите? – шлепая разбитыми губами, сдавленно просипел Серый, но Дукин договорить полицаю не дал – сгреб и силой выволок слабо упиравшегося уголовника из избы.

– Дело, конечно, ваше, – подала голос хозяйка, – но их ведь искать начнут – и полицаи, и немцы. Так сразу ко мне и пожалуют. Тогда и мне, и ребятам моим сразу конец – повесят или сожгут! А идти нам отсюда некуда – кому мы где нужны…

– Никого они не найдут, – уверенно ответил лейтенант, – это я тебе обещаю! Все чисто сделаем – ни одной травинки кровяной не останется. Трупы в лес завезем и в болотине утопим. Лошадь бросим, она домой вернется. А пропажу полицаев на партизан спишут. Есть же у вас тут где хоть маленькие отряды?

– Да разговоры ходят, но сама не видела никогда, – нерешительно ответила Надежда и с сомнением покачала головой: – Ой, боюсь я, не быть добру!

– Волков бояться, хозяюшка, – в лес не ходить! – Прохоров подбадривающе подмигнул женщине и деловито распорядился: – Все за мной! Ганевич, Ахатов – в охранение! Миронов – со мной!

Дукин особо мудрить не стал – привязал Серого к столбу, подпиравшему ветхую крышу сарая, некогда бывшего сеновалом. Уголовник встретил лейтенанта и Миронова взглядом, в котором одновременно смешались и страх, и ненависть, и робкая надежда на то, что разведчики передумают и все еще может закончиться благополучно.

– Дукин, выйди! – Прохоров, не обращая внимания на тихо поскуливающего пленника, требовательно посмотрел на Алексея: – Рядовой Миронов, перед вами стоит враг. По законам военного времени предатель и полицай Серый приговаривается к высшей мере – к смертной казни! Приказываю приговор привести в исполнение!

Алексей, темнея лицом, неуверенно сдернул с плеча ремень автомата и передернул затвор.

– Ты что, стрелять собрался? Совсем сдурел – хочешь всю округу на ноги поднять? – сухо спросил Прохоров, хлопая ладонью по стволу мироновского ППС.

– А как тогда? – растерянно посмотрел на командира Алексей.

– Как, как… Кверху каком, вот как! – разозлился лейтенант и коротко приказал: – Ножом его кончай!

– Товарищ лейтенант, нельзя же, наверное, так, – неуверенно пожал плечами Миронов. – Он же вроде как военнопленный, да еще и связанный…

– Военнопленный – это солдат вражеской армии, захваченный с оружием в руках, – сузив глаза и бледнея от злости, сквозь зубы процедил Прохоров. – Или добровольно сдавшийся. А эта тварь не военнопленный, а предатель Родины, трус и последний гад! Прикажешь тут трибуну поставить и судить его по всем правилам? Может, еще и оркестр военный, а? Вот что, боец, мне тут гимназисты и истерички с нервами не нужны, понял?! Мне волкодавы нужны! Чтоб грызть любую фашистскую падлу на раз, а не антимонии разводить! Вот такая тебе моя политинформация. Кончай этого гада – у нас еще дел невпроворот… Утри сопли и доставай нож! В шею не бей – кровь саданет так, что весь сарай угваздаем, а нам лишние следы ни к чему. Под вздох бей – так оно и проще, и надежнее!

– Люди вы или кто? Что ж вы меня, как свинью, колоть собираетесь? – потерянно сказал Серый, глядя себе под ноги. – Советы он дает… Я ж какой-никакой, а человек!

– Человек?! – лейтенант дернул шеей и яростно ощерился. – Это ты человек? Да ты клоп вонючий, дерьма куриного кусок, а не человек! Такие, как ты, хуже любого скота! От лошадей и коров ничего кроме пользы, а вы? Жрете, пьете, баб тискаете… Ты за всю свою жизнь поганую хотя бы на кусок хлеба своими руками заработал, падла?! Да у тебя даже имени нормального нет – только кличка собачья. А туда же – человек он! Все. Кончай его!

«Прав лейтенант – тряпка ты, Леха Миронов! – собираясь с духом, мысленно ругал себя Алексей. – Вон, сердце как у воробья колотится и ладони холодеют. А перед тобой и в самом деле не человек – зверь это бешеный. Вот такие же, как он, жену старшины Хоменко и Ольгу, дочку, в таком же, наверное, сарае сожгли. Живьем сожгли! Они кричали, а твари эсэсовские и полицаи их из огнеметов… Старшина, я все сделаю! Сейчас сделаю… Сейчас!»

Миронов, до боли сжав зубы, шагнул вплотную к Серому, левой рукой крепко ухватил полицая за плечо, а правой, с зажатым в кулаке ножом, резко ударил приговоренного врага под ложечку. Мелькнула нелепая мысль, что не попал – настолько легко клинок пробил одежду и вошел в тело. Серый дернулся, как-то странно хакнул, и Алексей тут же почувствовал, как под левой рукой потяжелело и медленно обвисло чужое тело. Стараясь не смотреть жертве в лицо, выдернул нож и посмотрел на клинок – сталь была окрашена яркими разводами алого цвета.

– Вот и молодец! На-ка, хлебни – тебе сейчас полезно, – Прохоров протянул Алексею флягу. Миронов машинально сделал большой глоток, задохнулся, на глазах выступили слезы – спирт во фляге лейтенанта был неразбавленный. – Ты выдыхай, выдыхай… Ты все сделал правильно, даже и не думай, понял! Эх, Леха, Леха, мягкое еще у тебя сердце, а для войны надо, чтоб как сталь, как камень! Ты вот вроде и повидал уже немало, а все равно нет в тебе жесткости настоящей, мужичьей, понимаешь? Ты просто пойми и запомни: мы ведь не генералы, что в штабах сидят, в карту чистеньким пальцем тычут и чаи с коньяками попивают. У них своя работа, а у нас – своя. Мы простые чернорабочие на этой войне! Это нам достанется вся кровь, пот, грязь и дерьмо, вся пахота черная. Ну, работа наша такая! И я хочу быть в каждом из вас уверен, как в себе самом, понимаешь? Мы все – это один кулак! Крепкий и надежный… Ну, полегчало чуток?

– А вы вот так каждого… проверяете? – понимая, что лейтенант кругом прав, через силу выдавил Алексей.

– Да ты сдурел, парень! – Прохоров вдруг легко рассмеялся и хлопнул Миронова по плечу. – Где ж я вам столько полицаев возьму? Считай, что тебе просто повезло – редко кому выпадает случай вот так проверить себя на «смогу – не смогу».

– А если бы я… не смог? – нетрезво усмехаясь, спросил Лешка.

– Тогда вылетел бы из моего взвода и отправился в обычную пехоту! – уже совершенно серьезно ответил Прохоров. – Я же ясно сказал: гнилые гимназисты мне не нужны! Все, некогда нам разговоры пустые говорить – надо убираться отсюда. Дукин! Дукин, ко мне!

Дверь сарая скрипнула и в проеме появилась темная фигура. Бросив мимолетный взгляд на лежавший на земляном полу труп, Дукин буркнул что-то вроде «да тут я!» и вопросительно посмотрел на командира.

– Грузите гадов на телегу – сейчас поедем! – распорядился Прохоров. – Да прикройте их рогожей какой-нибудь или сеном. Я сейчас с хозяйкой парой слов перекинусь и приду. А вы пока все приберите – и во дворе, и здесь. Чтоб ни мусоринки лишней не осталось, понял?!

– Так точно, командир, все сделаем в лучшем виде! – без видимого усилия взваливая на плечо труп Серого, заверил лейтенанта Дукин.

Пока разведчики грузили на телегу и маскировали трупы полицаев, Прохоров подробно расспрашивал Надежду, каким путем удобнее и безопаснее добраться до станции и как отыскать там нужного человека.

– Тебе, конечно, было бы лучше исчезнуть вместе с ребятишками на недельку, – уже прощаясь, чуть виноватым тоном сказал лейтенант, – но ты говоришь, некуда вам… Ты уж прости, что так получилось. Если спросят, мол, не были ли они у тебя, скажи так: были, самогонки взяли и дальше поехали. А куда, мол, и знать не знаю! Трупы никто не найдет – это я тебе обещаю! И это… там, в сенях, на сундуке старом ребята вам кое-что из продуктов оставили – хлеб, консервы. Ты их подальше прибери – мало ли кто чужой увидит, расспросы начнутся, то-се… Спасибо тебе! И прощай – вряд ли когда свидимся…

– Прощай, и храни вас Господь, – Надежда вдруг всплеснула руками и метнулась куда-то за печку. Тут же вернулась и, слабо улыбаясь, протянула лейтенанту немецкую, обтянутую сукном флягу: – Гостинец вам – выпьете когда с устатку, да меня вспомянете. Ты не сомневайся – хорошая, сама гнала. Ну, беги, беги – вон твои ждут уже…

Прохоров торопливо кивнул и выбежал из дома. Через десять минут ничто уже не напоминало о случившемся на хуторе – только из леса доносился затихающий размеренный скрип тележных колес.