Текст книги "Рубеж империи. Дилогия"

Автор книги: Александр Мазин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 55 страниц)

Глава тридцать пятая
Анастасиа. «Завтра»

Анастасиа ответила не сразу. Стайна был прав: именно ее жизнь и смерть зависели от того, как поведет себя на суде Алексий. Она рисковала всем. И она очень хорошо знала, как мстительны люди. Она действительно заманила Алексия в ловушку. По приказу мужа, но еще и потому что ей так хотелось хоть немного побыть с ним. И она, глупая, почему-то надеялась, что Алексий сумеет спасти и себя, и ее. Он казался ей таким… Настоящим любимцем богов. Почему она не предупредила его? Не потому ли, что обо всем забыла, оказавшись в его объятиях? Теперь его ждет страшная смерть. И она в этом виновата. Наверное, она должна разделить его судьбу. Хочет ли он ее смерти? Хочет ли она умереть?

Их глаза встретились…

«Помоги мне, Господи!» – Анастасиа в какой-то миг почувствовала себя так, словно она и Алексий возлежат в атриуме ее домика (чей он теперь?), в далекой Антиохии, у маленького мраморного бассейна, который кажется пустым – настолько прозрачна вода в нем… Только они вдвоем…

– Что ты бормочешь, Стайса? – недовольно проворчал Стайна. – Громче!

– Завтра, – чуть слышно проговорила женщина.

– Громче! – рявкнул Стайна.

Анастасиа знала, что он не хочет убивать Алексия сейчас. Алексий – дружинник Одохара. Одохар может спросить: «Почему ты казнил моего дружинника без моего ведома? Если он виноват, как ты говоришь, почему ты не захотел, чтобы и я услышал от него о его вине?» Нет, Стайне нужно, чтобы тинг осудил Аласейю, Одохарова дружинника, того самого небесного героя, с которым Одохар так накрепко связал удачу будущего великого похода. Позорная казнь Аласейи станет смертельным ударом для того, что намерен сделать Одохар. После этого мало кто захочет пойти за риксом в великий поход. Именно такого исхода желал Стайна. И Анастасиа должна была желать того же. Разве не для этого она живет среди грубых варваров?

Стайна знал, что его тиви знает его намерения. И он был уверен: она не посмеет сказать «сейчас». Разве он – не ее господин? Разве его планы не стоят того риска, которому подвергнется ее жизнь? Там более, Стайна уверен, что Аласейа глуп. Дважды угодил в одну и ту же ловушку. А глупцом управлять легко.

Анастасиа понимала, что Алексий не глуп. Он просто думает по-другому. Но она знала мужчин и увидела у него в глазах то, что искала: он – настоящий мужчина и не станет мстить женщине. И еще – его имя. Имя, которое на ее родном языке означает «защитник»…

– Я разделю с ним его судьбу, какой бы она ни была… – прошептала Анастасиа по-гречески. И добавила громко, на языке варваров: – Завтра. Не сегодня.

– Хорошо. – Стайна сделал знак Хвитсу, который стоял позади Алексия.

Тот снял с пояса мешочек с песком, наклонился и ударил лежащего по голове. Алексий обмяк.

Вчетвером охранники ее мужа подняли Алексия и закинули его на лошадь. Они увезут его в усадьбу. Там есть яма, куда сажают тех, кто ослушался Стайну. Та самая, которой господин грозил Анастасии. Они бросят Аласейю в яму, но сначала, возможно, будут бить его плетью, чтобы красивое тело Аласейи покрылось рубцами, а дух его ослабел. Завтра, когда избитый, перепачканный нечистотами Алексий предстанет перед тингом, никто не увидит в нем небесного героя. Стайна добьется своего, как добивался всегда. И Анастасиа будет по-прежнему служить ему, потому что таков закон мира. Ах, как хотелось Анастасии перерезать заплывшее тремя подбородками горло своего господина! Но она не смела.

Глава тридцать шестая
Книва. «Ты крепок, сын Фретилы»

Книва очнулся и сразу понял, где он, хотя вокруг было темно. На корабле он был. Слышно было, как снаружи у бортов плескалась вода. Темно и душно. Книва лежал на боку, и бок у Книвы намок. Оттого, что лежал он на дне, под палубным настилом. И еще сверху что-то лежало. Рот Книвы был забит тряпкой и сверху еще одной тряпкой обвязан, чтоб Книва языком кляп не вытолкнул.

Книва лежал. Долго. Потом сверху голоса донеслись. Приглушенные, слов не разобрать. Книва забился, замычал… Без толку. То ли не услышали Книву, то ли не захотели услышать.

Корабль сильно качнуло. За бортом заплескало веселей… И сразу запела, заскреблась о днище вода. Поплыли. Книва догадывался, зачем его увозят. И было ему страшно. И очень обидно. Да и умирать совсем не хотелось. Тем более, так умирать. И еще он боялся, что не сумеет принять смерть как воин, когда начнут пытать его герулы.

Совсем недолго плыли. Скоро корабль тряхнуло, внизу зашуршало, и Книва понял, что днище скользит по песку. А через некоторое время над ним завозились, что-то тяжелое разбрасывая, – и сквозь решетку настила проник свет. Тусклый. Уже вечер. Или утро?

Двое подняли решетку. Двое герулов. Те самые. Молча подхватили Книву, подняли и через борт перекинули. Книва в воду упал, погрузился с головой, подумал: лучше бы утонуть… Но утонуть не успел. Третий герул его из воды на песок выволок. Кляп изо рта вынул, дал откашляться.

От носа корабля канат шел – к толстому дереву. Книву к этому канату привязали. Как будто он мог куда-то сбежать, связанный. Он сообразил уже, что герулы через реку переправились и еще вниз по течению отошли.

Лежал Книва на песке, а герулы тем временем костер развели, стали уху варить. От запаха у Книвы полон рот слюны набежал.

Но не стали герулы Книву кормить. Поели и сидели у костра, темноты дожидаясь. Известно, ночью люди слабее делаются, значит, и спрос вести ночью лучше.

Стемнело. В камышах лягушки заквакали. Двое герулов спустились к Книве, подняли, поволокли наверх, к костру.

Рубаху Книвину ножами распороли (жалко, совсем новая рубаха), в костер бросили. Со значением: мол, больше тебе рубаха не понадобится. Потом главный герул тем же ножом по Книвиной груди провел, кровь пустил, и сказал:

– Расскажешь нам все, гревтунг, мучить не будем. Просто убьем.

Книва молчал. На костер смотрел. В костре много угольев было. Для Книвы эти уголья. Но вспомнил Книва, как на капище бог с ним разговаривал, вспомнил, как бог Аласейи Книву хранить обещал, и понял, что не даст бог герулам убить Книву. Что испытывает его бог через герулов: крепок ли Книва? Готов ли великую славу вместить?

Поэтому совсем перестал бояться Книва, ничего герулу не сказал, только усмехнулся чуть-чуть. Так и смотрел, усмехаясь, как другой герул уголья из костра выгребает, а третий обувку с Книвы стягивает…

Не обманул бог Книву. Помог. Увидел Книва, как между деревьев тень мелькнула. Герулы тени не увидели. Заняты были. А главный только на Книву смотрел: слабину искал.

«Ищи, ищи, – подумал Книва, улыбаясь злорадно. – Сейчас бог тебя…»

Но это был не бог. Это был еще один герул. Книва его только по зеленым щекам и узнал, потому что все лицо у герула было черным размалевано. Здоровенный герул, с хорошим длинным мечом в одной руке и маленьким кулачным щитом – в другой. Стоял, зубы скаля, пока те герулы, что Книву похитили, уголья кучкой сгребали, а когда один уж собрался ноги Книвы на эти уголья поставить, размалеванный громко откашлялся.

Эти трое аж подпрыгнули, хотели к оружию кинуться, да размалеванный не дал. Одного сразу насмерть зарубил, второго щитом по голове ударил, а третьего, главного, ногой в грудь пнул, отчего тот прямо в костер спиной упал, но тут же, через голову перевернувшись, вскочил… И из лесу еще один герул появился. Еще больше размалеванного. Схватил сородича своего и к себе прижал. Да так, что даже Книва услыхал, как у того ребра хрустнули. Но старший герул был настоящий воин, не сдался, а схватился за нож. Только сила есть сила. Огромный перенял руку, сдавил так, будто не пальцы у него, а челюсти волчьи. Затем вынул из пальцев Книвина пытальщика нож, руку его к березовому стволу прижал и пришпилил к дереву, вогнав отнятый нож в запястье, точно между костями. Да так все красиво большой герул сделал: не спеша, спокойно. Словно не со взрослым воином, а с малым ребенком управлялся. Но похитивший Книву герул тоже красиво себя вел: даже не вскрикнул, когда лезвие руку просекло.

– Скулди! – бросил он, уставясь на первого размалеванного. – Так и знал, что это ты, барсучья отрыжка!

У Книвы сердце прыгнуло от радости. Как же он раньше Скулди не узнал! И Кумунда! Тут же пришла посторонняя мысль: как он силен, этот Кумунд! Скрутил столь сильного мужа, как мальчишку! А Аласейа Кумунда, как мальчишку, по земле валял! Сколь же велика сила Аласейи!

– Гляди, Скулди! – с угрозой прорычал герул. – Узнает Комозик, что ты его родича…

– А откуда он узнает? – удивился Скулди. – Думаешь, он скажет? – кивнул в сторону Книвы. – Так он не скажет, верно, парень? – Скулди подмигнул Книве: жуткая гримаса получилась. Хоть и знал Книва, что друг ему Скулди, а внутрь неприятный холод проник. А ведь не испугался Книва, даже когда его жечь собирались.

– Видишь, он не скажет! – засмеялся Скулди. И Кумунд тоже засмеялся басом. Будто пустую бочку покатили.

– Или ты думаешь, этот скажет? – Скулди ухватил и поднял с земли оглушенного герула. Тот неуверенно задвигался, но глаза мутные остались…

– Так и он ничего не скажет Комозику, может, его дух скажет? – Скулди быстрым движением вогнал меч между ребрами сородича. Точно в сердце. – Как думаешь, Кумунд, придет его дух к Комозику?

– Не-а, – пробасил Кумунд. – Его ромлянское золото сразу в хель утянет.

Скулди одобрительно кивнул, присел около Книвы, перерезал веревки.

– А ты крепок, сын Фретилы, – уронил он одобрительно. – Помнишь, Кумунд? Этот ромлянский прихвостень его уже на угли ставил, а он все равно им зубы показывал. Хороша у Фретилы кровь! Если Алексия убьют, я его квено за себя возьму!

– Не будет этого, – буркнул Книва, растирая руки. – Рагнасвинта тогда вместе с мужем на костер пойдет. Только не убьют Аласейю.

– Я тоже так думаю, – кивнул Скулди. – Ну ладно, некогда нам разговоры разговаривать. Надо дело делать. Кумунд…

Тут пришпиленный к березе герул рванулся изо всех сил. Но вырвать руку из пальцев Кумунда не смог. Зато вырвал нож из дерева приколотой рукой. Большого мужества герул оказался. Только не помогло ему это. Кумунд ударил его кулаком в живот, и герула свернуло пополам.

Скулди приблизился к нему, сдернул с его головы ремешок, который волосы удерживал, и перетянул выше локтя проколотую руку.

– Обдери его, – бросил он Кумунду. Так, словно речь шла о поросенке. – А ты (это уже Книве) рассказывай. Только покороче, а то знаю вас, гревтунгов: как начнете, так хорошо, если к зиме конец виден станет.

Хотел ему Книва ответить о гревтунгах… Да вспомнил, что спас его Скулди. Простил герулу глупые слова Книва и начал говорить. Когда он дошел до свертка, Скулди тут же встал и принялся потрошить мешки, сложенные у костра. Нашел, развязал. Внутри оказалась скрученная в трубку тонкая кожа, испещренная загадочными рунами.

Скулди присел у костра, послание изучая. То, что это послание, а не амулет, было сразу понятно. На амулетах столько рун писать не нужно.

– Эллинские, – наконец сказал он.

– Что говорят? – жадно спросил Книва.

Скулди пожал плечами.

– Я их речь понимаю, а вот руны… Ничего, этот скажет, – кивнул на герула, которого Кумунд уже раздел и крепко привязал к дереву.

– Ничего я тебе не скажу! – яростно прохрипел герул.

– А ты как думаешь? – спросил Скулди Книву.

– Не скажет, – уверенно ответил тот.

– А я думаю: скажет, – заметил Скулди, поднимаясь. – Я, когда ромлянам служил, частенько одному человеку помогал. Который для ромлянского рикса языки развязывал. Великий искусник был сей человек. Не было такого, чтоб у него пленник не заговорил. Многому я у него научился. Поди ближе, Книва, поучись тоже. Брата твоего старшего, Агилмунда, я тому искусству научил, и тебя тоже учить буду. Понравился ты мне. Молодец!

Глава тридцать седьмая
Агилмунд. Бабушка

– Агилмунд! – громко крикнули с площади. – К тебе бабушка!

Десятник высунул голову из окна.

Несколько дружинников развели костер прямо на площади, рядом с дружинным домом, и варили похлебку. Около них отирались мальчишки и пара девок. Девки были незнакомые. Видать, их родичи на тинг привезли: женихов поискать.

– Какая такая бабушка? – гаркнул Агилмунд.

– Твоя, чья еще! – Троих молодых из десятка Ахвизры вопрос Агилмунда очень развеселил.

Но сын Фретилы уже приметил неподалеку горбатенькую старушку. Очень похожую издали на бабушку Стилихо, которая в квеманский набег в Хундилиной избе сгорела. А из Агилмундовых бабушек одна жива была, да ростом и телом побольше – мать Брунегильда в нее пошла. А вторая уж двадцать зим как померла. Агилмунд же тогда сам мал был, и потому та бабушка ему тоже большой казалась. А она, выходит, махонькая…

– Иду! – крикнул Агилмунд.

Не из тех он был, кто испугается духа. Тем более, духа собственной бабушки.

Разговор «бабушки» с внуком оказался недолгим. И, вернувшись в дом, Агилмунд первым делом натянул поддевку, а на поддевку – кожаный жилет с железными бляшками. Поверх нацепил широченный боевой пояс с мечом, сунул в петли пару метательных ножей.

– Уходишь? – лениво осведомился Ахвизра.

– Да, – кивнул Агилмунд. – И ты тоже.

– Куда это? – У Ахвизры не было ни малейшего желания куда-то идти этой ночью. Завтра – тинг. А перед тингом лучше хорошенько выспаться. Мало ли что…

– Бабушка ко мне приходила…

– Да-а? – удивился Ахвизра. – А я думал: мои шутят.

– Нет. – Агилмунд присел около растянувшегося на лавке Ахвизры. Ножны его меча негромко звякнули. – Да только бабушка – не моя. Так что мы с тобой, Ахвизра, сейчас наведаемся в одно место. И немного повеселимся.

– Да? – Ахвизра оживился. – К девкам?

– Стал бы я для девок всю эту сбрую надевать? – фыркнул Агилмунд.

– А почему нет?

– В такую жару!

– Тоже верно. – Ахвизра сел. – Дело спешное?

– Верхами за полночи обернемся, если хорошо выйдет.

– Кого еще взять? – Ахвизра уже обувался.

– Сами управимся. Я только Сигисбарна прихвачу. Пусть учится. Сигисбарн! – гаркнул Агилмунд. – Эй, ты! Ну-ка найди мне Сигисбарна.

– Ага. – Ахвизра затянул шнурок куртки. – Одохару сказать надо?

– Нет. Не до нас ему. Он с полудня со старейшинами заперся.

– Так и сидят? – удивился Ахвизра. – Ну ладно, пойду седлаться.

Вопросов он больше задавать не стал. Все, что требуется, Агилмунд расскажет по дороге.

Ворота этой ночью не запирались: тинг. Три всадника беспрепятственно покинули бург. Они объехали стороной большую поляну, где стояли шатры тех, у кого у бурге не было родни или кто не захотел в такую теплую ночь ютиться под крышей. Когда огни костров остались позади, всадники прибавили ходу: дорога позволяла.

– Ну, – сказал Ахвизра, поравнявшись с побратимом. – Рассказывай, что у нас за веселье будет?

* * *

Скулди не сумел узнать, что написано в послании. Не потому, что не умел спрашивать. Нет, спрашивать он умел. Увидел Книва: многому научился Скулди у того ромлянина. Лунный серп за деревья уплыть не успел, а пленник уже болтал, как две девки у колодца. Жаль только, что знал герул совсем немного. Поручено было ему (и уже не в первый раз) взять послание и передать своему родичу, который к ромлянам с товарами пойдет. Не знал он и о том, кто писал. Но знал, что дело – тайное, поэтому проявил осторожность: пустил своих людей вперед, а сам задержался. И увидел Книву.

У Скулди и Кумунда была лодка. Поэтому трех мертвецов сложили на их же корабль, а корабль подожгли. Все трое ведь умерли в бою, с честью. А что один был пленен и заговорил, так у Скулди и межевой камень заговорил бы. Из имущества ничего не взяли. Скулди сказал: хорошо хоть, ни один из убитых с ними в родстве не состоял, очищения не требуется. А вещей им брать все равно нельзя. Книве – можно, но это тоже нехорошо будет, потому что жизнь Книвы сейчас Скулди принадлежит и за все, что Книва сделает, Скулди отвечает.

Это герульский обычай такой. Если герул кому жизнь спас, то спасенный ему – как дитя становится. Герул опекать его должен. Все шиворот-навыворот у этих герулов. А вот у родичей Книвы – все правильно. Если спас кого, то не ты спасенному, а спасенный тебе обязан. И по справедливости должен спасителю подарок сделать. Так что, когда возьмет Книва добычу у ромлян, непременно лучшее Скулди подарит. По своемуобычаю.

Скулди с Кумундом подожгли корабль и оттолкнули от берега. Это было хорошее погребение. Даже лучше, чем развеять пепел над землей. Скулди сказал: если его убьют, он тоже хочет, чтобы его над водой сожгли. И Агилмунда о том попросит, когда спасенного Книву «дарить» ему станет.

Но когда они вернулись в бург, то Агилмунда там не нашли. И Ахвизры. И где они – никто не ведал.

* * *

– Собачки у них две, – прошептал Ахвизра, прислушиваясь. – Бойцовые собачки. Ромлянские.

Месяц только что спрятался – не видно ни зги. И они спрятались – за изгородью, с подветренной стороны. Как раз и ждали, пока луна зайдет.

– Это хорошо, что бойцовые, – заметил Агилмунд.

– Почему? – шепотом спросил Сигисбарн, тиская древко копья.

– Потому что обычная шавка брехать начнет, а бойцовая – кинется.

– И чего? – Сигисбарн никогда раньше не имел дела с ромлянскими псами.

– А ничего, – последовал ответ. – Волк пошустрей будет. Хотя эти – побольше. Ладно, пошли.

Два друга одновременно перемахнули через изгородь, беззвучно приземлились на ноги по ту сторону и бросились вперед. Сигисбарн замешкался, но перебрался через преграду так же бесшумно. Для человека. Собаки, ясное дело, услышали. Топот, рычание, справа-впереди – хрусткий удар топора… Внезапно нечто более темное, чем темнота, совершенно бесшумно возникло перед Сигисбарном. Вспыхнули два красных уголька – и… Сигисбарн принял пса на щит – как удар топора. Сшиб в сторону и тут же, наугад, ткнул копьем. Почувствовал упругое сопротивление – отдернул назад, пока не застряло. И тут же – хруст, короткий визг и тишина. Кто-то, Агилмунд или Ахвизра, подскочил и добил зверя.

Бегом пересекли двор. Впереди возникла громада дома. Изнутри – ни звука.

– Спят, – прошептал Ахвизра.

– Или ждут, – тоже шепотом отозвался Агилмунд. Достал три белых лоскута, один повязал на руку, два других раздал товарищам. Сигисбарн восхитился предусмотрительностью брата.

– Ты – у входа, – велел ему Агилмунд. – Ахвизра, пошли.

Не более чем на ладонь сдвинув шкуры у входа, оба дружинника проскользнули внутрь.

Сигисбарн ожидал криков, звона железа… Но никаких звуков боя не было. Ничего. Время шло… Ничего. Только под крыльцо ежик шмыгнул. Домашний, наверно.

Сигисбарн уже всерьез забеспокоился, когда внутри застучало о кремень кресало и брат его окликнул:

– Заходи!

Боя не было. Была резня. Четверо мужчин и две женщины. Мужчины были из дружины Стайны. Всех прикончили спящими. Только один из мужчин был в одежде. Его, верно, сторожить оставили, а он понадеялся на псов.

– Вояки, – пренебрежительно бросил Ахвизра.

Он отыскал факел, зажег от масляного светильника и вышел во двор.

Яму нашли за домом, быстро нашли. По запаху.

– Аласейа! – наклонившись, позвал Агилмунд.

Внизу заворочались.

– Пошел прочь, козлиное дерьмо! – пробурчали снизу.

– А ведь уйду! – посулил Агилмунд. – А ты так и будешь здесь сидеть.

– Агилмунд? Ты? – Аласейа явно обрадовался. Но тут же добавил: – Тише, услышат.

Ахвизра хихикнул.

– Я духов не боюсь, – сказал Агилмунд. – Сигисбарн, открывай.

Сигисбарн быстренько скатил с решетки валуны, сдвинул ее в сторону и аккуратно опустил вниз лежащий рядом шест с поперечинами.

Аласейа выбрался наружу. Пахло от него, как от свиньи.

– Цел! – Агилмунд звонко шлепнул его по спине.

Аласейа зашипел:

– Легче! Мне вроде ребро сломали…

«Плохо», – подумал Сигисбарн.

Сломанное ребро может что-нибудь внутри проткнуть – и пропал воин.

– Ну-ка стой! – невзирая на протесты, Агилмунд быстро ощупал родича.

– Целы, – сказал он с облегчением. – Иди сполоснись, там бочка у дома. Одежа где твоя?

– Стайновы люди забрали.

– Сигисбарн, иди поищи, – скомандовал Агилмунд. – И ты, Ахвизра, тоже иди. Глянь, чего там взять стоит…

Сигисбарну уходить не хотелось, но Ахвизра подпихнул его в спину: понял, что хочет Агилмунд с родичем с глазу на глаз поговорить.

Аласейа тем временем добрался до бочки, полез внутрь, расплескивая воду, окунулся с удовольствием, аж закряхтел. Агилмунд еще раньше заметил: любит воду Аласейа. Без воды беспокоиться начинает, чесаться. И запах от него гуще становится. Трудно ему зимой будет, когда река замерзнет.

Аласейа высунул голову из бочки.

– Как вы меня нашли? – спросил.

Чудной он все-таки.

– Галка насвистела. – Агилмунд услышал, как в доме что-то опрокинулось, и тут же смех Ахвизры раздался.

– Книва вернулся?

– Книва? – Агилмунд насторожился. – Я не видел.

– Та-ак! – Аласейа рывком выбросил тело из бочки, обрызгав Агилмунда. – Вы верхами?

– Три лошади есть.

– Три?

– Сигисбарн и пробежаться может. – Агилмунд фыркнул.

Но мысленно признал: недодумал. Надо было четвертую лошадь взять.

– Если Книвы нет – это плохо, – сказал Аласейа. – Он за одним человеком пошел. Очень подозрительным. Так что давайте-ка вы с Ахвизрой обратно в бург, а мы тут как-нибудь с Сигисбарном сами…

– Нет, – отрезал Агилмунд. – Ты говори.

– А что говорить? – Аласейа хмыкнул, мотнул головой, стряхивая воду. – Попался, как рыбка на приманку. Даже и говорить не хочется.

– Рассказывай, – бесстрастно произнес Агилмунд.

И Аласейа рассказал.

– Лучше бы ты ее просто убил, – выслушав, заметил сын Фретилы. – Тогда бы заплатили виру, и все. За тиви вира небольшая положена. А за насилие – много хуже.

– Интересные у вас законы… – пробурчал Аласейа.

– Наши законы – от пращуров, – строго ответил Агилмунд. – За такое – лошадьми разметать. Всегда так было. И правильно.

– Да она сама…

– Сама – и того хуже. Жену и новую завести можно, а каково узнать, что сын твой – и не твой вовсе.

– Нет, ну какая дрянь… – пробормотал Аласейа.

– Не ругай ее, – сказал Агилмунд мрачно. – Это она мне сказала, где ты.

– Она?! – Аласейа аж подпрыгнул, схватил Агилмунда за плечи. – Она сказала? Где она, Агилмунд? Что с ней?

– У Стайны в доме, где ж ей быть в такой час, – проворчал Агилмунд.

– Бес! Как я хочу ее видеть… – пробормотал Аласейа.

Вот дурной!

– Ты беса не зови, – предостерег Агилмунд. – Не то придет. А Стайсу свою ты увидишь. Завтра на тинге. Когда тебя судить будут.

– Но… Почему судить? Вы что, меня тут оставите?

«Точно дурной, – подумал Агилмунд. – Или его так крепко по голове стукнули, что все перемешалось? Ну и народ у них в Байконуре! Каково их риксу с такими? Хотя у них и рикс, должно быть, такой же. Сильно, знать, им боги благоволят и удачи им отмеряют полные возы. Не то давно пожгли бы враги их Байконур».

– Не оставим тебя, Аласейа, – сказал вслух. – Если б оставили, Стайна, может, тебя на тинг и не поволок бы. Сам прикончил.

– Вот уж нет. Он же сам меня на тинге и судить собирается.

В доме опять что-то грохнуло.

– Шевелись там! – сердито крикнул Агилмунд. – На тинге судить, говоришь? Вот как?

Из дома появились Ахвизра с Сигисбарном. С полными мешками. Под мышкой у Сигисбарна – Аласейева одежда.

– А нож мой? – спросил Аласейа.

– Нету. – Ахвизра попытался развести руками, да мешки мешали.

– Ну-ка дайте глянуть… – Агилмунд решительно высыпал добычу.

Пока Аласейа одевался, сын Фретилы быстро отобрал то, что можно было признать как Стайново, и велел отнести в дом.

Затем щедро плеснул маслом на крыльцо, бросил факел. Пламя медленно поползло по перильцам. Сырое дерево.

– Уходим, – скомандовал Агилмунд.

– Нет, погоди! – вмешался Аласейа. – Хочешь, чтобы никто не догадался, что вы меня выручили?

– Хочу. – Агилмунд поглядел на Аласейю. У того в глазах металось лижущее крыльцо пламя. А лицо сияло. Вспомнил Агилмунд, что дивно хитроумен бывает Аласейа. Хотя иной раз – дурнее мальчишки Книвы.

Аласейа бросился в дом, выволок наружу одного из Стайновых людей, принялся вытряхивать из одежды.

Пламя наконец поднялось, поползло по стене, добралось до соломенной крыши и сразу взметнулось ввысь.

Аласейа, ободрав убитого, свернул одежду в ком и метнул в огонь. Ухватил мертвеца за руки, поволок, споткнулся, едва не упал. Ахвизра тут же подскочил, помог. Интересно было Ахвизре, что Аласейа задумал.

Вдвоем они дотащили мертвеца до ямы, в которой Аласейа сидел, уронили вниз, лица в сторону отворачивая. Потому что близко от дома была яма и жар от огня сильный был.

Аласейа к амбару кинулся, охапку сена приволок, швырнул между ямой и домом, потом еще одну. Жердей сверху накидал, так, чтобы яму прикрыли. Большую кучу накидал: Ахвизра с Сигисбарном ему помогали. Занялось все быстро. Будто погребальный костер над поганой ямой разожгли.

Аласейа встал рядом с Агилмундом, дышал тяжело, но доволен был сверх меры. А Сигисбарн еще не понял, что Аласейа задумал. Сообразил, только когда Ахвизра сказал:

– Стайнов-то прихвостень статью – точь-в-точь Аласейа.

Дом пылал так ярко, что светло вокруг стало, как днем.

Тут до Сигисбарна дошло. Засмеялся Сигисбарн, а Агилмундов взгляд на мертвого пса упал. Схватил Агилмунд дохлого пса за ноги, раскрутил и тоже в огонь швырнул, а Ахвизра – второго.

Ничего не скажешь, хитер Аласейа. Приедет утром Стайна, а вместо дома – пепелище жаром пышет. Даже если и вытащит Стайна из ямы, из-под угольев обгорелый труп, пусть-ка догадается, что не Аласейа это.

Хорошо задумано, однако поспешить надо. Беспокойно на сердце у Агилмунда: как бы с Книвой тоже беды не случилось!